Мышка

      Прошёл почти месяц с момента, когда я впервые смогла повлиять на чей-то разум. Последствия тогда были куда неприятнее, чем кровь из носа — меня целый день шатало, как пьяницу, но эйфория от чувства власти над чужими мыслями была гораздо сильнее. Понимание, что я действительно могу менять что-то в голове у людей пьянило и заставляло губы растягиваться в слегка сумасшедшей улыбке, а внутри вспыхивал огонёк восторга, от которого хотелось смеяться и чуть ли ни прыгать от счастья. Ощущение было такое, словно мне вкололи какой-то наркотик, и мир из мрачного и серого превратился в нечто радужное с розовыми единорогами. Чувство немного пугающее, но прекрасное, как ничто иное.       Эйфория не проходила ещё дня два, и в это время я не обращала внимания ни на противный вкус еды, ни на холод, пробирающийся под одеяло, ни на кислые лица людей, смотрящих на меня, как на сумасшедшую. Улыбаться было тяжело, когда голова раскалывалась, а перед глазами плыло, словно я не спала несколько дней, но я не могла перестать, ведь власть над кем-то оказалась слишком манящей. Чувствовать, что я могу одним желанием (приправленным страхом, болью, кровью и ещё чем-нибудь) заставить человека (и не одного!) поступить так, как угодно мне, было восхитительно. Я могла, наконец-то, хоть на эти несколько дней забыть обо всём и держать в голове только это одурманивающее ощущение власти. Слишком хорошо.       Потом всё постепенно сошло на нет, но я больше не впадала в отчаяние, зная, что в крайнем случае смогу себя защитить. Я вернулась в состояние спокойного существования, но теперь оно не зависело от моей боли — я почти не прикасалась к ножу и лишь иногда, задумавшись, царапала кожу, но не до глубоких ранок, или делала небольшие надрезы, если хотела колдовать. Порой хотелось рассмеяться — вот что, оказывается, мне было нужно. Чтобы не чувствовать себя ничтожеством от права других причинять тебе боль, нужно было получить над ними власть гораздо большую, пусть временную и ненадёжную. Перестать быть жертвой и стать палачом. Ощущение контроля над другими было даже приятнее, чем контроля над собой. Так просто и одновременно сложно, не будь у меня магии.       Конечно, я не злоупотребляла этим навыком, хоть иногда и хотелось до дрожи. Мне проще было просто спокойно жить, лишь изредка пользуясь данной привилегией — например, сбегать до библиотеки в соседнем районе, не сходить в церковь, пропустить уроки или уборку из-за «плохого самочувствия». Я не пыталась изменить всю систему целиком, лишь то, что мне иногда было нужно. Было забавно — я, человек, лишённый голоса, могла убедить не хуже змея-искусителя. Каждое использование этой магии давалось мне весьма нелегко, потому что нельзя было повлиять на одного человека — во-первых, я не умела, а во-вторых странное поведение бросилось бы в глаза остальным, и «гипноз» мог бы спасть. Так что приходилось каждый раз тратить весьма много сил, чтобы никто из окружающих не начал что-либо подозревать. Нет, я, наверное, смогу и память изменить, но перестать осторожничать было сложно, когда память о зверствах инквизиторов была свежа, а наличие рядом церкви вполне давало возможность что-то со мной сделать, если возникнет подозрение о том, что я ведьма.       Весеннее обострение, к счастью, мне в голову особо не било и необдуманных поступков я не совершала, спокойно живя и думая над тем, что нужно сделать, чтобы после совершеннолетия не помереть в первые же месяцы самостоятельной жизни. Продумывала планы, строила стратегии, просчитывала варианты, где и как заработать, куда и как поступить, где поселиться. Мир казался… Не таким уж и плохим? Но, понятное дело, это не могло длиться долго.

***

      Я часто думала о том, что меня могли бы забрать из нагоняющих тоску серых стен приюта. Я умная, я достаточно симпатичная, воспитанная — всё, что нужно, чтобы сойти за идеальную дочку, которой можно похвастаться в кругу соседей. Это же Англия. Тут усыновляют чаще всего чтобы достичь какого-то социального положения или добавить себе плюсов в глазах других. Нет, не спорю, это может быть и не только в Англии, да и ребёнок от этого может немало получить. Но… Разве может человек, один раз переживший весьма травмирующие события, желать повторения того, что к ним привело? Прошло столько времени, что память Айви слилась с моей, и я не могла игнорировать тот факт, что именно из приюта меня отдали человеку, приведшему в тот бордель. Да, возможно, никто не знал правду о забравшем меня человеке, но — но! — это не значит, что подобное не может повториться. А я не хочу проходить это ещё раз, мне хватило того, что по мере слияния с Айви начали появляться до жути реалистичные ночные кошмары, из-за которых порой хотелось либо вскрыться, либо всех виноватых поубивать, а отвращение к своему телу после них взлетало до небес.       И потому узнав, что в приют наведается семейная пара с целью удочерить кого-нибудь, я перепугалась до усрачки. Да-да, семейная пара, нормальные люди — а кто сказал, что не серийные маньяки? Я понимала, что вряд ли каждый третий тут — психопат, но… в приюте, это я могла сказать однозначно, лучше, чем в борделе. Я очень не хотела, чтобы меня удочеряли. Да, это возможность выбиться в люди, если повезёт с семьёй, но, будем честны — какая благополучная и успешная пара станет искать ребёнка в таком месте? Возможно, дело в том, что ребёнок из нормального приюта с лучшими условиями просто не будет таким удобным — он не испытывал лишений, и особой благодарности к усыновителям испытывать не будет, как мне кажется. Хотя, вероятно, это выглядит так только с моей стороны скептически настроенного взрослого, но всё же я бы не стала доверять свою жизнь людям, которые пришли за детьми в такое место.       Нам сказали сию чудесную новость за завтраком, и дали полчаса на «привести себя в приличный вид, а то смотреть противно». Все девочки младше четырнадцати ринулись в комнаты, одержимые желанием свалить отсюда, и стали причёсываться, искать одежду получше и репетировать перед зеркалом улыбки и речь. Старшие же были куда спокойнее — взрослых удочеряли реже, и особой надежды обрести семью у них не было, равно как и желания. Зачем? Они уже смирились с тем, что после совершеннолетия отправятся работать на завод или, если хватит смелости, в вольное плавание. Но хаоса, производимого остальными, вполне хватало, чтобы чувствовать себя сбитой с толку. Я не понимала причин такого оживления, но мне и не дано было понять — я получила достаточно тепла и заботы за свою прошлую жизнь, и теперь в них не нуждалась, а в том, что смогу сама добиться всего желаемого была почти уверена, особенно после обретения магии. Кем бы ни оказалась эта семейная пара, им нечего мне дать, а сама я не горела желанием давать им что-то взамен того, в чём не испытывала необходимости. Невкусная еда? Переживу. Нет своей комнаты, старая одежда, необходимость ходить в церковь и так далее? Переживу. Тем более, это, скорее всего, классическая английская семья этой эпохи, и никто не говорит, что у них меня не захотят наказать за что-либо, а условия будут сильно отличаться.       Но из моих соседок по комнате собиралась только Алекс. Она вертелась перед единственным тусклым зеркалом, пытаясь зацепить волосы получше. Я удивилась наличию у неё весьма неплохих заколок — такие обычно водились только у старших, а соседка за всё моё время проживания здесь получила награду в виде нескольких пенни всего лишь дважды и вряд ли могла их сама купить. Но заколки не делали её симпатичнее. Нет, она была весьма красивой, если так можно сказать о тощей девчонке из приюта семидесятых, но… Чёрные вьющиеся волосы обрезаны криво — очевидно, пыталась повторить какую-то модную стрижку, увиденную в журнале мадам Фелл, — и растрепаны; светлая кожа настолько тонкая, что через неё видно вены, а лихорадочный взволнованный румянец проступает неровными пятнами; глубокие синие глаза блестят, но вкупе с насупленными бровями это выглядит скорее угрожающе, чем мило. Вообще, Алекс выглядит, как взъерошенный воробей, который крутится-крутится, но не может стать сильнее и лучше чем он есть. Не мне судить, здесь большинство выглядят, как покойники, да и я сама.       Я не знала, какая она по характеру. Алекс выглядела гордой и неприступной, когда на неё ни глянь, словно она знала обо всех что-то, чего они сами не знали, а её взгляд, обычно холодный и высокомерный, нервировал. Я иногда забывала, что ей десять — девочка смотрела на всех с таким презрением, словно была, по меньшей мере, королевой Англии. Нет, я себя тоже в таком возрасте центром вселенной мнила, но всё же… Ладно, я сейчас вряд ли сильно отличалась от неё — даже в мыслях порой проскальзывало брезгливое отвращение и превосходство, но у меня-то были причины! Я была гораздо образованнее их всех, я была успешнее их всех, и несмотря на то, что это было в прошлой жизни, доля высокомерия в моих мыслях была, особенно после того, как появилось превосходство в виде магии.       Но причин, по которым так держалась Алекс, я не могла найти, хотя чувствовала, что где-то да они есть. И я замечала, что девчонки моего возраста, младше и даже старше её реально боялись, но причин, опять же, не могла видела. Для меня страх перед, извините, десятилеткой был чем-то невероятным — что такого она могла сделать, чтобы я её испугалась? Ударить? Так и я могу. Нажаловаться? Ну, мне будет хреново, но я смогу и отвертеться от наказания, повлияв на окружающих. К тому же, мы с ней вообще не пересекались, кроме как в комнате, так что я так и не нашла причину, по которой могла бы её бояться или повод, чтобы начать с ней общение. Она, даже если не пугала меня, всё равно была слишком замкнутой и непонятной. Но сейчас всё её превосходство будто рукой сняло, и девочка выглядела нервной и взволнованой, готовясь к встрече с потенциальными опекунами.       Но почему же Мэдди и Сэм не собираются? Им по возрасту положено быть куда более заинтересованными, чем они выглядят. Но обе девочки словно напротив хотят спрятаться и стать как можно незаметнее, изредка с опаской поглядывая на соседку. Я поднимаю вопросительный взгляд и встречаюсь глазами с Сэмми. Она, поколебавшись, кивает на дверь, и я выхожу следом за ней. Девочка отводит меня подальше от двери нашей комнаты и только тогда начинает пугливым шёпотом объяснять, что происходит:       — Грей, тебе нужно либо оказаться удочерённой, либо вообще не попадаться на глаза посетителям, — глаза девочки всё время косили на дверь комнаты, словно она боится, что нас услышат. — Мы не друзья, я понимаю, ты обижаешься, — я бы возразила, но времени не было. — И ты можешь не слушать мои советы. Но я должна тебя предупредить, — она уставилась на меня, словно умоляя послушать.       — Алексис, она… Сумасшедшая, — девчонка нервно сглатывает, а я чувствую, как внутри сворачевается клубочком тревога. Сумасшедшая? В каком смысле? Вдруг в том же, что и я? Тогда всё плохо. Нет, вряд ли в одном приюте окажется аж двое волшебников, однако… Стоит быть осторожнее. Зелёные глаза Сэм бегают по моему лицу, словно пытаясь что-то по нему прочитать, и она, не найдя недоверия и осуждения, продолжает:       — Её четыре раза удочеряли и возвращали, жалуясь на странности, которые начинаются в доме с её появлением. Директриса её почему-то любит, и Алексис никогда не накажут. У неё гораздо больше привилегий, чем у кого-либо ещё, и ей тут живётся едва ли не лучше всех. Но она хочет, чтобы её забрали отсюда, понимаешь? — я киваю, хотя не понимаю ничего.       — Я почему говорю, что у тебя два выхода: тебя заберут или ты не привлечёшь внимания. Если же тебя заметят, и дело дойдёт до, допустим, сборов в новый дом или ещё чего, а потом все передумают, и ты останешься, то тебе просто конец, — девочка бледнеет ещё сильнее, и выглядит перепуганной до смерти.       Её голос срывался, переходя в панический шёпот. Взгляды в стороны комнаты номер шестнадцать участились, и в них проскальзывал не просто страх, нет, скорее это было похоже на… Первобытный ужас? Я не понимала, как — и главное, почему — такая маленькая девочка может испытывать то, что во мне, весьма скептически относящейся ко всему этому, что-то откликнулось и тоже замерло в страхе.       — Такие случаи уже были, — несмотря на явный страх, девочка продолжает говорить. — И все, кого выбирали, но не забирали, либо сходили с ума, либо… Умирали, — она чуть ли не всхлипывает, говоря об этом. — Моя… Мою сестру хотели забрать. Алексис тогда довела её до того, что она повесилась! Она приходила к ней каждый день, говорила, говорила и говорила, что-то делала, смеялась, один раз волосы сестре подожгла, а однажды чуть не придушила, даже не касаясь! Она бывает очень страшной, просто поверь, поверь, Айви! — она почти вскрикивает, и в этот момент дверь нашей комнаты открывается. Мы обе подпрыгиваем, и Сэм тут же отходит от меня, стараясь не смотреть на соседку. А я смотрю. И, кажется, впервые я чувствую страх перед ней, потому что Алекс…       …Она, казалось бы, просто идёт. Уверенный шаг, привычно вскинутый подбородок, скрещенные на груди руки. И это выглядело бы смешно, да, это и выглядело смешно, пока я не встретилась с ней взглядом. И именно в тот момент, когда пронзительно-синие глаза столкнулись с моими, в них промелькнуло что-то, что я изредка видела у себя, когда колдовала перед зеркалом. Это было похоже на чистую магию, бушевавшую внутри, и моя сила слегка вздрогнула, волной мурашек пройдясь от макушки до пяток. Моя магия так отозвалась на что-то впервые за эти полгода, что я здесь была. Неужели, Алекс была такой же как я? Алекс была… Ведьмой? Тогда всё гораздо серьёзнее, чем я думала.