Мышка

      Я думала, что жизнь вошла в колею — расхлябанную и кривую, но всё же. Я, разумеется, ошибалась, ведь ничто не может быть так просто в мире, где твоя жизнь стоит меньше, чем что-либо ещё, а понятие «своё мнение и права у ребёнка» не существует. И мне показали это настолько ясно, что всё, что было ранее, показалось пустячной мелочью; так, лёгкими неприятностями, на которые и внимание обращать не нужно.

***

      Прошло два месяца с моего переселения в приют. Началась зима, и всё покрылось тонким слоем белого снега, который, впрочем, быстро посерел и превратился в противную грязь. В спальных было холодно, и все старались задерживаться в школе или на кухне, если могли — только те помещения, в которых обитал персонал, нормально отпаливались. Приют начали украшать к Рождеству, но я сильно сомневалась, что нам перепадёт что-то кроме чуть более богатого ужина, но и то хорошо.       Еда здесь была ужасной, однообразной и никогда — тёплой. Завтрак готовился рано утром или поздно вечером, после чего оставался остывать, обед из остатков завтрака, смешанным с чем-то новым — тоже, а ужин готовился за несколько часов до своего начала, и потому, соответственно, успевал остыть. Первые недели две я просто не могла съесть больше нескольких ложек, потому что отвращение подкатывало к горлу вместе с тем, что я уже успела проглотить, а выплюнуть всё обратно не хотелось. Впрочем, и по прошествии времени всё не сильно изменилось. Я знала, что так нельзя, что мне нужны силы, но ничего не могла с собой поделать — даже в больнице кормили не в пример лучше, и в прошлой жизни я была пусть и не слишком привередлива, но всё же есть еду, которая была ужином, стала завтраком, превратилась в обед, вновь стала ужином и переродилась в завтрак… Ну, это было мерзко. Конечно, для выживания нужно было забыть о гордости и обо всём остальном, но… Я не могла заставить себя окончательно уподобиться зверю, что сделает всё, следуя инстинктам, лишь бы выжить. Пусть тело выло от такого небрежного отношения, пусть кожа обтягивала кости слишком сильно, но разум отказывался.       Однако зима в приюте, пусть и городском, пусть и не в Средневековье — событие не самое простое и далеко не радостное. Зима только началась, но четырнадцать человек из восьмидесяти уже слегли с простудой и воспалением лёгких, и одна маленькая девочка уже умерла. Когда её худое и безвольное тело вынесли, завёрнутое в саван, и закопали на кладбище даже без гроба, я чуть не перешагнула за грань безумия, утонув в панической истерике. Я знала эту девочку — Мария, в честь приюта, пять лет, комната номер семь в коридоре напротив нашего — но мне было откровенно плевать на неё. Я просто… Просто не верила, что могу, действительно, блять, могу, оказаться на её месте. Похороненная — нет, просто закопанная — в каком-то свободном уголке местного кладбища, в могилке без надгробия. Куда никто не будет носить цветы — даже не придёт. Может, люди, приходящие навестить своих родственников, кинут безразличный взгляд на холмик поросшей сорняками земли, да и всё на этом.       И меня пугало то, что для всех это — норма. Обыденность, неприятная, потому что приносит лишние расходы и хлопоты, но привычная. Почти такая же, как еженедельные походы в церковь. И я, пусть и заботилась и переживала лишь о себе, не могла этого понять. И ладно дети, ещё не осознающие этого, но взрослые? Мне было страшно находиться среди людей, для которых смерть — лишь строчка расходов на отпевание души, сокращение бюджета на еду и освободившаяся койка, на которую можно кого-то переселить.       Мысль, что я могу стать таким же безымянным холмиком, пугала больше, чем что-либо ещё. Страх даже не умереть, а исчезнуть. И я… Просто приходила к Марии. Каждое воскресенье, после ненавистного похода в церковь — я не была верующей, я не понимала смысла стоять и слушать монотонные проповеди, не понимала смысл молитв. Мне не нравились запахи ладана, свечей и благовоний — от них болела голова. Но это же Англия, шестьдесят девятый — куда ж тут деться! Приходилось ходить, а потом отпрашиваться у мадам и бежать к холмику Марии. Я назвала его — холмик — Машей и просто стояла рядом с ним, пока не позовут. Я не могла бы ничего сказать, даже если бы захотела, но и не приходить тоже не могла. Хотелось верить — а я ещё умею это делать?.. — что кто-нибудь придёт и ко мне.              Но всё это была лишь лирика и то, что не давало покоя по ночам и в любую свободную минуту, а мне нужно было находиться здесь и сейчас — так как близился конец года, учительница — старая и не шибко приятная женщина — оглашала наши оценки и результаты. Мне было на них откровенно плевать, потому что я знала, что мне больше половины точно не понадобится, да и сомнений в собственных знаниях не было. Я была уверена в том, что с учёбой у меня всё идеально, но, как оказалось, совсем нет.       — Мисс Грей, — дошла до моей фамилии учительница. — «Превосходно» по всем предметам, кроме Родного Языка, Литературы и Чистописания. По ним — «Неуд»!       Я похолодела. Тихий гомон класса исчез, словно выклбчили звук. Весь мир сузился до повторяющейся фразы и картинки перед глазами: руки, нервно вертящие ручку, карандаш, линейка, ластик, учебник. «Неуд» — значит кол. Не двойка даже, а именно кол. Тут не было оценок по пятибальной шкале, вместо этого существовали «Превосходно», «Отлично», «Хорошо», «Удовлетворительно» и «Неудовлетворительно». Как меня угораздило схватить Неуд по стольким предметам?! Внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Как назло, в нашем классе было всего тринадцать человек, и моя фамилия была последней в списке. А ещё я была единственным человеком, кто получил хотя бы один Неуд — у всех остальных не было такого количества «Превосходно», но всё держалось хотя бы на «Удовлетворительно». А я облажалась. Даже не так — Облажалась. И даже не знала, во что это может вылиться.       — Мисс Грей, почему ваши тетради и записи в таком отвратительном состоянии? Ваш почерк — абсолютное нечитаемое убожество! Ни единой понятной буквы! Вы хоть совесть-то имеете, мисс Грей? А уважение ко мне? — разорялась карга, потрясая несчастной тетрадкой. Кажется, по чистописанию.       А у меня всё плыло перед глазами от страха. Внутренности скрутились в тугой узел, я руки тряслись так, что не заметить было бы невозможно. В ушах стучала кровь, лицо горело от стыда, словно я действительно была маленькой девочкой, которой не плевать на то, что её отчитывают. Я не была маленькой девочкой, и мне было плевать на слова, но не плевать на последствия. Ну, конечно. Почерк. Мой родненький «чистомедицинский» почерк. Самобытный и абсолютно не поддающийся укрощению, он извивался, скакал, «падал» и «взлетал», уменьшался и увеличивался, растягивался и сужался. Его было сложно прочитать, ещё сложнее — исправить. Но я не хотела менять что-либо! Мне нравилась эта маленькая деталька, точно передающая, как мне казалось, моё состояние.       Однако сейчас… Я готова была возненавидеть её. И себя заодно.       — Мисс Грей, вы меня, конечно же, не слушаете, да? — учительница разъярилась ещё больше. — А ну-ка повторите, что я только что сказала!       Я принялась беспомощно осматривать парту на предмет того, на чём можно писать, но голос женщины не дал мне этого сделать:       — Нет уж, мисс Грей! Извольте говорить, а не морочить мне голову. В вашей медкарте не указано, что вы немая, значит заканчивайте представление и начинайте нормально говорить!       Я лишь открыла рот, пытаясь издать хоть звук и отчаянно не понимая, как можно выкрутиться из этой ситуации. Я не могу говорить, разве это не понятно?! Но женщине, очевидно, было плевать. Тут всем на тебя плевать, стоило с этим смириться уже давно. Я закрыла рот, понимая, что тут бесполезно абсолютно всё. Хотелось закричать, но я не могла. Ногти впивались в предплечье, оставляя кровавые лунки. Будь у меня чуть больше сил, я бы, наверное, проткнула себе руку в приступе паники.       — Ясно, мисс Грей, — с каким-то мрачны удовлетворением протянула женщина. — Вы не слушали и теперь не желаете признавать вину. Что ж, этим вы увеличили своё наказание. Пятнадцать ударов линейкой за неуспеваемость, ещё пять за неуважение к учителю и пять за непослушание. Идите сюда.       Я на ватных ногах подошла к учительскому столу. В голове всё это время панически крутились, беспорядочно сменяясь, самые разные мысли. Я вспоминала, как, прочитав какую-то книжку в детстве, удивилась, что кому-то прилетело линейкой по рукам, и решила попробовать, потому что не понимала, как это. Мне было, не помню, лет восемь? У меня тогда была только пластмассовая линейка, да и себе захочешь — особо не навредишь в таком возрасте. Мне тогда не было больно, и об этом я быстро забыла. Но сейчас… Я гадала, будет ли это деревянная линейка или же металлическая, и какой получить больнее. Мозг то включался, то выключался. Я ведь смогу пережить, не розги же? Ну что я, в самом деле, никто же не станет прям совсем избивать ребёнка, или…?       — Протяните руки, мисс Грей, — я уставилась на женщину полу-отрешённым взглядом. Внутри всё застыло, и я никак не могла понять, что от меня хотят. — Руки! — через пару секунд она, не дождавшись моей реакции, сама схватила меня за запястья одной рукой, второй с силой замахиваясь линейкой. «Это будет больно, верно?»

Верно. Линейка оказалась железной.

***

      Я не знала, честно, как не сошла с ума за время наказания и после — когда меня заставили стоять у доски до конца учебного дня, не отходя даже во время перемены. Это было адски унизительно и больно. Ладони покраснели и опухли, а в некоторых местах появились кровоточащие ссадины. Ноги гудели, а голова раскалывалась, но хуже всего было то, что я просто… Не могла принять.       Я была тем счастливым человеком, который в детстве ни разу не отхватил ремня и отделался подзатыльниками, слабыми толчками и ударами. После, кажется, шестнадцати лет никто не смел поднимать на меня руку. И никто, блять, не имел на это права. Ни тогда, ни сейчас. Эти двадцать пять ударов стоили мне не только покалеченных рук, но и крайне уязвлённой гордости, потому что «ну как?!».       Это другие обитатели приюта выросли во всём этом. Это они привыкли, это их норма жизни, её неприкосновенный закон. Это их жизни тут ничто. А я не такая, я не часть этого… этого… безропотного, смирившегося стада! Я — взрослый, развитый и полноценный человек двадцать первого века, личность, практически состоявшийся медик, исследователь, вполне себе неплохой научный деятель, писатель, художник и ещё много чего в одном флаконе. Да моя жизнь, мои знания, навыки и умения стоят больше, чем весь этот приют со всеми обитателями! Я, блять, не должна, просто не могу получать наказание за то, каким человеком являюсь и за то, что у меня, уж извините, почерк непонятный!       Моё личное пространство и неприкосновенность, моё понимание всего окружающего, справедливости и наказания, право на жизнь без боли, были подвергнуты сомнению со стороны окружающего мира. Это вызывало сперва ступор и отрицание, затем — непринятие, попытку сопоставить «новое» с привычным. Но на смену страху, боли и непониманию всегда приходит что-то более сильное. Гнев.       Я ненавидела так, что, казалось, готова была уничтожить всё вокруг этими самыми руками, тонкими и покрасневшими. Непослушными пальцами впиться в шею той, кто посмела прикоснуться. Причинить боль. Поднять руку, заявляя о воспитании. Кого ты тут воспитываешь, женщина? Меня давно воспитали, я сама себя сделала тем, кем была, и ты — ничтожество по сравнению со мной! Но… С прежней мной. Сейчас я лишь бесправное нечто. И от этого ещё сильнее хочется причинить окружающему миру ту же боль, что и он мне. И как бы я ни хотела броситься с кулаками на неё, я не могла: как всегда, лишь взрослым дозволено быть сильнее и «воспитывать». Я могу лишь терпеть, пока не вырасту. И даже после, ведь я ничто перед законом и обществом, в котором это всё нормально.       И меня коробило от того, что я больше не могла решать, что мне делать и как мне жить. Я не могла контролировать то, что со мной и с моим телом делали, и это было ужасно. Это пугало до трясучки, до выворачивающего наизнанку чувства, до истерического беззвучного смеха и желания рвать на себе волосы и биться ою стенку.       От обеда я предпочла отказаться, потому что держать в руках хоть что-то было подобно попытке схватить раскалённые угли. Да и не думаю, что я смогла бы что-то съесть. Но потом предстояло ещё больше мучений — сегодня мне предстояло работать в прачечной, а это значит, что к концу дня мои руки просто сожжёт изнутри щелочью.       Но впервые за долгое время мне улыбнулась удача: одна из тех девочек, что то дежурили на кухне, заболела и слегла, так что всех её соседок вместе с ней не допустили к готовке, и рабочих рук стало не хватать. И о, чудо — меня забрали на кухню.       Нож удерживать было тяжело, но всё лучше, чем стирать в ледяной воде с щелоком. Я методично нарезала вялые овощи, пытаясь подавить желание броситься на всех с ножом. Внезапно лезвие соскочило, слегка вспарывая кожу на пальце, придерживающем морковь. Порез мгновенно заполнился алой жидкостью, и она медленно стала стекать на доску. Я, как заколдованная, смотрела на это и думала, что ничего прекраснее неторопливых капель вишнёво-красной жидкости, тонкими ручейками пробегающих вниз, не видела никогда в жизни. Это было так завораживающе, что внутренний шторм, разрывающий на кусочки, на мгновение утих. Эти секунды спокойствия оказались настолько оглушающе-приятными, что их конец ощущался как потеря всего.

И решение появилось в голове практически моментально.