Мышка

      Я стояла напротив небольшого тусклого зеркала в нашей комнате. Сейчас все были в церкви, а я, сославшись на плохое самочувствие, осталась, якобы мучаясь лихорадкой. Но на самом же деле… Я повертела в руках нож, украденный с кухни ещё неделю назад. Неделя. Ровно столько мне понадобилось, чтобы потребность в чувстве спокойствия одержала верх над здравым смыслом и инстинктом самосохранения. Неделя обычно приютской жизни без каких-либо изменений. Словно ничего не произошло, но это было не так: для меня вновь открылось нечто новое об окружающей меня действительности и мне это не нравилось. Это нечто вселяло страх. Заставляло бояться за всё, что ещё от меня осталось: за разум, за мысли, за чувства. Я смотрела в зеркало и ненавидела то, что в нём отражалось — слабую, хилую девчонку с запуганными глазами покорного зверька. Ничтожество, которое… Неважно. Я приложила нож к предплечью, внимательно смотря на себя же в отражение. Может, не стоит? Или всё же ощущение безопасности мне дороже идеально гладкой кожи?       Всё происходящее вызывало уже не страх или панику, а желание схватиться за живот и, беззвучно смеясь, повалиться на пол в истерике. Я уже не узнавала ни себя, ни свои правила и принципы. По всему этому словно проехались асфальтоукладчиком туда-обратно и назад, оставив лишь жалкое подобие прежнего.       Потому что я ненавидела боль. Сама мысль о том, что кто-то может мне её причинить, вызывала отторжение, страх и злость. Но в то же время, стоило мне только сделать один неглубокий, короткий надрез на внешней стороне предплечья и увидеть медленно вытекающую алую жидкость, как на душе стало легче. В голове прояснилось, мысли успокоились. И я знала, с чем это связано, а потому смотрела на нож с опаской, боясь, что в приступе желания почувствовать это случайно перейду черту. Ведь я такое уже проходила.       В прошлой жизни весьма значительная часть моего тела была покрыта шрамами. Предплечья, бёдра, часть живота. Эти шрамы уже почти исчезли к моменту моей смерти, но я до сих пор помнила их и причины, из-за которых они появлялись. Я никогда не была самоубийцей, нет-нет! Но порой казалось, что боль внутри была слишком сильна, а для тонкой подростковой душевной организации многое казалось слишком значимым. Я не стремилась серьёзно себе навредить, просто так было легче. Это началось как-то само собой и точно так же закончилось — без помощи, без посторонних. И я была уверенна, что тот эпизод остался далеко в прошлом, но, как оказалось, нет.       Сейчас это действие, противоречащее всем инстинктам и доводам разума, было единственным, что я могла контролировать. Я ненавидела боль. Но это не так уж и верно — я ненавидела, что другие имеют достаточно власти, чтобы безнаказанно причинять её мне. Будто я вещь, ничто. Но сейчас всё было по-другому: я контролировала абсолютно всё. Угол пореза. Глубину. Длину. То, как он изогнётся и где оборвётся в итоге. Я держала в руке нож, только я могла решить, что он сделает следующим: отодвинется от кожи или же войдёт глубже. Я знала, что почувствую, совершив то или иное действие. Результат был известен, он был закономерным, простым и понятным. Зависящим лишь от меня. И этот странный, извращённый контроль был сейчас настолько необходим и прекрасен, что я не смогла бы отказаться от него ни за что.       Я с большим трудом смогла отложить нож в сторону. Ощущение власти над собой, свободы и облегчения было иллюзорным, ненастоящим, но пьянило просто невероятно. Я, наверное, никогда не смогу остановиться и прекратить это, но сейчас это не казалось страшным. С внешней стороны предплечья стекали тонкие струйки крови, но, несмотря на боль, я чувствовала лишь облегчение и спокойствие. На лице расползалась улыбка, и я, поспешно убрав оружие в тайник, легла спать. Нельзя, чтобы подумали, будто я вру — я извлекла урок и больше не хотела наказания. Если я буду мыслить здраво, как сейчас, а не находясь на грани истерики, то смогу пробиться к лучшей жизни (или хотя бы не потерять то, что у меня есть) — и это, как и целостность разума, было гораздо ценнее тела.

***

      С тех пор всё пришло в шаткое равновесие. То самое, где шаг влево, шаг вправо — расстрел, но, идя прямо, можно спокойно продержаться. Я, несмотря на нежелание меняться и подстраиваться, аккуратно выписывала все буковки и всегда теперь следила за тем, как выглядят мои конспекты. Продолжала идеально учиться. Послушно выполняла свою часть обязанностей. Ни с кем не конфликтовала и не спорила со старшими. Дети и взрослые, если и замечали изменения, никак не реагировали — не на что особо было. Я всё так же держалась особняком ото всех, бросив слабые попытки с кем-то сблизиться, а у окружающих было и без того много проблем, и для них я просто была тем, кто их не доставлял. В общем, я была идеальным ребёнком, с какой стороны не посмотри. Можно было бы назвать это адаптацией, если бы не одно но: спокойного послушания можно было достичь лишь ценой изрезанных рук. Сперва я думала, что это будет лишь в крайнем случае, ведь я не сумасшедшая. Что это понадобится лишь после ситуаций, похожих на наказание. Но их, благодаря моей осторожности, не было, однако эффект от первых нескольких порезов сошёл на нет, и меня вновь начали терзать все эмоции, которые я ненадолго подавила. И я поняла, что как единичная акция это не будет действовать, только как постоянное «лекарство». Я не делала это часто — раз в неделю, может, в полторы — но каждая такая царапина заживала долго и я не могла сдержать желание содрать свежую корочку, что гарантировало шрамы в будущем. Это было удобнее, чем тратить «свободное место» — боль есть, ощущение контроля над своими действиями и чувствами есть, а новых порезов нет. И да, я чувствовала вину перед своим телом, как этим, так и прошлым — думала, всё переросла, больше не буду, но… Это и вправду не могло прекратиться.       Наверное, я сумасшедшая. Даже нет, я точно сумасшедшая. Сделать из селфхарма — явления, обычно связанного с эмоциями, хоть каким-то — строгую, чёткую систему самоконтроля и успокоения это… Нестандартный подход, скажем так. Или же, чего я не исключаю, самообман. Но, как бы то ни было, лишь это позволяло мне оставаться относительно адекватной. Я беззвучно усмехнулась, вяло ковыряя тарелку с овсянкой. Адаптация адаптацией, а нестандартный поход — нестандартным подходом, но к местной еде я так и не привыкла. А тело приспособилось, и теперь в меня больше, чем я могла впихнуть, не влезало, хотя чувство голода было постоянным спутником. Казалось бы, гордость неуместна, когда под вопросом жизнь, но это было тем, что я отдавать не собиралась.       Ах да, ещё я наконец поняла проблему, связанную с моей магией. Дело в том, что с первой попытки что-либо сделать ничего особо не изменилось: мне так и не удалось полностью сжечь хоть один лист, а ведь прошло уже два месяца! Но всегда получалось так, что листья максимум обугливались по краям или чернели, но никогда — воспламенялись. Зато мои руки страдали регулярно, а если я не держала в них предмет экспериментов, то ожоги могли появиться на любом месте. Я не понимала, с чем это связанно, и очень сильно мучалась от постоянных болей в обожжённых местах, но прекратить практику не могла: сдаться значило проиграть, а для меня сейчас любой маленький проигрыш — шаг к полному краху, и я не могла этого допустить.       Кстати, огонь так и остался моей любимой стихией. Я всё-таки попробовала и остальные, но это чуть не закончилось моей смертью. Однажды, стоя в душе, я решила поменять направление воды. Ну, поменяла… Внутри тела. Когда все те семьдесят процентов, из которых я состояла, решили резко куда-то исчезнуть, я чуть не умерла от обезвоживания; благо, мозгов прекратить колдовать хватило, но всё равно ещё несколько дней мне было очень хреново. А попытка поднять в воздух камень закончилась тем, что я начала задыхаться, и это можно было бы внести в список самых глупых смертей в истории, но, к счастью, едва я потеряла сознание, как колдовство прекратилось. Так что ожоги для меня остались самым малым вредом, пусть и причиняли боль. Это хотя бы было не смертельно. Пока что.       Но осознание проблемы пришло неожиданно и случайно: я опять сказалась больной, чтобы никто не застукали с ножом. Кажется, стоит придумать другую отговорку, чтобы не спалиться. Когда я прочертила кончиком оружия аккуратный, тонкий, но глубокий порез, то почувствовала, как из меня хлынула магия. Часть предметов в комнате просто-напросто взлетела, в том числе и постельное бельё на всех кроватях, а лежащие на столе тетрадки (к облегчению, только мои) вспыхнули. К счастью, опрокинутого стакана воды и лёгкой паники хватило, чтобы всё прекратилось, но, убрав последствия беспорядка, я не могла не задуматься о причинах этого происшествия.       До этого магия как будто шла внутрь меня, боясь выходить наружу. Сказываются ли это остатки личности Айви, которая больше всего боялась, что её накажут за преследовавшие её странности, или ещё что, но это было так. Как бы я ни старалась представить результат, все усилия уходили внутрь тела, и магия влияла лишь на него. И только иногда я могла выплеснуть её наружу, и то не очень много. А сейчас вместе с кровью из меня будто вытекли не только тревоги, но и немного магии, и она, выпущенная из тела, смогла выполнить то, что я ей приказывала. Возможно ли, что я могу использовать магию из окружающей среды, но не могу, когда она во мне? Даже если в окружающей среде эта магия появляется из меня?       Как бы то ни было, это было реальным решением проблемы с колдовством. Пусть я и не могла резать руки каждый раз, как хотела что-то наколдовать, но я по-прежнему могла сорвать корочку со старой раны. Хватало нескольких капелек крови, чтобы магичить что-либо стало легче. Правда, я не знала, как это использовать «в быту». Не сжигать же мне обидчиков, ну чессс-слово? Вот если бы я могла влиять на разум или, если говорить о профессии медика, на гены и болезни… Практиковаться мне было не на ком, а на себе проверять такое я бы не рискнула — шандарахну себя же чем-то, меняющим мозги, и потом буду дурашливо улыбаться и слюнки пускать. Не надо такого, спасибо, обойдёмся. А вот если бы я могла снять какой-то внутренний, запрятанный очень глубоко «блок» на речь… Всё упиралось в отсутствие возможности для практики и откровенный страх съездить кому-то по мозгам чем-то настолько забористым, что наказание за последствия будет слишком тяжёлым. Но всё разрешил очередной случай. Кажется, в моей жизни от них зависит очень многое…       То был обычный февральский вторник. Последний урок, все уже вялые и заскучавшие, учительница — уставшая от детей и собственных забот, а потому я, полулежащая на парте, заслужила резкий окрик. Но мозг не сразу определил его обращённым ко мне, а потому я очнулась лишь тогда, когда меня потянули за волосы и заставили поднять голову, ошалело уставившись на женщину.       — Мисс Грей, — процедила она, недовольно смотря на моё офигевшее от такого обращения лицо. — Я вижу, вам скучно на моём уроке? Что ж, я могу помочь вам быть повнимательнее. Руку.       И в этот момент меня будто током шандарахнуло. Нет! Нет, нет, нет, ни за что! Я не хочу снова! Я не хочу опять чувствовать себя бесправной вещью и терпеть унизительную боль! Да, признаюсь, виновата — спать на уроке невежливо — но, извините, я вчера драила весь приют практически одна, потому что большая часть лежала с несварением! И у меня это заняло, извините, всё время от обеда до отбоя, то есть около девяти часов, и сил сегодня не было совсем! Паника скрутила, в глазах потемнело, на задворках сознания раздался жалобный умоляющий крик. Эмоции зашкаливали — я так поседею скоро, невозможно столько чувствовать.       Рука резким, рваным движением скользнула в рукав, быстро и отчаянно проходясь по свежим царапинам. Это решение — даже не решение, так, порыв — было неосознанным, но верным. Облегчение пополам с болью; с кровью вышла и магия. Лицо женщины, успевшей раздражённо повторить приказ, застыло. Глаза стали стеклянными, лицо полностью расслабилось. Класс смолк. Обернувшись, я увидела, что все, абсолютно все застыли так же, как и учительница. Голова слегка закружилась. Я не могла сейчас думать о том, что моя магия могла что-то сломать у них в мозгу или навредить, внутри была лишь невероятная усталость, словно из меня выкачали почти все силы, и облегчение, когда женщина отошла от моего стола и продолжила вести урок, лишь иногда хмурясь и зависая, как компьютер, в системе которого произошёл сбой. Но она в упор не замечала меня и не помнила о своих намерениях. Словно меня не было вовсе. Словно я не существовала, и вспышка гнева минуту назад исчезла из её памяти вместе с причиной. Как и из памяти всех остальных, будто кто-то ластиком стёр всё это.       Я же, стараясь не привлекать ещё больше внимания, осторожно пыталась остановить дрожащими руками поток крови из носа. Никто по-прежнему не замечал меня, не смотря на то, что я активно выдёргивала из тетради листочки, чтобы заткнуть нос, и пыталась не запачкаться. Кажется, магия была куда опаснее, но и полезнее для меня, чем я могла бы подумать.