Donation Goal Is You

      Тишина лондонского утра была густой и обволакивающей. Дождь, всю ночь барабанивший по стеклам, наконец прекратился, оставив после себя лишь влажный блеск на асфальте спального района.              Оскар проснулся за несколько часов до звонка будильника. Его тело, привыкшее к спартанскому режиму и постоянному стрессу, редко позволяло себе роскошь глубокого сна. Но в это утро пробуждение было иным. Оно началось с ощущения абсолютного, непривычного тепла.              Правая рука Ландо покоилась на его обнаженной груди, прямо там, где билось сердце. Растрепанная золотистая макушка Норриса уютно устроилась на плече Оскара. Дыхание парня было ровным, глубоким, а во сне он казался совершенно беззащитным – больше не было ни дерзких ухмылок, ни провокационных футболок с неоновыми котами.              Оскар затаил дыхание, боясь пошевелиться. Он скосил глаза, рассматривая лицо Ландо. Рассеченная бровь, запекшаяся кровь на разбитой губе, пугающе-темный отек под глазом. Каждая рана на этом лице отзывалась глухой, ноющей болью внутри самого Пиастри. Вчера, когда он отмывал Норриса от грязи и крови в тусклом свете гостиной, ему стоило титанических усилий, чтобы не сорваться и не поехать искать тех ублюдков в Камдене.              Оскар Пиастри, человек, чья жизнь находилась под абсолютным, параноидальным контролем, вчера совершил самую большую ошибку. Он поддался чувствам. Он впустил этого невыносимого, избалованного мальчишку в свое безопасное пространство. В свою квартиру. В свою постель.              Оскар невесомо коснулся золотистых кудрей. Внутри него разливалась пугающая, всепоглощающая нежность. Ему хотелось остаться в этой кровати навсегда. Хотелось защищать Ландо от всего мира, слушать его стоны, чувствовать его абсолютную, добровольную покорность, которую тот подарил ему ночью.              Внезапно на прикроватной тумбочке коротко, сухо завибрировал телефон.              Экран вспыхнул, разрезая полумрак спальни. Оскар осторожно потянулся за смартфоном. Это было автоматическое уведомление из банка.              «Списание средств: Клиника Святого Патрика, Мельбурн. Статус: Успешно. Остаток на счете: £142.»              Оскар уставился на эти цифры, и ледяная, отрезвляющая волна реальности с головой накрыла его, смывая остатки ночного дурмана. Иллюзия рухнула.              Он посмотрел на Ландо. Наследник многомиллионной империи. Парень, который мог спустить годовую зарплату за выходные в Монако. Парень, чей отец спонсировал постройку нового крыла университетской библиотеки. И он, Оскар Пиастри – банкрот, сын человека, оставившего после себя горы долгов, студент, чье выживание зависело от унизительных ночных трансляций в неоновой маске.              Его жизнь была минным полем. И Ландо Норрис был самой изящной, самой желанной, но от этого не менее смертоносной бомбой.              «Что я натворил?» – с ужасом подумал Оскар, чувствуя, как пульс ускоряется до панических значений.              Вчера он утешал избитого парня. Но сегодня наступит утро. Сегодня они выйдут из этой спальни. Что будет дальше? Ландо думает, что они теперь вместе? Что они пара? Как долго продлится эта иллюзия, прежде чем Норрису наскучит играть в покорность с нищим студентом? А если они поссорятся? Если Ландо, привыкший к вседозволенности, решит отомстить и сольет информацию в ректорат? Потеря статуса президента и стипендии означала смерть для его матери.              Он не имел права рисковать. Он не имел права на любовь, на привязанность, на слабость. Его единственной функцией в этом мире было выживание. И прошлой ночью, поддавшись желанию и жалости к сломанному Ландо, он поставил это выживание под угрозу.              Ему нужно было всё закончить. Прямо сейчас. Прежде чем Ландо проснется и посмотрит на него своими искренними, влюбленными глазами. Прежде чем Оскар сам поверит, что достоин чего-то большего, чем зеленое свечение неонового кресла в углу.              Оскар стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром, высвободился из объятий Ландо. Тот тихо вздохнул во сне, но не проснулся. Пиастри поднялся с постели, чувствуя себя так, словно собственными руками вырывает из груди сердце.              Он прошел в ванную комнату. Встал под ледяной душ, позволяя воде смыть с себя запах Ландо, запах их общего греха и минутного счастья. Выйдя, он вытерся жестким полотенцем и направился к шкафу.              Процесс одевания всегда был для него ритуалом. Натягивая идеально выглаженные темные брюки со стрелками и белоснежную рубашку, Оскар словно надевал броню. Он методично застегивал пуговицы, пряча свою уязвимость. Гладкое бритье, идеальная укладка. Серебряные запонки на манжетах щелкнули, как замки на наручниках.              Он снова был ледяным президентом студенческого совета. Человеком, который не чувствует боли. Механизмом.              Оскар вышел в кухню-гостиную. Он сварил кофе, чтобы занять руки, потому что они предательски дрожали. Пиастри достал из аптечки блистер с ибупрофеном и кодеином – для Ландо. Затем открыл приложение на телефоне и вызвал такси премиум-класса. Оплатил со своего скудного счета, потому что категорически не хотел оставаться должным Норрису. Не хотел, чтобы между ними оставалась хоть малейшая связующая нить.              Каждую фразу, которую он собирался сказать, Оскар выверял в голове, как математическую формулу. Слова должны были быть жестокими. Они должны были ударить так больно, чтобы Ландо возненавидел его и никогда больше не пытался приблизиться. Это был единственный способ защитить их обоих.              В коридоре послышались тихие шаги.              Ландо вышел из-за угла. На нем было серое худи Оскара, которое сидело на нем слишком свободно. Парень выглядел измученным, разбитым, но в его глазах... в его глазах читалась надежда. Он готовился улыбнуться.              Внутренности Оскара скрутило спазмом. Ему захотелось броситься к нему, прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо. Но вместо этого он заставил свое лицо окаменеть. Он заморозил свой взгляд, превратив его в непроницаемую корку льда.              – Доброе утро, – хрипло произнес Ландо.              – Доброе утро, Норрис, – отчеканил Оскар ровным, безэмоциональным голосом.              Он увидел, как Ландо физически отшатнулся от его тона. Пиастри отвернулся к столешнице, чтобы не видеть этой боли. Он пододвинул таблетки и воду. Сообщил о такси.              Каждое произнесенное слово царапало горло, как битое стекло.              – Оскар, то, что было ночью... ты не можешь просто вычеркнуть это! Ты спал со мной! Ты держал меня в своих руках – голос Ландо сорвался, в нем звучало чистое, неприкрытое отчаяние.              Оскар заставил себя сделать изящный жест – поправить воротник безупречной рубашки. Он должен был нанести финальный удар.              – Ночью произошел сбой, Ландо, – произнес Пиастри тоном, которым обычно зачитывал отчеты о бюджете. Он говорил о состоянии аффекта, о крупных переводах. И, наконец, выдавил из себя самую мерзкую, самую грязную ложь, на которую был способен: – Я счел нужным компенсировать вам ваши затраты, чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда.              Ландо перестал дышать. Оскар видел, как в его глазах гаснет свет. Как надежда сменяется абсолютным, раздавливающим унижением. Норрис назвал это «отработкой». И Пиастри подтвердил это, оперевшись руками о гранитную столешницу, чтобы удержаться на ногах.              – Между нами нет и не может быть ничего, кроме субординации.              Оскар смотрел, как по щеке Ландо катится одинокая, жгучая слеза. Мальчишка, который еще ночью стонал под ним от удовольствия, сейчас стоял перед ним полностью уничтоженный. И уничтожил его он, Оскар. Своими собственными руками.              Пальцы Пиастри на столешнице побелели от напряжения. Ему хотелось закричать. Хотелось ударить кулаком по камню. Но он лишь спрятал дрожащие руки в карманы брюк и холодным тоном напомнил про зависимость.              Он обошел кухонный остров, даже не взглянув на Ландо. Потому что если бы Оскар посмотрел, он бы не выдержал. Он бы рухнул перед ним на колени.              – До свидания, Норрис, – бросил Оскар.              Он зашел в ванную комнату. Закрыл за собой дверь. Щелкнул замок.              Как только металлический язычок встал на место, отрезая его от остальной квартиры, идеальная осанка Оскара сломалась. Он прижался спиной к холодной кафельной двери и медленно сполз по ней на пол.              Его дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, судорожные вдохи. Оскар зажмурился, вцепившись пальцами в идеально выглаженные брюки. В тишине квартиры он отчетливо услышал, как Ландо развернулся, не притронувшись к таблеткам, и направился к выходу. Хлопнула входная дверь.              Тишина стала абсолютной.              Оскар Пиастри сидел на полу своей стерильной ванной комнаты, уткнувшись лицом в колени. Он защитил свою тайну. Он сохранил статус-кво. Он обеспечил безопасность своей больной матери. Он сделал всё правильно.              Но почему-то именно сейчас, когда его броня была непробиваемой, а контроль абсолютным, он чувствовал себя так, словно только что собственноручно перерезал себе горло. И кровь, заливающая его изнутри, пахла дождем и дорогим сандалом.              

***

             Лондонская погода окончательно испортилась, словно подстраиваясь под внутреннее состояние Ландо. Небо затянуло плотной, непроницаемой серой пеленой.              Норрис сидел за дальним столом в университетском кафетерии, спрятав глаза за темными солнцезащитными очками от Tom Ford. Они скрывали наливающийся желтизной фингал и лопнувший сосуд в левом глазу, но не могли скрыть разбитую, заклеенную медицинским пластырем губу и общую сгорбленность фигуры. Ребро пульсировало тупой болью при каждом глубоком вдохе. Карлосу и Шарлю он наплел какую-то невнятную чушь про неудачное падение с лестницы в клубе. Друзья сделали вид, что поверили, но лишних вопросов больше не задавали, окружив его молчаливой, почти удушающей заботой.              Но никакая физическая боль не могла сравниться с тем разъедающим чувством пустоты, которое поселилось в его грудной клетке.              – Ты вообще свой салат планируешь есть, или он здесь для декорации? – Карлос, сидевший напротив, постучал вилкой по краю пластикового подноса Ландо.              – Не голоден, – глухо отозвался Норрис, отодвигая тарелку.              Его внимание было приковано не к еде и не к разговорам друзей. Сквозь темные стекла очков он неотрывно смотрел в другой конец просторного зала, где у огромного панорамного окна располагался так называемый «президентский» стол.              Оскар Пиастри сидел там. Идеально выпрямленная спина, строгий серый кардиган поверх белоснежной рубашки, непроницаемое, спокойное лицо. Он пил черный кофе и читал что-то на планшете. Словно не было ни ночи в его спальне, ни сорванных масок, ни отчаянных откровений в переулке. Механизм снова работал без сбоев.              Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что Оскар сидел там не один.              Джордж Расселл, бессменный и до зубовного скрежета педантичный секретарь студенческого совета, порхал вокруг Пиастри с энтузиазмом, от которого Ландо тошнило.              Расселл то и дело наклонялся к Оскару, указывая ручкой на экран планшета. В какой-то момент Джордж оперся рукой о спинку стула Пиастри, вторгаясь в его личное пространство на непозволительно близкое расстояние. Расстояние, за которое Ландо еще пару дней назад был готов отдать любые деньги. Оскар что-то ответил, не поднимая головы, и Расселл тихо, сдержанно рассмеялся, поправляя свои очки в тонкой оправе.              Ландо с силой сжал пластиковый стаканчик с водой. Тонкий пластик хрустнул в его пальцах.              – Chico, успокойся, ты сейчас его раздавишь, – нахмурился Карлос, проследив за взглядом друга. – Что тебя так бесит? Опять этот австралийский робот?              – Меня бесит Расселл, – процедил Ландо сквозь зубы. – Посмотри на него. Он же буквально стелется перед ним. Еще немного, и он начнет протирать ему ботинки своим шелковым галстуком.              Шарль, до этого молча листавший ленту новостей, поднял голову и фыркнул.              – Джордж просто карьерист, Ландо. Они готовят проект осеннего благотворительного бала, вот он и вьется вокруг председателя, чтобы выслужиться перед деканатом. Это же Расселл.              Слова Леклера должны были звучать как голос разума, но для Ландо они прозвучали как приговор.              «Благотворительный бал». Оскар, который по ночам продавал свое внимание и унижался перед камерой ради выживания матери, сейчас сидел и с идеальным покерфейсом обсуждал распределение тысяч фунтов из университетского бюджета. А Джордж – этот правильный, удобный, скучный Джордж – имел полное, легальное право находиться рядом с ним. Дышать с ним одним воздухом. Касаться его плеча, когда передает бумаги.              Ревность ударила по нервам, как разряд тока. Она была черной, липкой и совершенно иррациональной.              Ландо знал, как пахнет кожа Оскара на ключицах. Знал, как темнеют его глаза, когда он теряет контроль. Знал, как сбивается его дыхание. Расселл не знал ничего. Для Расселла Пиастри был просто начальником и блестящим студентом.              Но именно Джорджу Оскар позволял находиться рядом днем, тогда как Ландо был выброшен на свалку с пометкой «компенсировано».              Не выдержав этой пытки, Норрис резко отодвинул стул и поднялся, поморщившись от боли в боку.              – Я в аудиторию, – бросил он друзьям, перекидывая сумку через здоровое плечо.              – Лекция только через двадцать минут, – попытался остановить его Карлос, но Ландо уже не слушал.              Его ноги сами понесли его мимо столов, прямо по траектории, пересекающей зону Пиастри и Расселла. Он не планировал останавливаться. Он просто хотел пройти мимо, чтобы доказать себе, что ему плевать. Что он может быть таким же холодным.              Но когда Ландо поравнялся с их столом, Джордж как раз наклонился к Оскару, едва не касаясь щекой его виска.              – Оскар, если мы перекинем часть бюджета с фуршета на живую музыку, нам нужно будет твое личное согласование у ректора... – воодушевленно щебетал секретарь.              – Может, вам стоит снять номер, парни? – фраза сорвалась с губ Ландо прежде, чем он успел прикусить язык.              Расселл осекся и удивленно выпрямился, поправляя очки. Оскар же отреагировал с задержкой в пару секунд. Он медленно, с убийственной грацией повернул голову и посмотрел на Ландо снизу вверх. Сквозь темные стекла очков Норрис почувствовал всю тяжесть этого ледяного взгляда.              – Прости, Ландо? – Джордж нахмурился. – Я не совсем понял твою шутку. Мы обсуждаем распределение бюджета на мероприятие. То самое мероприятие, где ты, между прочим, должен был отвечать за спонсорские интеграции.              – Да брось, Джордж, – Ландо криво усмехнулся, чувствуя, как адреналин смешивается с тупой болью. – Я же вижу, с каким обожанием ты заглядываешь нашему господину Президенту в рот. Вы так спелись, что на вас смотреть тошно.              Расселл возмущенно покраснел. Он открыл рот, чтобы выдать какую-то тираду о субординации и правилах, но его опередил Оскар.              – Джордж, оставь нас на минуту, – ровным, лишенным интонаций голосом произнес Пиастри.              – Но, Оскар...              – На минуту, Джордж. Пожалуйста.              Расселл поджал губы, бросил на Ландо уничтожающий взгляд и, забрав свою папку, демонстративно отошел к барной стойке за новым кофе.              Они остались одни. Шум кафетерия словно отошел на задний план. Ландо стоял над столом, тяжело дыша, и ждал. Ждал, что Оскар сорвется. Что в его глазах мелькнет хоть тень эмоции – злость, раздражение, да хоть что-нибудь живое.              Оскар неспешно отложил планшет. Он сложил руки в замок на столе и посмотрел на Норриса долгим, оценивающим взглядом.              – Снимите очки, Ландо, – тихо произнес он. В этом приказе не было бархата «Котенка». Это был приказ чиновника.              – Нет, – Ландо вздернул подбородок, чувствуя себя загнанным в угол зверьком. – Здесь слишком яркий свет. И вообще, это не твое дело. Ты же сам сказал – инцидент исчерпан. Мы просто студенты.              – Именно поэтому я рекомендую вам следить за своим тоном, – голос Оскара упал на полтона, становясь опасным. – Вы устраиваете сцену ревности посреди кафетерия, прикрываясь дешевым сарказмом. Это выглядит жалко.              Ландо дернулся, словно его ударили хлыстом.              – Сцену ревности? – он нервно, надломлено рассмеялся. – Ты слишком высокого о себе мнения, Пиастри. Меня просто раздражает, что этот лицемер трется вокруг тебя, а ты позволяешь ему это делать, строя из себя идеального лидера.              – Джордж выполняет свою работу, – холодно парировал Оскар. – Он эффективен, надежен и понимает, что такое ответственность. В отличие от некоторых людей, чьи эмоции меняются со скоростью ветра, и чьи обещания не стоят бумаги, на которой они могли бы быть написаны.              – Ты невыносим, – прошептал Норрис, опираясь здоровой рукой о край стола, подаваясь ближе к Пиастри. Ему хотелось пересечь эту невидимую черту. Хотелось встряхнуть Оскара за плечи. – Почему ты так поступаешь? Почему ты отталкиваешь меня, но позволяешь этому зануде...              – Потому что Джордж безопасен, – перебил его Оскар. Его глаза на секунду потемнели, обнажая ту самую бездну, которую Ландо видел ночью в квартире. – Джордж не пытается залезть ко мне в голову. Он не швыряет в меня свои деньги. Он не пытается превратить мою жизнь в свою личную игровую площадку. С ним всё просто: правила, бюджет, протокол.              Ландо замер. Слово «безопасен» звенело в его ушах.              Оскар действительно защищался. Он выстроил вокруг себя бетонный бункер и впустил туда только тех, кто не мог причинить ему боль. Джордж был для него удобной декорацией, стеной, за которой Пиастри прятался от хаоса, который принес с собой Ландо.              – Я бы никогда... я бы больше никогда не сделал тебе больно, – голос Ландо сорвался на сиплый шепот. Он забыл про толпу вокруг. Забыл про Карлоса и Шарля. Перед ним сидел человек, который умирал от страха быть уничтоженным. – Оскар, пожалуйста. Ты же знаешь, что я всё понял. Я перестану заходить на стримы. Я уже не звоню тебе. Я выполняю твои правила. Чего ты еще хочешь?              Оскар посмотрел на разбитую, заклеенную пластырем губу Ландо. Пальцы Пиастри на мгновение дернулись, словно он хотел поднять руку и коснуться его лица, как ночью. Но он жестко подавил этот импульс. Броня должна оставаться целой.              – Я хочу, чтобы вы перестали вести себя как обиженный ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, – ледяным тоном произнес Оскар, возвращаясь к своему планшету. – И хочу, чтобы вы оставили Джорджа в покое. Он приносит пользу этому совету. В отличие от вас. А теперь идите на свою лекцию, Норрис. Мы закончили.              Разговор был оборван так же резко, как и утром.              Ландо выпрямился. В груди всё выгорело дотла, оставив после себя лишь горстку холодного пепла. Он смотрел на идеальный пробор Оскара, на его строгий кардиган и понимал: он проиграл.              Он проиграл не Джорджу. Расселл был здесь вообще ни при чем. Ландо проиграл страху Оскара Пиастри. Страху настолько глубокому и укоренившемуся, что никакие извинения, никакая искренность и никакая покорность не могли его пробить. Оскару было проще отгородиться от Ландо стеной из пренебрежения и укрыться за спиной педантичного Расселла, чем позволить себе хоть каплю уязвимости.              – Как скажешь, господин Президент, – мертвым голосом ответил Ландо.              Он развернулся и медленно, придерживая бок левой рукой, пошел к выходу из кафетерия. Навстречу ему уже спешил Джордж Расселл со своим кофе, бросив на Норриса настороженный, почти победоносный взгляд.              Ландо даже не удостоил его ответом. Качели остановились. И теперь ему предстояло научиться жить в мире, где человек, подаривший ему абсолютный смысл, выбрал вместо него холодную, стерильную безопасность.              

***

             К началу следующей недели синяк под глазом Ландо сменил пугающий темно-фиолетовый оттенок на болезненно-желтый, а пластырь на губе исчез. Боль в ребре притупилась, превратившись в фоновое, ноющее напоминание о той ночи, когда он решил, что нашел свое спасение.              Но если физические раны затягивались, то эмоциональная пропасть между ним и Оскаром только ширилась.              Пиастри был идеален в своем игнорировании. На лекциях он сидел в первом ряду, ни разу не обернувшись. В коридорах его взгляд скользил сквозь Ландо, словно тот был пустым местом, призраком, не заслуживающим даже легкого кивка. Эта показательная, стерильная отстраненность убивала Норриса эффективнее любых оскорблений. Апатия Оскара была для него невыносима.              «Он боится,» – твердил себе Ландо каждую ночь, лежа в пустой постели. – «Он прячется».              Но понимание чужих страхов не приносило облегчения. Ему нужна была реакция. Хоть какая-то. Ландо хотел увидеть, как треснет этот идеальный фарфоровый фасад. И если Пиастри отказывался проявлять нежность, Норрис решил вытащить наружу его самого страшного демона – собственничество.              Случай представился в понедельник, во время большой перемены.              Просторный холл южного крыла гудел от голосов студентов. Ландо стоял у панорамного окна, прислонившись боком к прохладному стеклу. В нескольких метрах от него, у доски объявлений, стоял Оскар в окружении членов студенческого совета. Он что-то размеренно объяснял, держа в руках неизменную папку с документами.              Именно в этот момент в холле появился Макс Ферстаппен.              Капитан университетской команды по регби, шумный, самоуверенный и не знающий слова «нет», Макс всегда заполнял собой всё пространство. Они с Ландо не были близкими друзьями, скорее приятелями по шумным вечеринкам, но Макс никогда не скрывал своего интереса к «золотому мальчику» кампуса.              – Норрис! – раскатистый голос Ферстаппена заставил половину холла обернуться.              Макс подошел вплотную, возвышаясь над Ландо, как гора мышц в форменной куртке. Он бесцеремонно оперся рукой о стекло прямо над головой Ландо, вторгаясь в его личное пространство, и ухмыльнулся, разглядывая его лицо.              – Выглядишь так, будто пытался остановить товарный поезд лицом, Ландо. Неудачные выходные?              Ландо бросил короткий, едва уловимый взгляд в сторону доски объявлений. Оскар по-прежнему смотрел в бумаги, но его спина внезапно напряглась, превратившись в натянутую струну.              Уголок губ Ландо дернулся вверх. Ловушка захлопнулась.              – Скорее, неудачное стечение обстоятельств, Макс, – Ландо ослепительно улыбнулся, намеренно понижая голос так, чтобы он звучал мягко, почти интимно. Он чуть подался вперед, сокращая дистанцию между ними. – Но, честно говоря, я уже иду на поправку. Мне просто не хватает... правильного ухода.              Ферстаппен удивленно вскинул брови. Он явно не ожидал такой открытой взаимности от парня, который обычно отшивал его с саркастичной усмешкой. Глаза регбиста хищно блеснули.              – Правильного ухода? – Макс усмехнулся, и его свободная рука легла Ландо на талию. Чуть ниже, чем дозволено просто приятелю. Он сжал пальцы на ткани его худи. – Знаешь, у меня отличные навыки оказания первой помощи. И абсолютно свободный вечер сегодня. Устраиваю небольшую вечеринку у себя. Бассейн, выпивка. Может, заглянешь? Обещаю, буду пылинки с тебя сдувать.              Ландо звонко, запрокинув голову, рассмеялся. Это был искусственный, театральный смех, но Макс этого не заметил. Зато заметил кое-кто другой.              Боковым зрением Ландо увидел, как Оскар медленно поднял голову. Их взгляды встретились над толпой студентов. Глаза Пиастри были черными, как ночное небо. В них не осталось ни льда, ни равнодушия – только чистая, концентрированная ярость, которая грозила спалить этот холл дотла. Пальцы Оскара так сильно сжали край пластиковой папки, что она жалобно хрустнула.              По позвоночнику Ландо пробежал электрический разряд предвкушения. Попался.              – Звучит заманчиво, Макс, – промурлыкал Ландо, намеренно накрывая своей ладонью большую, горячую руку Ферстаппена, лежащую на его талии. Он слегка погладил его костяшки. – Скинь мне локацию. Я подумаю.              – Не думай слишком долго, сладенький. Такие предложения не висят вечно, – Макс подмигнул, ободряюще сжал талию Ландо и, довольный собой, направился по коридору навстречу своим товарищам по команде.              Ландо остался стоять у окна. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Оскара, с победной, горькой ухмылкой на разбитых губах. Но место у доски объявлений было пусто. Пиастри исчез.              Звонок, оповещающий об окончании перемены, резким треском разорвал гул голосов. Студенты начали спешно расходиться по аудиториям. Ландо глубоко вздохнул, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя лишь усталость. Возможно, он перегнул палку. Возможно, Оскар просто ушел, посчитав его поведение жалким.              Норрис отлепился от окна и побрел в сторону старого крыла, где у него должна была быть лекция по истории экономики. Коридоры здесь были темнее, а массивные дубовые двери аудиторий помнили еще первых выпускников университета.              Он поравнялся с аудиторией 402 – пустующим лекционным залом, который закрыли на ремонт еще в прошлом месяце.              Внезапно из полумрака ниши вынырнула рука.              Крепкие пальцы обхватили Ландо за предплечье – жестко, властно, но с пугающей точностью избегая левой стороны тела, где под худи прятались синяки. Рывок был такой силы, что Ландо тихо вскрикнул, теряя равновесие. В следующую секунду его втащили в пустую, пахнущую пылью и мелом аудиторию.              Массивная дубовая дверь захлопнулась за его спиной. Щелкнул замок.              Ландо оказался прижат к дверному полотну. Прямо перед ним стоял Оскар.              Пиастри тяжело дышал. Его идеальный галстук был слегка сбит набок, грудь ходила ходуном, а в темных глазах бушевал такой первобытный шторм, что у Ландо перехватило дыхание. Это больше не был председатель студенческого совета. Это был человек, чью собственность только что попытались потрогать чужие руки.              – Что, черт возьми, ты сейчас делал? – голос Оскара был тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. Он понизил его почти до шипения.              Сердце Ландо забилось где-то в горле, но он заставил себя вздернуть подбородок и криво усмехнуться.              – Пытался наладить личную жизнь, Пиастри. Разве ты не этого хотел? Мы ведь просто студенты. «Инцидент исчерпан», так ты сказал?              – Я спросил, – Оскар сделал шаг вперед, вжимая Ландо в дверь своим телом. Он уперся обеими руками в дерево по обе стороны от головы Норриса, отрезая ему любые пути к отступлению. — Что. Ты. Делал.              Терпкий, горьковатый аромат сандала и агрессии окутал Ландо с ног до головы. У него задрожали колени, но он не собирался сдаваться. Не сейчас, когда он почти вытащил настоящего Оскара наружу.              – Я флиртовал с Максом! – выплюнул Ландо, с вызовом глядя в черные глаза напротив. – И, кажется, вечером я поеду к нему на вечеринку. Тебе-то какое дело? Ты сам вышвырнул меня, помнишь? Ты назвал меня своей отработкой! Так какое тебе дело, чьи руки будут трогать твою бывшую...              Договорить он не успел.              Оскар резко перехватил Ландо за подбородок. Его пальцы сжали челюсть Норриса – не до синяков, но достаточно сильно, чтобы заставить его замолчать. Пиастри подался вперед, так что их лица разделяли жалкие миллиметры. Горячее дыхание Оскара обжигало кожу Ландо.              – Я не давал тебе разрешения на то, чтобы кто-то другой прикасался к тебе, – прорычал Оскар.              Это был голос kitten_81. Тот самый низкий, обволакивающий бархат с металлическими нотками абсолютной власти, который подчинял Ландо каждую ночь по ту сторону экрана.              Ландо судорожно сглотнул. Возбуждение, смешанное со страхом, тяжелым узлом скрутилось внизу живота.              – Ты отказался от меня, – прошептал Норрис, чувствуя, как по щеке скользнул большой палец Оскара, задевая край губы. – Ты сказал, что мы ничто. Ты выбрал Рассела              – Я лишь злил тебя. То, что происходит за пределами моей спальни, диктуется правилами выживания в этом чертовом месте, – процедил Оскар, и в его голосе прорвалась боль, которую он так долго скрывал. – Но то, кому ты принадлежишь – не обсуждается. Ты думаешь, я не видел, как он смотрел на тебя? Как он сжал свою лапу на твоей талии?              – И что ты сделаешь? – Ландо бросил вызов, тяжело дыша. Его глаза блестели от непролитых слез. – Напишешь на меня докладную, господин Президент?              Глаза Оскара потемнели еще больше. В них не осталось ничего, кроме инстинктов.              – Я накажу тебя так, что ты забудешь имя этого идиота, – выдохнул Пиастри прямо в разбитые губы Ландо.              И он поцеловал его.              Это был ураган. Это было жестокое, безжалостное присвоение. Губы Оскара сминали его губы, заставляя приоткрыть рот. Язык Пиастри вторгся внутрь, подчиняя себе каждый выдох Ландо, заявляя свои права на каждую секунду его существования.              Ландо тихо застонал, вцепляясь рукой в лацканы идеального кардигана Оскара. Он отвечал с таким же отчаянием, сжимая ткань до побелевших костяшек. Вкус металла от потревоженной ранки на губе смешался с вкусом крепкого кофе, который пил Оскар.              Свободная рука Пиастри скользнула на затылок Ландо, зарываясь в его золотистые кудри и жестко оттягивая голову назад, обнажая беззащитную шею. Оскар оторвался от его губ и прижался горячим ртом к пульсирующей венке на шее Норриса. Он укусил его – не до крови, но достаточно сильно, чтобы Ландо выгнулся дугой, забыв о боли в ребрах, и издал хриплый, рваный стон.              – Скажи мне, чей ты, – приказал Оскар, тяжело дыша ему в шею. Его голос вибрировал прямо под кожей Ландо.              – Твой, – всхлипнул Норрис, цепляясь за него, как утопающий за обломок мачты. – Только твой. Оскар, пожалуйста...              Пиастри поднял голову. Их взгляды снова встретились. Ландо был растрепанным, с распухшими, красными губами, тяжело дышащим и абсолютно покорным. В его глазах плескалась та самая зависимость, которой Оскар так отчаянно боялся. Но прямо сейчас эта зависимость была единственным, что удерживало самого Пиастри от падения в бездну.              Оскар медленно провел ладонью по щеке Ландо, успокаивая его дрожь. В этом жесте внезапно проскользнула та самая нежность, которую он так тщательно прятал.              – Если я еще раз увижу, как ты улыбаешься ему так, как улыбался сегодня... – Оскар сделал паузу, его голос стал обманчиво спокойным. – Или как ты позволяешь ему касаться себя... Я запру тебя в своей квартире и не выпущу до конца семестра. Ты меня понял?              – Да, Котёнок, – сорвалось с губ Ландо.              Это имя, произнесенное в светлое время суток, в пыльной университетской аудитории, прозвучало как выстрел.              Оскар замер. Его грудная клетка тяжело опустилась. Разум, затопленный ревностью и желанием, начал медленно возвращаться на место. Пиастри отступил на шаг, разрывая контакт. Воздух между ними мгновенно остыл.              Оскар отвернулся. Его руки, на секунду повисшие вдоль тела, снова обрели уверенность. Он привычным, отработанным жестом поправил сбившийся галстук. Пригладил волосы. Застегнул расстегнувшуюся пуговицу на кардигане.              Процесс трансформации занял меньше пяти секунд. Ледяная броня со звоном встала на свое место, закрывая кровоточащие швы.              – Вечером я отправлю тебе список литературы по макроэкономике, – ровным, безэмоциональным тоном произнес Оскар, глядя на старую грифельную доску. – Подготовь конспект к среде.              Он развернулся, сухо кивнул Ландо, словно они только что обсуждали расписание пар, щелкнул замком и вышел из аудитории. Тяжелая дубовая дверь закрылась за ним с глухим стуком.              Ландо остался один в полумраке класса. Он медленно сполз по стене вниз, игнорируя ноющую боль в левом боку. Его шея горела в том месте, где Оскар оставил свой след, а губы пульсировали от жесткого поцелуя.              Норрис уткнулся лбом в колени и истерически, надрывно рассмеялся. Звук эхом отразился от пустых парт.              Оскар мог сколько угодно строить из себя равнодушного робота. Он мог прикрываться правилами, бюджетами и Джорджем Расселлом. Но теперь Ландо знал правду. Эта маска была не более чем иллюзией. Под ней скрывался человек, который сходил по нему с ума так же сильно, как и сам Ландо.              И пусть Пиастри снова сбежал в свой безопасный бункер, Ландо знал: трещина уже пошла по всему фасаду. И он не остановится, пока не разобьет этот лед вдребезги.