Семнадцатая зима

Дни шли, и обстановка в доме становилась всё тяжелее. Сами того не замечая, его обитатели начали улавливать в воздухе отголоски того самого запаха, который когда-то стоял в «Норе» в день смерти Джинни. Лишь в последние мгновения жизни Гарри поймёт, что это был аромат ликориса — цветка, известного многим как паучья лилия. Впрочем, в доме почти никто не обращал внимания на странный аромат. Гораздо важнее было состояние девушки. Кира слабела с каждым днём, но после брака в ней появилось странное спокойствие — не смирение, а принятие. Словно, несмотря на все старания отца, она давно уже поняла, что её ждёт, и внутренне с этим согласилась. Поэтому с Нэйтаном они жили так, будто каждое утро было подарком, который нужно раскрывать бережно, проживая его так, чтобы судьба позволила встретить следующее. Никто не думал о том, что этот день может стать последним. Напротив — каждый воспринимался как дар свыше. Молодожёны читали вслух, устроившись на любимом диване, готовили вместе — хотя Кира чаще просто сидела за столом и наблюдала за мужем, — смеялись над Кикимером, который никак не мог смириться с тем, что в доме появился «ещё один хозяин». — Этот мальчик слишком вежлив, — ворчал Кикимер. — Это подозрительно. — Это нормально, — отвечала Кира, поглаживая домовика по голове. — Ты просто не привык. Гарри смотрел на них и думал о том, что Нэйтан не должен повторить его судьбу. Сам он после смерти жены всё же не остался один — у него была дочь, и это хоть немного облегчало боль. Да и сама Кира должна была умереть в глубокой старости, а не юной девочкой, которой по закону ещё даже нельзя алкоголь. К ритуалу волшебник готовился тихо, чтобы никто не узнал раньше времени. Все дела, требовавшие его участия, были завершены. На многие вопросы, которые могли возникнуть у дочери, он оставил рукописи по артефакторике. Кроме того, Гарри занялся мастерской: зачаровал вход так, чтобы до его смерти туда никто не смог попасть. Там же, на полу, уже был начертан ритуальный круг со всеми необходимыми рунами. Не хватало лишь одного — прощального письма. Каждая фраза, каждое слово казались не теми. Они не могли выразить всего, что Гарри хотел сказать любимой дочери. В ночь перед ритуалом Поттер зашёл в её комнату. Кира спала. Рядом, в кресле, дремал Нэйтан. Стоило Гарри переступить порог, как парень вздрогнул, поднял глаза на отца своей жены — и сразу всё понял. И Гарри понял это тоже. В глазах совсем ещё юного мальчишки плескались понимание и страшное осознание. — Вы что-то решили, — тихо сказал Нэйтан. Гарри не стал притворяться. В этом не было смысла. — Да. Нэйтан сглотнул. Он пытался подобрать слова для того, что уже почувствовал и о чём догадался. — Это… то, о чём я думаю? — едва слышно спросил он. Гарри долго и внимательно смотрел на него, будто хотел заглянуть в самую душу. — Ты любишь её? — Больше всего, — ответил Нэйтан. — Сильнее, чем я вообще думал, что способен. — Она будет жить, — сказал Гарри. — И тогда вы сможете жить дальше… Нэйтан опустил голову. — Она вас любит, — сказал он. — Она сломается… — Она выдержит, — ответил Гарри. И в этом не было жестокости, только вера. — Потому что у неё есть ты. И ты не должен дать ей сломаться. Ведь ты будешь единственным, кого она любит. Потому что меня уже не будет рядом. Нэйтан поднял глаза. В них блестели слёзы, но голос звучал твёрдо. — Я не позволю ей думать, что вы её бросили. Она поймёт… Может быть, не сразу. Гарри кивнул. — Конечно, она у меня умная девочка. Обними её за меня. Осторожно коснувшись руки дочери, Гарри поцеловал тонкую бледную ручку, а затем быстро, но тихо вышел из её спальни. Пора… Главное, чтобы Кира не проснулась раньше времени, иначе вся его решимость могла испариться. Но она должна жить. Его любимая девочка будет жить! Ритуал Гарри начал на рассвете. В мастерской пахло металлом и древесиной — привычным для этого места запахом. В центре ритуального круга лежали три вещи: Мантия, Камень, Бузинная палочка. Гарри стоял босиком, чувствуя прохладу пола. Он не сомневался в правильности своего решения и не хотел сбежать. В эту секунду он лишь надеялся, что ритуал сработает и его любимая дочь будет жить. Волшебник положил руку на грудь, будто пытаясь почувствовать собственное сердце. Оно билось ровно и сильно, словно тоже было готово к тому, что Гарри собирался сделать. Резкий надрез — и капли крови упали на пол, на Дары Смерти, которые однажды собрал Поттер, даже не желая этого. Слова лились спокойно, без спешки. Решимость и уверенность в своих действиях вели его вперёд. Гарри не боялся смерти — ни в семнадцать, ни сейчас. Он встречал её почти с улыбкой, ведь она не была ни напрасной, ни глупой. Благодаря ей он даровал жизнь той, что заслуживала её больше всего. Когда слова ритуала отзвучали, в окно мастерской заглянули первые лучи рассвета. Начинался новый день. За окном запела птица, вдали залаяла собака. И в тот миг, когда Гарри уже подумал, что ничего не произошло, случилось именно то, чего он ждал. Магия отозвалась — негромко, но ярко. Без боли, зато с удивительной ясностью и покоем. Ритуальный круг засиял, а Дары Смерти начали исчезать. В этот миг Гарри вспомнил слова своей супруги Джинни: «Позаботься о нашей малышке». И он позаботился. Девочка выросла. Нашла свою любовь. А теперь ещё и проживёт долгую и прекрасную жизнь. И даже если где-то глубоко внутри этот уход отзывался печалью, Гарри был рад, что уходит не от Киры, а ради неё. Он понимал: это лучшая смерть — та, что дарит жизнь твоему ребёнку. Мысль о несправедливости тоже мелькнула, но жизнь вообще несправедлива. И не Гарри было ждать от неё иного — с его-то судьбой. Когда эта мысль окончательно оформилась, он почувствовал облегчение. Не из-за смерти, конечно, а оттого, что наконец сделал нечто по-настоящему важное, способное изменить всё. Только сейчас Гарри смог спокойно принять титул героя, которым его заклеймили много лет назад. И, наверное, совершить такой поступок действительно значило быть героем, пусть и для одного человека. Секунды тянулись одна за другой, а затем магия успокоилась. Ритуальный круг погас и исчез. Тихий щелчок возвестил о том, что с двери мастерской спали запирающие чары. В доме снова воцарилась тишина. А потом где-то наверху раздался крик, от которого у любого, кто мог бы его услышать, по спине пробежали бы мурашки. Это не был крик боли, потери или отчаяния. Нет. Это был крик жизни. Тот самый, который издаёт младенец, только что появившийся на свет. И лишь в своей маленькой каморке сдавленно всхлипнул старый домовик, сжимая в руках письмо, которое должен был передать. В одно мгновение он потерял любимого хозяина — и в то же время его любимая хозяйка стала здоровой.