Серый Палач. Тени прошлого.

***

19 сентября 1996 г.

Она никогда не любила свой день рождения. Это был не только её день, но и день смерти её матери. В доме не осталось ни одной фотографии родителей. Ни отца, ни матери — будто их никогда и не было. Порой Гермионе казалось, что отец намеренно избавился от всех следов её существования сразу после трагедии. Словно хотел стереть из памяти сам факт присутствия женщины, которую когда-то любил. Но зачем? Чтобы боль утихла? Или чтобы перестать видеть её черты в дочери? Он иногда говорил, что у Гермионы её глаза — глубокие, карие, с едва заметной искрой у зрачка. И волосы — такие же густые, непослушные, вечно выбивающиеся из причёски. Эти редкие замечания были единственным мостом между ней и той, кого она никогда не видела. Утром, застёгивая китель перед зеркалом, Гермиона невольно задержала взгляд на своём отражении. Прищурилась, всматриваясь в оттенок глаз. Какие они были у мамы? Такие же? Или чуть темнее, с иной глубиной? Она провела рукой по волосам, заплетая их в косу, и на мгновение представила, как те же локоны струились по плечам другой женщины — той, что подарила ей жизнь и тут же её лишилась. «Такой же рост», — всплыли в памяти слова отца. Она выпрямилась, сравнивая себя с его образом. «Такая же умная. Упрямая», — добавлял он, когда она отстаивала своё мнение или находила решение сложной задачи. Но что это значило на самом деле? Какой она была, та, чьё лицо Гермиона пыталась собрать по обрывкам? Линия подбородка — может, мамина? Изгиб брови — не её ли черта? Но образ не складывался. Оставались только слова — хрупкие, размытые, как отражение на потрескавшемся стекле. И тишина. Тяжёлая, густая, заполняющая пустые рамки на стенах. Иногда она представляла, каково это — видеть перед собой дочь, как две капли воды похожую на ту, которую потерял. Осознавать, что это не она. Что это совсем другой человек. И всё равно любить. Без упрёков. Без тени осуждения. Она не знала её имени. Не знала её лица. Даже день рождения матери оставался тайной — до одного вечера. Ей было восемь. Среди ночи её разбудил резкий звон разбитого стекла. Она спустилась в гостиную и увидела отца, который сидел на полу, пьяный, уткнувшись лицом в ладони, и тихо рыдал. В тот момент она поняла, что 31 октября — день рождения её матери. Поняла, почему исчезли фотографии. Почему Хэллоуин никогда не праздновался. Почему он всегда избегал разговоров о прошлом. С тех пор каждый её день рождения был не столько праздником, сколько напоминанием о цене, которую заплатила другая женщина за её жизнь. И сколько бы отец ни старался — дарил подарки, водил на прогулки, шептал своё неизменное «всё для моей звёздочки» — внутри оставалось это ощущение. День, который для неё должен быть началом, для него навсегда останется днём утраты. Эти воспоминания будили странную смесь чувств, вину за то, что она живёт, тоску по женщине, которую никогда не знала, и глухую, тихую ярость, почему ей приходится нести на себе груз чужой трагедии, будто она сама в чём‑то виновата. Каждый год в этот день она просыпалась с одним и тем же ощущением, будто стоит на краю невидимой пропасти. С одной стороны — жизнь, которую она строит, шаг за шагом. С другой — тень женщины, ради появления которой на свет была заплачена непомерная цена. Она уже собиралась на завтрак, когда в окно тихонько постучала сова. В когтистой лапке птица держала свёрток, перевязанный тонкой бечёвкой и завёрнутый в плотную упаковочную бумагу. Развернув его, она ахнула. Там лежала новая кобура для её бедренного ножа. Глубокий, бездонный чёрный цвет кожи оттеняли бордовые инициалы, вышитые с удивительной тщательностью — каждая буква словно говорила о том, с какой заботой был выбран этот подарок. Слезы радости навернулись на глаза. Дрожащими руками она закрепила кобуру на правом бедре. Та сидела идеально, словно была сшита по её меркам. Заглянув обратно в упаковочную бумагу она увидела записку. «Звёздочка. С каждым годом я всё яснее понимаю, что нет большего дара, чем ты. Спасибо тебе за то, что появилась в моей жизни, за то, что наполняешь её смыслом и светом. Ты растёшь, становишься сильнее, красивее, смелее - я бесконечно горжусь тобой. Пусть твой путь будет - лёгким, твой свет - ярким, а твоя душа - свободной. И знай, что папа всегда рядом. С днём рождения, моя звёздочка. Люблю тебя, Твой папа. » Она улыбнулась, убрала записку отца в нагрудный карман, аккуратно застегнула китель и вышла в коридор. В гостиной её уже ждал Павел. Он широко раскрыл объятия, едва она начала спускаться по лестнице. — Ой, нет, даже не смей! — со смехом воскликнула она, заметив, как он набирает воздух в лёгкие. И тут же по всей гостиной разнёсся его хриплый голос, пронизанный весельем. — С днём рожденья тебя, с днём рожденья тебя!.. Слизеринцы оборачивались, кто-то отложил книги у камина, кто-то замер на пороге, кто-то оторвался от домашней работы. Она не сдержала смеха. — С днём рожденья тебя-я-я! — протянул он последнюю ноту, рассмеялся и крепко прижал её к себе. Она уткнулась в его шею, их смех всё ещё волнами разливался вокруг. — Поздравляю с совершеннолетием, староста. Люблю тебя, — прошептал он ей прямо в ухо. — О боги, я тоже тебя люблю, — так же тихо ответила она, не разрывая объятий. — Но, кажется, ты привлёк слишком много внимания. Его губы коснулись её виска. — Блонди сейчас прожжёт во мне дыру — такой злой у него взгляд. — Прекрати, — рассмеялась она и отстранилась. Оглянувшись, заметила Поттера с друзьями, они смотрели на них с явным отвращением. — Вы ещё поебитесь тут, — процедил Малфой. Паша наклонился к ней и шепнул: — А я про что? — Затем со смехом отстранился, закинул руку ей на плечо и уже громко произнёс: — Тебя что, смущают объятия на людях, Блонди? Малфой начал спускаться по лестнице. Поравнявшись с ними, он уставился Павлу прямо в глаза. — Думаю, если ты имеешь ручную игрушку в виде грязнокровки при себе, твой отец был бы тобой доволен. Павел резко схватил его за грудки и рывком придвинул к себе. Только сейчас Гермиона отчётливо увидела, насколько они были похожи, рост, фигура, цвет волос… Даже то, что их семьи служили одному и тому же придурку, делало их словно зеркальными отражениями друг друга. — Если мой отец — пожиратель смерти, это не значит, что я такой же. Уясни уже это, Малфой, — выплюнул он. — И скажи‑ка, каково тебе дружить с тем, кто победил того, кому служил твой отец, а? — вернул он удар, голос его сочился ядом. — Моего отца хотя бы расчленили, он уже в том мире и не сможет никому навредить. Гермиона сжала губы и на мгновение закрыла сознание, словно пытаясь отгородиться от жуткой картины, возникшей в голове при этих словах. Краем глаза она заметила, как у Малфоя расширились глаза — в них мелькнуло что‑то тёмное, почти звериное. — А твой папочка может в любой момент вернуться к своему хозяину, — прошипел Павел, резко отпустив его одежду. — Вот только смотри, чтоб он тебя и твоего братца за собой не потащил. Он взял Гермиону за руку и повёл к выходу, оставляя за спиной напряжённую тишину. Воздух, казалось, сгустился от невысказанных угроз, а взгляды окружающих, полные недоумения и скрытой тревоги, словно прилипли к их спинам. — Эй, Дракон… — окликнул его Поттер. Драко услышал, как тот подошёл и осторожно положил руку на плечо. Голос Гарри звучал тихо, почти вкрадчиво, отчего по спине пробежал неприятный холодок: — Ты же не думаешь, что Люциус так поступит? Драко молча смотрел на закрытую дверь. Мысль о том, что отец может заставить его примкнуть к тому, кого уже нет пятнадцать лет, больше не пугала его — по крайней мере, не так, как прежде. Пугало другое. Пугал Поттер, который с каждым днём становился всё мрачнее. Пугала ситуация после чемпионата, будто кто‑то намеренно спровоцировал хаос. Пугали его собственные подозрения насчёт северян, чьи холодные взгляды скользили по толпе, выискивая что‑то. И пугало то, с какой спокойной, почти пугающей уверенностью Златовласка говорил о смерти своего отца. Это невольно подтверждало худшие из его догадок, что Тёмный Лорд может воскреснуть. Или уже воскрес. Он медленно повернул голову к Поттеру, и взгляд невольно скользнул к шраму на его лбу — тонкому зигзагу, который, казалось, пульсировал в такт тревожным мыслям. Что‑то не сходилось. Сны Гарри, о которых он почти ничего не рассказывал, но от которых просыпался в холодном поту. Одинаковые шрамы. Истерика матери в конце лета. Останки, найденные в поместье Кроуэллов… Всё это складывалось в зловещую мозаику, от которой перехватывало дыхание. И эта Грейнджер. Её карие глаза — холодные, невозмутимые, когда она смотрела на кого‑то, кроме Павла. Но стоило ей перевести взгляд на него, и в них вспыхивала нежность, почти ласка, словно она хранила какой‑то секрет, доступный лишь им двоим. Что‑то в этом сочетании ледяной отстранённости и тёплой привязанности заставляло Драко задуматься. Кто она на самом деле? Почему Златовласка так рьяно её защищает, словно она — ключ к чему‑то гораздо более опасному? И что скрывается за её спокойствием — преданность, влюбленность, расчёт или что‑то ещё более зловещее? У него был нейтралитет к магглам и им подобным. Ему никогда не говорили, что кровь что‑то меняет. Может, это было из‑за Поттера, а может, родители и вправду никогда не придерживались политики Тёмного Лорда. Он не знал. Просто она его бесила, ходила по Хогвартсу как у себя дома, командовала этими мужиками, будто они были её пёсиками. В голове роились вопросы, но ни один из них не находил ответа. Он лишь сжал кулаки, пытаясь унять нарастающее беспокойство, и глухо ответил. — Не думаю, — бросил он коротко. А после направился к выходу из гостиной. — Зачем об этом думать, если всё в порядке?

***

— Ты хочешь поговорить об этом? — спросила она, когда он закурил уже вторую сигарету, сидя на траве и упираясь спиной в дерево. Где они именно были, она не знала, но догадывалась, если пройти вглубь деревьев, там наверняка начинался Запретный лес. Гермиона сидела на поваленном бревне, крутя в руках волшебную палочку. Движение в кустах привлекло её внимание, подняв голову она прищурилась, пытаясь разглядеть, что там было. — Нет, — выдохнул он, она вернула к нему своё внимание. — Просто я не понимаю, какое ему дело до моего отца. И почему он вечно тебя оскорбляет. Я думал, что после того, как они усыновили Поттера, они были просто двойными агентами, и помогали Ордену. Но чем чаще он называет тебя этим блядским словом, тем больше я осознаю, что их ненависть к магглам на самом деле есть. А Поттера они усыновили только для того, чтоб избежать судов и выбиться в люди. — Забей. Он просто высокомерный мальчишка, который думает, что ему всё можно, — проговорила она и достала сигарету из пачки. — Не ты ли мне две недели назад говорил об этом? Не обращай внимания на грязь. Он хмыкнул. — Я просто не хочу, чтоб он тебя расстраивал, — пояснил он. — Большую часть времени я его даже не замечаю, — сказала она, затягиваясь сигаретой. — Не он первый, не он последний, кто так думает. Вспомни себя хотя бы, — упрекнула она друга. Он засмеялся — хрипло, низко. Она улыбнулась. — Шрам до сих пор ноет, когда вижу тебя с ножом, — улыбнулся он тёплой улыбкой. — Что подарил тебе Андриан? — спросил он, переключая тему. Она встала и отодвинула полы кителя в сторону. — Набедренную кобуру с инициалами, — показала она, трепетно пробежавшись пальцами по ремню. Он поднялся и засунул руку во внутренний карман своего кителя. Когда он вытащил её, между пальцев был лист бумаги. — Я подумал, может, мы прогуляем сегодня учёбу и выберемся в город? — проговорил он, глядя на неё, в глазах уже плясали искры озорства. Она забрала лист из его рук, открыла — и задохнулась от шока. Перед ней был сертификат на сеанс тату в одном из крутых маггловских салонов. На сегодня. — Ты серьёзно? — недоумённо смотрела она, не осознавая, что он только что исполнил одну из её мечт. — Да. Я договорился с Каркаровым — мы можем отправиться через его камин. — Да! Да! Да! Давай пошли! — она схватила его за руку и потащила в сторону замка. — Ты хоть знаешь, что будешь бить? — засмеялся он. — Мы. Мы набьём вместе татуировки.

***

На завтраке Блейз планировал пообщаться с Павлом, чтобы спросить разрешение на совместную вечеринку, но ни его, ни Грейнджер не было. После первой пары Блейз попросил Гарри посмотреть в Карте Мародёров, где прячется эта парочка. Но, как оказалось, на территории школы их не было. После второй пары Блейз заметно напрягся. А на обеде, когда все дурмстранговцы сидели за столом, он совсем поник. — Где они шляются, чёрт возьми? Кто прогуливает пары в конце недели? — пробормотал Блейз, опускаясь на место за большим столом рядом с Поттером. — Что, не клюёт? — поддел его Тео. — Ой, отъебись, — прорычал Блейз. — О чём спорите, мальчики? — поинтересовалась Пэнси, усаживаясь за стол вместе с Дафной напротив Малфоя и Поттера. — Блейз хотел напроситься на вечеринку с северянами, а Павел и Грейнджер смылись куда-то — вот и нервничает, сидит, — пояснил Нотт с полным ртом. — Тео, фу! — зашипела Пэнси, отворачиваясь от него. — А в чём проблема спросить, где их можно найти? — задала логичный вопрос Дафна, глядя на друзей. — Эм… Я как-то не подумал, — пробормотал Блейз. Дафна поднялась со своего места и направилась в конец стола туда, где обычно сидели дурмстранговцы. — Привет, — произнесла она. Ян положил голову на подбородок и улыбнулся, Димитрий оторвался от обеда и просто кивнул — без особого интереса. — Не подскажите, где Павел? Как его можно найти? — спросила Дафна. — Согласись, Димитрий, всё-таки в Хогвартсе есть красивые девушки — и стоит тебе просто молчать, они уже подходят к нам, — попытался пошутить Ян, ударяя друга по плечу. — Тебя вообще не смущает, что она за Пашу спрашивает? — Димитрий покачал головой и уставился на девушку перед ними. — Уехал он с Мионой. Если успеют — прибудут к ужину. Если нет — к полуночи. — А учителя в курсе? — с игривой улыбкой спросила она, накручивая свой белокурый локон на палец. — А ты что, нажаловаться хочешь? — вернул ей точно такую же улыбку Ян. — Нет, просто они же не совершеннолетние… — начала Дафна. Парни засмеялись. — Кто тебе об этом сказал? — спросил Димитрий. — На турнир приехали все, кому есть семнадцать. Мы же все имена в Кубок бросали. — А Грейнджер? — уточнила она. — А у неё сегодня совершеннолетие. Она самая младшая и самая маленькая среди нас. Ну вот ещё и этот есть, — ответил Димитрий, кивая на Яна. — Ага, зато и тебя, и меня, и Павлика держит за яйца, — усмехнулся Ян. — Потому что они встречаются? — решила попытать удачу Дафна. Истинная слизеринка. Малфой ухмыльнулся. Ян и Димитрий опять засмеялись. — Конфетка, а ты узнаёшь это для себя? — с ухмылкой спросил Ян. Дафна кивнула. Ян хмыкнул. — Нет, они не встречаются. Они что-то вроде брата и сестры. Давно знакомы, и всё такое. Ну, ответили на все твои вопросы? — Можно ещё один? — она дождалась, пока парни кивнут, и спросила: — Как вы начали общаться? Малфой увидел, как Ян полез в карман, что-то из него достал, минуту смотрел на предмет в своих руках, усмехнулся — и ответил то, чего не ожидали услышать ни Дафна, ни компания Малфоя. — Приходи сегодня в десять вечера в Выручай-комнату — и мы ответим на твой вопрос. Ян поднялся, следом за ним — Димитрий. Когда они проходили мимо слизеринцев, Ян проговорил. — Вас это тоже касается, Змеястые. Забини, с тебя выпивка — не зря же ты хотел попасть на вечеринку северян. От куда, блять, он это знает ?! Он хлопнул Тео по плечу и неспешной походкой направились к выходу. Тео поперхнулся от такой вольности. Забини уставился вслед удаляющимся. Малфой замер с кружкой тыквенного сока в руках. Пэнси и Гарри смотрели на Дафну с шоком. — Это что сейчас было? — спросила Пэнси, когда Дафна вернулась к своей компании. — Это значит, что мы идём на день рождение Грейнджер, — ответил Малфой, ставя стакан. — Блять, блять, блять… — сокрушённо проговорил Забини. — И где достать алкоголь? — Что у него было в руках, Даф? —поинтересовался Драко, не обращая на истерику Блейза. — Монета. Обычный галлион. — Интересно. Очень интересно.

***

— Она реально просто подошла и спросила насчёт нас? — уточнила Гермиона у Павла, слегка прищурившись. — А то вдруг у тебя мозги поплыли от машинки с иголками на теле. — Ага, — хмыкнул он и невольно зашипел от очередного укола. — Уж не знаю, как ты вытерпела целый рукав. Но это, блять, чертовски больно. — Я же не всю руку разом забила, а частями, — спокойно ответила она. — Да и ты выбрал вроде самое больное место. — Она мельком взглянула на мастера — тот кивнул, не прерывая работу. — Разве тебе одной татуировки не хватило? — Гермиона перевела взгляд на его запястье, где уже красовалась парная татуировка — солнце, пронзённое мечом. Такая же была и у неё. Эмблема их факультета. Павел лишь пожал плечами, стараясь не дёргаться под иглой. — Одна — это как‑то… неполно. Хотелось ещё что‑то значимое. — Скандинавский компас на груди — значимое? — Гермиона скептически приподняла бровь. — Ты же не мореплаватель. — А это не про море, — возразил Павел, на мгновение задержав дыхание, когда игла коснулась особенно чувствительного места. — Это про путь. Про то, чтобы не сбиться. Гермиона замолчала, разглядывая, как мастер аккуратно выводит узоры рун по кругу. Линия за линией рождался чёткий геометрический рисунок — симметричный, строгий, с тонкими руническими вкраплениями по краям. — Красиво, — признала она спустя минуту. — Знаешь, — Павел слегка повернул руку, разглядывая растущий узор, — эта татуировка… она как знак. Может всему факультету её сделаем ? Учёба в Дурмстранге никогда не была для неё сказкой, скорее жестокой борьбой за право просто существовать. С самого детства Гермиона жила в Болгарии, но это не стало щитом, в одиннадцать лет, едва она переступила порог академии, вся школа разом осознала, кем она являлась. Грязнокровкой. В Дурмстранге это не просто клеймо. Это метка, превращающая тебя в мишень. Чистокровные снобы — отпрыски бывших сторонников Тёмного лорда, высокомерные наследники древних болгарских родов смотрели на неё так, словно она была грязью под их ботинками. Их взгляды резали холоднее стали, их презрение висело в воздухе, как тяжёлый туман. Первые месяцы превратились в настоящий ад. На неё плевали — метафорически, а порой и буквально. Её вещи регулярно были порванными, её имя шипели за спиной, будто самое грязное ругательство. На уроках её игнорировали, а на боевой подготовке некоторые нарочно били сильнее, чем требовалось, — словно проверяли, сколько она выдержит. Они пытались сломать её, выдавить, заставить уйти. Но вышло совсем наоборот, чем сильнее давили, тем крепче она вцеплялась в своё право учиться там, где хотели видеть только «чистых». Павел, Ян и Дмитрий поначалу не отличались от остальных. Первые два‑три месяца они задирали её так же, как и все. До случая с ножом. Он изменил всё — не только отношение Павла, но и Яна с Дмитрием. Сначала они подходили осторожно, из любопытства. Потом — из зарождающегося уважения. А позже это переросло во что‑то большее, чем просто дружба. Их четвёрка стала почти семьёй, на тренировках, в тёмных коридорах академии, на дуэлях, на экзаменах, на каникулах, они всегда были вместе. Если в начале первого курса на Гермиону плевали почти все, то к концу второго её четвёрку уже побаивались. А к концу третьего — начали бояться и уважать её саму. Она неизменно оказывалась первой на дуэльных испытаниях, блестяще осваивала теорию тёмной магии, схватывала алхимию быстрее многих старшекурсников. Боевая подготовка, которая должна была стать её слабым местом, превратилась в поле, где она по‑настоящему сияла. Отец с детства обучал её рукопашному бою, работе с ножами, приёмам, которые маги презрительно называли «грязными», но которые неизменно работали. Для преподавателей это стало шоком: магглорождённая, умеющая драться лучше половины чистокровных мальчишек? Немыслимо. Но факт оставался фактом. К четвёртому курсу отношение к ней изменилось. Сначала — нехотя, сквозь зубы. Потом — с явным уважением. Затем — со сдержанным восхищением. На пятом курсе Каркаров назначил её старостой и своей правой рукой, первой магглорождённой в истории школы на такой позиции. Для большинства студентов это стало настоящей сенсацией. Для её отца — ударом. Он не выносил разговоров о том, что его дочь стала «лицом школы», что Каркаров доверяет ей больше, чем многим чистокровным. Каждый раз, когда она упоминала о новых обязанностях, он хмурился, будто слышал что‑то опасное. Словно эта власть была не достижением, а угрозой. В итоге перед отправкой в Хогвартс отец поставил ей и Каркарову ультиматум, либо она скрывает, что является старостой Дурмстранга, и едет на Турнир трёх волшебников лишь как часть делегации — не бросая своего имени в Кубок, либо остаётся дома. Гермиона выбрала первое. Вместе с директором они выработали план: Виктор Крам официально представлялся старостой школы, а сама Гермиона остается его «теневой» правой рукой. Все решения проходят через неё, все указания исходят от неё, но без лишнего шума. Так было спокойнее для отца. Так было безопаснее для неё самой, по мнению отца. Гермиона редко думала об этом вслух. Но татуировка, солнце, пронзённое мечом, эмблема их факультета — напомнило ей о том, кем она на самом деле была. Не чудо‑девочкой. Не обещанной наследницей академии. А солдатом, чьё имя выковала сама школа. Гермиона молча кивнула. В приглушённом свете маггловского салона линии татуировки казались особенно чёткими, почти живыми. Она провела пальцем по своему рисунку — тот уже слегка саднил, но ощущение было скорее приятным. Как напоминание того, что она жива. Мастер, не поднимая глаз, пробормотал. — Осталось совсем немного. Терпите. Павел усмехнулся. — Терпеть я умею. Особенно когда рядом кто-то тоже терпит. Гермиона фыркнула. — Ты всегда найдёшь повод для шутки. Даже когда тебе вонзают в кожу иглу. — Иначе как выживать? — Он подмигнул ей, и на мгновение боль отступила, сменившись тёплым чувством общности. Когда с тату было покончено, они вышли на улицу и вдохнули свежий воздух. — В первый раз в Лондоне, даже не знаю, что тут есть. — прошептала Гермиона прикуривая сигарету. — Давай прогуляемся, — предложил Павел, — а потом отправимся обратно. Только надо сигареты купить. Она кивнула, он взял ее за руку и они вдвоем отправились гулять, как будто их никто не ждал в школе, как будто они не были волшебниками, как будто просто двое подростков.

***

— Опаздываем, чёрт возьми! — прошипел Ян, когда слизеринцы зашли в Выручай-комнату. Комната напоминала библиотеку, но была куда уютнее, мягкие диваны у камина, массивная барная стойка и, конечно, книжные полки, заполненные томами. Всё это создавало атмосферу тёплого убежища, далёкого от строгих школьных коридоров. Ян торопливо расставлял бутылки с алкоголем, а Димитрий контролировал, как вешают надпись «С днём рождения» на стену между окон. Резкий звук захлопнувшейся двери отвлёк их от дел. С испуганными глазами они обернулись к слизеринцам и, узнав их, выдохнули с облегчением. — Вашу мать, можно было хотя бы постучаться! Чего встали? Идите помогайте! — пробасил Ян и тут же пискнул, вновь взглянув на свою ладонь. — Быстрее, они уже собираются зайти через камин! Так, держите каждому по колпачку! Куда он вечно смотрит, блять? Ян левитировал странный кулёк с надписью «С днём рождения». Гарри напялил его на голову, Малфой, поколебавшись, последовал примеру, как и все остальные. — ГДЕ, БЛЯТЬ, ТОРТ?! — Ян явно нервничал. — А, нашёл! — Он всегда такой? — Блейз тихо обратился к Димитрию. — Ага, — кивнул тот. — Слишком тревожный. Воробушек, одним словом. — Иди в задницу! — рявкнул Ян. — Все, они подходят, Дими, музыку! Свечи зажгите мне, вы, придурки! — обратился он к Нотту и Поттеру. Те взмахнули палочками — и в воздухе замерцали маленькие огоньки. Малфой насчитал семнадцать свечек. Дверь открылась, и в комнату вошла Гермиона с закрытыми глазами — их плотно прикрывали ладони Павла. За его руками совсем не было видно её лица. Одеты они были однозначно по-маггловски. Павел — в спортивных серых штанах, слишком широких, белых кроссовках и синем свитере. Гермиона — в синих штанах, джинсах, кажется, тоже чересчур свободных, и чёрном свитере с молнией у горла. Просто и со вкусом. Павел улыбнулся и кивнул. В тот же миг Ян и Димитрий, а следом и все северяне, затянули песню «С днём рождения». Павел убрал руки от глаз Гермионы. Она прищурилась от внезапного света, и Ян тут же подставил ей торт прямо к лицу. Спустя мгновение она задула свечи. Комната наполнилась возгласами, свистом и аплодисментами. — Спасибо, очень приятно! — она увидев слизеринцев замолчала. В этот момент Павел призвал себе колпачок и надел его на свою голову. — Спасибо, что пришли.— мягко улыбнулась она. Когда торт был убран, напитки были в руках и все собрались у камина, первым заговорил Ян. — Ну, как по путешествовали? — спросил он. Павел хмыкнул и отпил из бутылки. — Может сыграем в правду, или действие ? — предложила Пэнси. Было видно, что все хотели узнать северян получше. Умница. — Хмм. — Павел нахмурился. — Почему бы и нет, Ми? — спросил он дождавшись от нее кивка. Павел призвал пустую бутылку. Он отдал её Грейнджер, после чего она хмыкнула и провела палочкой по ней неизвестным заклинанием. Все расселись на полу, образовав неровный круг. Она положила бутылку в центр и опустилась на своё место — между Яном и Павлом. Слизеринцы расположились напротив, возбуждённые и заинтересованные. Димитрий занял место справа от Павла — сидел прямо, скрестив руки, взгляд был скучающим. Остальные дурмстранговцы не проявили особого энтузиазма. Кто‑то остался стоять у стен, перешёптываясь, кто‑то отошёл к окну, делая вид, что наблюдает за пейзажем снаружи. Пару человек уселись неподалёку, но явно не собирались вливаться в игру — лишь присматривались, время от времени бросая косые взгляды на центр комнаты. — Думаю, нам пора познакомиться, друзья, — с лёгкой ухмылкой произнёс Ян, обводя взглядом собравшихся. — И сделать это в лучших традициях Дурмстранга. Он подхватил бутылку, покрутил её между пальцами, давая всем разглядеть. — Правила просты. Крутим бутылку — на кого укажет, тот отвечает на вопрос правдиво. Выпадает действие — выполняешь точно так, как сказано. Кто уклоняется и от правды, и от действия — выпивает рюмку водки. Без исключений. В воздухе повисла напряжённая пауза — каждый мысленно прикидывал, во что ввязывается. — Ну что, все поняли? — Ян снова ухмыльнулся, явно наслаждаясь моментом. — Кто начнёт? — Ой, давайте я. — с весёлой ухмылкой проговорил Теодор и крутанул бутылочку. Горлышко показало на Дафну. У Тео загорелись глаза. — Правда или действие, Даф? — Правда. — Хотела бы ты увидеть Василиска? — Тео улыбался во все 32 зуба, Поттер и Блейз заржали в голос. Малфой заметил, как Ян закусил губу, а Павел хмыкнул. Малфою показалось, что они были в курсе о чем именно говорил Нотт. — Да. — выдавила Дафна.— Придурок. — и резко крутанула бутылочку. Горлышко выпало на Малфоя. Он поднял одну бровь откидываясь спиной на стоящий сзади диван. — Правда или действие? — Правда.— спокойно ответил он. — Тебе нравится кто-нибудь? — Малфой задумался. «Что, блять, за вопрос, Даф?» и спокойно ответил. — Нет. — в этот момент загорелась бутылка красным цветом. — Что за херня? — Спросил он. И заметил, как Павел повернулся к Грейнджер и ухмыльнулся ей, на что та закатила глаза и отпила из своей бутылки. — Это значит, что ты пиздабол. — Ответил Ян и призвал бутылку со стопкой, налил прозрачное содержимое и протянул Малфою. — Пей. Спорить было бесполезно, он взял протянутую рюмку, принюхался и залпом опрокинул ее в рот, горло будто обожгло жаром. — О, Салазар. — пробормотал он. И крутанул бутылку. Горлышко выпало на Павла. Уже интересненько. — Правда или действие? Он задумался и спокойно ответил. — Раз мы решили познакомится, то правда. — Почему ты всегда с ножом? — спросил Малфой тот вопрос, который его интересовал больше всего. Павел замялся, покраснел незначительно, но заметно. — Привычка. На первом курсе мне всадили нож в бедро за одно неосторожное слово о девочке. Потом мы подружились. А её отец научил меня обращаться с ножами. С тех пор они всегда со мной. Малфой посмотрел на Грейнджер. Она сидела расслабленно, с лёгкой усмешкой и тёплым взглядом, направленным на Павла. Пазл сложился резко и неприятно. Значит, вот как. Игра продолжилась. Ян выбрал действие и прошёлся на руках по всей комнате. Круг шёл дальше, пока бутылка снова не остановилась на Пэнси. — Действие, — сказала она сразу. — Раз такая храбрая… Покажи нам свой самый неловкий школьный момент. Ну, знаешь, тот, который ты предпочла бы стереть из памяти. Пэнси фыркнула, но улыбнулась. Взмах палочки — и лёгкое мерцание воспоминания заполнило воздух. Маленькая Пэнси первого курса, слишком тяжёлая мантия, попытка левитации… и внезапно — взмывающая вверх сама она, врезающаяся в канделябр. Разлетающийся воск, звон металла, визг её собственной паники. Комната взорвалась смехом. Даже Малфой позволил себе ухмыльнуться. — Довольны? — спросила Пэнси, убирая изображение. — Более чем, — протянула Дафна. Бутылка снова закружилась, замедлилась, указала на Павла. — Ну, давай, Павел, — растянул Ян. — Покажи что-нибудь неожиданное. Чего мы точно о тебе не знаем. Павел на мгновение задумался. Потом достал свой нож — тонкий, немного поцарапанный, привычно лежащий в руке. Он провёл пальцами над лезвием, шепнув что-то едва слышное. Нож вспыхнул мягким серебристым светом и — словно выдохнув — превратился в тонкую цепочку. Все притихли. — Магия ножей? — осторожно произнёс Теодор и отпил из своего бокала. — Что-то вроде, — спокойно ответил Павел и убрал цепочку. Грейнджер бросила на него взгляд — короткий, насыщенный смыслом. Но не сказала ничего. Что ещё ты о нём знаешь? Бутылка опять закрутилась. Горлышко остановилось на Грейнджер. — Ладно! Хватит тайн! Теперь ты, Грейнджер. Правда или действие? Гермиона спокойно, с улыбкой ответила. — Правда. Ян закатил глаза. И вот в этот момент в комнате что-то изменилось. Драко привстал чуть вперёд, локти на коленях, взгляд узкий, внимательный. А что если..? Это был не вопрос ради игры. — Хорошо, — произнёс Павел планируя задать вопрос .— Тогда скажи… Пальцы Малфоя чуть сгибаются, ногти касаются колена. Он пристально смотрит на неё. Если он задаст правильный вопрос то, многое может стать ясным. В голове вспыхнула утренняя вспышка. — Кто тебя на самом деле воспитал? — вырвалось у Малфоя, не обращая внимание на недоуменного Павла. Ну же... Грейнджер едва заметно моргнула выпрямляясь. На секунду — странное, лёгкое удивление. И в эту же минуту взгляд сменился непроницаемой маской. — Отец, — сказала она без тени сомнения. И в ту же секунду бутылка вспыхнула ярко-красным. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Дафна и Пэнси прижали руки к своим ртам. Тео и Блейз замерли. Ян дернул бровями так, словно получил пощёчину. Павел, наоборот, медленно, очень медленно поднял голову, лицо было пустой маской. Остальные дурмстранговцы замерли, смотря на них прожигающим взглядом. Поттер вздохнул и уставился на Малфоя. Он услышал его недоуменный вопрос в своей голове. "Ты чё творишь, придурок?" А он… Он смотрел на бутылку так, будто она только что раскрыла перед ним вход в Тайную комнату — ту, в которой он был пару лет назад. Он нахмурился. Малфой медленно перевёл взгляд на Грейнджер. На её лицо. На её глаза. И впервые за весь вечер она была… Пустой. Её глаза были холодным орешком, которые не показывали ни одну эмоцию. Окклюменция. Комната не дышала. Гермиона произнесла ровно, почти безэмоционально. — Это… ошибка. Но бутылка продолжала гореть красным, как будто споря с ней. Он видел как, Грейнджер сделал глубокий вдох и произнесла. — Меня воспитал Андриан Грейнджер. — бутылка приняла свой первоначальный цвет. — Моя мать умерла, во время родов. Малфой вскинул на неё взгляд, эта деталь ее жизни ему была неизвестна. Блять. И бутылка опять загорелась красным, как бы оповещая, что это была ложь. Никто не шевелился. Никто не дышал. Даже огонь в камине будто замер, как зверь, почуявший кровь. Она смотрела на бутылку так, будто та только что позволила ей заглянуть в свою собственную трещину. Она не дрогнула. Не моргнула. Только выпрямилась — медленно, точно, с той ледяной собранностью, которой её учили с одиннадцати лет. И спросила. Тихо. Слишком спокойно, чтобы это было просто обычным вопросом. — Моя мать родилась тридцать первого октября? Бутылка вспыхнула красным, будто зашипела от её слов. Гермиона закрыла глаза на одну секунду. Ровно на одну. Когда она открыла их, каменные стены в ее сознании уже вставали на свои места. Голос стал ещё тише. — Моя мать умерла тридцать первого октября. Бутылка не дрогнула. Не вспыхнула. Не поменяла цвет. Просто пустая, прозрачная тишина. Блять. Блять. Блять. Она пыталась вдохнуть. Пыталась, чтобы её лицо ничего не выражало — ни одной эмоции. Внутри, с яростью и отчаянием, она удерживала кирпич за кирпичом, возводя стену сильнее, прочнее, поднимая щиты окклюменции. Она поднялась и направилась к выходу из Выручай-комнаты. — Ми… — она слышала, как Павел звал её, скорее всего, он даже поднялся с места. Она была не уверена. Сейчас хотелось только одного — остаться одной, собрать мысли, понять, где была правда. Она слегка качнула головой, даже не оборачиваясь. — Не сега, брат. — произнесла она на чистом болгарском и вышла. Холодные коридоры Хогвартса встретили её влажным воздухом. Только тут она смогла вдохнуть полной грудью. Её трясло. Хотелось курить. Хотелось знать правду. Если её отец — не отец, то кто он тогда? Она знала, что папа был обычным полицейским, магглом. Она не знала, чья она дочь. Она не знала, что произошло с её настоящими родителями. Блять. Что же ты скрываешь, отец? И скрываешь ли вообще?.. Гермиона спустилась по широким каменным ступеням главного входа, не заметив, как тяжёлые двери Хогвартса медленно захлопнулись за её спиной. В ушах всё ещё звенело — от бутылки, от тишины, от мыслей, которые она боялась анализировать. Мир будто растворился в белом шуме. Она не слышала шагов. Не различала даже собственных шагов по гравию. Ветер ударил ей в лицо — прохладный, сырой, со вкусом воды. Она и этого почти не почувствовала. Она просто шла. Мимо клумб, мимо кустов. Ноги сами привели её к озеру — хотя она этого не осознавала. Она спустилась по склону, где земля была влажной, где трава скользила под ногами. С каждым шагом темнело сильнее, туман густел, а пирс казался размытым, будто его кто-то торопливо нарисовал дрожащей рукой. Она остановилась только тогда, когда в темноте выступила будка для лодок — низкая, деревянная, спрятанная между соснами, словно выросшая прямо из тени. Гермиона подняла взгляд, наконец понимая, куда пришла. Мысли били по черепу, сталкивались, неслись. Хотелось прямо сейчас уехать в Болгарию. Домой… дом ли он теперь? Хотелось поговорить с отцом… с отцом ли? Что, если бутылка была права?.. Она не услышала шагов позади. — Не знал, что ты любишь озеро. Особенно ночью, — проговорил Поттер. Она вздрогнула. Не ожидала, что это будет именно он, что именно он пойдёт за ней. Дрожащими пальцами достала пачку, закурила и присела на край пирса, свесив ноги. Носки кроссовок почти касались воды. — Я не знала, что выйду к нему, — безэмоционально сказала она. Поттер огляделся и сел рядом. Хмурился, уставившись куда-то в озёрную гладь, что он там видел, она не знала да и знать не хотела. Он порылся в кармане, достал сигареты, закурил. — До семи лет я был уверен, что люди, в чьём доме я живу — мои родители, — начал он вполголоса и затянулся. — Но на мой седьмой день рождения мама не выдержала, и они рассказали мне всё. Я узнал, как умерли мои настоящие родители — Лили и Джеймс. Узнал, что они защитили меня своей любовью. Что только благодаря им я Избранный. Нарцисса и Люциус — прекрасные родители. Они воспитали двух замечательных сыновей. Да, я приёмный, но без их любви и поддержки неизвестно, кем бы я стал. Он перевёл на неё взгляд. — И я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Разочарование. Предательство. Желание докопаться до правды. Но, может, стоит подождать? Возможно, твой отец сам расскажет, когда будет готов. Люди… имеют привычку решать, когда и чем делиться. Тебе остаётся только принять, что человек, который тебя воспитал, мог сам оказаться в ситуации, где ему пришлось скрывать твоё происхождение. Она посмотрела на него долгим, почти изучающим взглядом. В его зелёных глазах стояли тоска и усталость — глубокие, взрослые для его возраста. По нему было видно, что его не обделили вниманием. У него была семья, пусть и неполная, но настоящая. У него было прошлое, фотографии, письма, следы чьей-то любви, которую можно потрогать руками. Он знал историю своих родителей — трагичную, громкую, страшную, но известную. Он знал, откуда пришёл. А у неё… У неё не было ничего. Ни записки, ни фото, ни писем. Только эта бутылка, засветившаяся в её руках — единственная улика. Единственное доказательство. И любовь Адриана Грейнджера, которую он подарил ей… но которую теперь обжигало сомнение. И она вдруг поняла — почти услышала, как мысль становится чёткой, скорее всего, не он решил удочерить её. Не он выбрал. Не он решил. Были обстоятельства. Были причины. — Спасибо, что решил поделиться этим со мной, — негромко проговорила она, испепеляя окурок об перила, и достала новую сигарету. — Ты не обязан был. Но мысли уже было не остановить. Они всегда приходили к ней лавиной, и если лавина начиналась — она падала в неё до конца. А что если её родители были магглами? Что если она магглорожденная? Что если её просто удочерили. Приютили. Взяли из детдома. Случайность. Трагедия. Всё это звучало почти убедительно, даже слишком логично — настолько, что на мгновение Гермиона почти поверила в эту версию. Но затем… Дурмстранг. Тяжёлое, как выстрел. Она едва успела глубже вдохнуть дым, когда услышала голос Гарри. — Ну, теперь хоть понятно, почему ты поступила в Дурмстранг будучи магглорожденной, — попытался пошутить Поттер. Слова ударили, но не ранили — они просто подтолкнули дверь, которую она и так собиралась открыть. — Я так искренне верила, что я одна такая — избранная. Что меня пригласили туда лично. А на самом деле… я, возможно, полукровка, или даже чистокровная, — тихо сказала она. Дурмстранг. Если верить кодексу и древним притчам — никогда не принимал магглорожденных. Не из снобизма. Не из традиций. Это было закреплено в кодексе, в камне, в крови. То, о чём говорил Малфой в первый день их прибытия в Хогвартс. Она вспоминала учёбу. Как легко давались заклинания. Как естественно ложились в руку тёмные чары — даже те, что студенты осваивали с трудом. Как будто она не училась, а вспоминала. Боевую магию она впитывала быстрее остальных. Палочка слушалась её так, будто знала её давно. И самая пугающая правда — ей нравилось. Тёмная магия отзывалась в ней слишком правильно, чтобы быть случайностью. Она резко выдохнула дым, будто могла им выкурить сомнения. — Возможно. Но какая разница, кто ты по крови, если у тебя есть стержень, который воспитал в тебе твой отец? — спросил Поттер, снова уставившись в озеро. Она не ожидала, что он умеет быть таким, прямолинейным. Отец. Образ вспыхнул резко — светло-каштановые волосы, серые глаза. Совсем не как у неё. У неё — почти чёрные, густые, тяжёлые волосы. Карие глаза. Черты лица другие. Ничего похожего. То, что раньше казалось мелочью, вдруг превратилось в доказательство. И ещё одно воспоминание. Самое важное. То самое — когда Каркаров пришёл к ним домой. Её отец не был растерянным. Не был просто грустным. Он был злым. Защищающим. Сломанным страхом. То, что она приняла тогда за грусть — было яростью и тоской. Он защищал её. Защищал от правды. Потому что знал, что правда может разрушить её. Пазл щёлкнул в голове — резкий, хищный звук, как капкан, закрывающийся на добыче. Она медленно выдохнула дым. Могу ли я верить бутылке? Да. Потому что этому заклинанию её учил Каркаров. Потому что оно не подавалось ложью. Потому что оно показывало факты, а не интерпретации. Если бутылка права… Если она действительно приёмная… Если Адриан Грейнджер — не её отец… то что стало с её матерью? Почему она умерла 31 октября? Какого года? Как долго Адриан воспитывал её? Сколько ей было, когда он впервые взял её на руки? Почему она помнила только его — и никого до него? 31 октября. Проклятая дата. Дата, преследующая магическое сообщество десятилетиями. Ночь, о которой говорили шёпотом. Она машинально вспомнила Поттеров — историю, которую знали даже дети в Дурмстранге. 31 октября 1981 года. Смерть Лили и Джеймса. Падение Того-кого-нельзя-называть. Мальчик, который выжил. Но там был только один ребёнок. Один. Слишком громкая история, чтобы скрыть второго. Она перебирала методично, хладнокровно, как умела. Лонгботтомы. Их замучили до безумия Круциатусом. Они были живы — но сломлены. И их ребёнок выжил. Это не она. Мать была мертва — это единственный факт бутылки. Но… А если у Поттеров беременность была раньше? Если родился ребёнок в 1979? Если эту историю скрыли? Если Поттеры боялись за своего первенца? Если знали, но молчали? Она стиснула зубы так, что хрустнул воздух. Её мысли начали стучать всё громче. Кем бы ни была её настоящая семья — они были волшебниками. Достаточно значимыми, чтобы о них молчали. Или достаточно незначимыми — чтобы их никто не заметил. Но теперь она знала. Ей необходимо было поговорить с отцом. Ей хотелось узнать всю правду. Но если он не ответит? Если он промолчит? Если он решит снова скрыть? Тогда она будет копать сама. Найдёт все семьи, погибшие 31 октября. С 1979 по 1984 год. Каждую. Одну за другой. — Грейнджер? — осторожно позвал Гарри. Она вздрогнула. Мысли оборвались так резко, как если бы кто-то перерезал нитку. Она подняла на него взгляд — спокойный, закрытый. Окклюменция легла на лицо мягко, как маска. Гарри уже докурил и погасил окурок о холодный камень пирса. — Пойдём? — мягко предложил он. — Уже поздно. Она кивнула. — Да. Пойдём. Они поднялись и двинулись к замку. Когда они подходили к замку Поттер вздрогнул и его рука приложилась ко лбу. — Поттер ? — она посмотрела на него. — Ты в порядке ? — Да. Просто голова болит. — выдавил он. — Могу я задать тебе ещё один вопрос ? Она кивнула, продолжая идти. — От куда у тебя шрам под ухом ? Она повернула голову к нему и недоуменно посмотрела на него. — Отец говорил, что я запнулась в детстве об ковёр в нашей гостиной и ударилась об угол кофейного столика. С тех пор шрам со мной. — Она пожала плечами. Но осмыслив эту фразу, она не понимала, правда это, или нет. У входа в школу их уже ждали Павел и Малфой.

***

Он смотрел туда, где пару секунд назад сидела Грейнджер. Не думал, что его простой, обыденный вопрос — брошенный в шутку во время игры в бутылочку — откроет такую пропасть. Если бутылка говорит правду, то отец Гермионы — не тот, за кого себя выдаёт. Он поднял голову, поискал взглядом брата, но место Гарри было пустым. В тот же миг Малфой услышал шум открывающихся дверей, Поттер вышел вслед за Грейнджер. Что ты делаешь, Потт? Она опасна для тебя… Его размышления оборвал резкий рывок, чьи‑то руки схватили его за грудки и рывком подняли с пола. Перед ним — разъярённое лицо Павла. Блейз и Тео мгновенно вскочили со своих мест. — Эй, прекрати! — донёсся голос Блейза, тот пытался оттащить Златовласку от Малфоя. — Ты такой мудак, — прошипел Павел ему в лицо, сжимая пальцы на его мантии. Малфой вцепился в синий свитер противника, ответил с ледяной яростью: — Отъебись от меня, Вильянов. Иди, беги за своей грязнокровкой, пока они с Поттером лучшими подружками не стали. Он встряхнул Павла, вглядываясь в его злые зелёные глаза. «Кем же вы в итоге приходитесь друг другу, парень?» — этот вопрос вертелся на языке, но он сдержался. — Она… она не… — Павел запнулся. И в этом мгновении Малфой уловил то, что тот пытался скрыть. Правду. — Все вон! Вечеринка окончена! — рявкнул Павел, разомкнув хватку. Шагнул назад, но Малфой не отпустил — резко дёрнул его обратно, чтобы смотреть в глаза. Они слышали, как ребята покидают комнату. Когда остались вдвоём, Малфой продолжил, не скрывая настойчивости. — Ты знал? Ты знаешь, что её отец не родной ей? — прошипел Малфой, сжимая пальцы на свитере ещё сильнее. — Отвечай! — Какая тебе, блять, разница? — бросил Павел, глядя прямо на него. Понял, что отмалчиваться бесполезно, и выдохнул. — Я не знаю. Просто догадываюсь. Он провёл рукой по лицу, словно сбрасывая маску, и заговорил тише, почти про себя. — Отец… он очень переживает за неё. А если учесть её магический потенциал — и то, что её приняли в Дурмстранг, это отметает все сомнения насчёт того, что она от маггла. Да и отец выглядит слишком молод для того, чтобы быть отцом семнадцатилетней девушки. Павел оттолкнулся от Малфоя, тот разжал пальцы. Златовласка подошёл к барной стойке, схватил бутылку водки. — Нахуя я тебе это всё рассказываю… — пробормотал он в пустоту и сделал глубокий глоток. — Мне было одиннадцать, когда она воткнула в меня нож, — начал Павел, прикуривая сигарету. Дым поплыл к потолку, размывая очертания комнаты. — В двенадцать я познакомился с её отцом. Он очень многое мне дал — начиная от воспитания и заканчивая рукопашкой. В тринадцать лет умерла моя мать. И я понимаю, каково отцу было воспитывать двух детей, которые не видели границ. Малфой невольно задержал взгляд на сжатых пальцах Павла. «Рукопашка? У маггла?» Мысль царапнула — слишком нелепо для обычного маггла. Зачем обучать волшебников приёмам, если они держат деревко в руках? Что за странная забота? А потом он уловил другое — интонацию. Павел сказал «отцу», а не «Андриану» и не «этому магглу». В его голосе не было ни тени сомнения, что для него этот человек — был отцом. Это царапнуло сильнее, чем рукопашка, слишком личное, слишком тёплое для того, кто должен быть врагом. Он опустился в кресло, уставил взгляд в камин. Малфой призвал огневиски, водку пить он не собирался, и сел напротив, не сводя глаз с собеседника. — Я давно начал догадываться насчёт её происхождения, и мои догадки с каждым разом только усиливаются, — продолжил Павел, будто разговаривая сам с собой. — Разные черты лица, разные интонации, разные характеры. А ещё смущает то, что он ничего не говорит о её матери. Ни слова. Единственная информация, которая была у Ми, что её мать умерла при родах, ни имени, ни даты рождения, ничего. Я думал, что он просто удочерил дочь своей девушки после её смерти. До сегодняшнего дня. Павел поднял глаза на Малфоя. В его взгляде не было вызова — только усталость и странная, почти болезненная откровенность. — Но, как оказалось, это неправда. Так что я сам не знаю, кто её настоящие родители. И, если честно, не хочу разбираться. Андриан очень любит её, сильно переживает, оберегает и готов на многое ради неё. Поэтому… будь добр, убери свои расистские наклонности и прекрати называть её этим блядским словом. Малфой молчал. В голове крутились обрывки фраз, детали, несостыковки. Он хотел задать ещё сотню вопросов про Грейнджер, но что-то в тоне Павла остановило его. Он молча смотрел на него. Впервые за всё время он не видел перед собой врага, он видел подростка, который, как и он сам, стоял на краю чужой тайны. И это пугало. — Что произошло с твоими родителями? — спросил Малфой, расслабляясь, и отпил из бутылки. Павел хмыкнул, отхлебнул водки, ответил, глядя в глаза Малфою. — Многим приспешникам Волан-де-Морта не понравилось, что мой отец начал новую жизнь в Болгарии и избежал судов. Когда мне было четыре, нас нашли — и отца расчленили на моих глазах и глазах матери. Павел замолчал, уставившись в одну точку. Дым от сигареты медленно поднимался к потолку, словно пытаясь унести с собой тяжёлые воспоминания. Малфой застыл и сглотнул. — Она тяжело справилась с его смертью, — продолжил он глухо. — Смерть отца забрала и часть моей матери. Как будто она умерла вместе с ним. Он сделал паузу, сжал пальцами горлышко бутылки, будто пытаясь удержаться в реальности. — После этого она уже не была прежней. Всё время смотрела куда‑то сквозь меня, говорила невпопад, забывала, что я рядом. Иногда я ловил её взгляд — пустой, будто она видела не меня, а призрак моего отца. Малфой молчал. Он не знал, что сказать. В его голове не укладывалось, как можно пережить такое в четыре года — и остаться человеком. — Я знаю, что он не был таким безумным, как Кроуэлл. Мать рассказывала, что Кроуэлл был подопечным моего отца, он его многому обучил. Кассиан был воспитан слишком консервативными родителями: «чистота крови навек» и всякая чушь — так же, как и Блэки. Не зря Кассиан подружился с Блэком-младшим. Если я не ошибаюсь, они были ровесниками и учились у вас в Слизерине. Как я знаю, отец хотел сделать его моим крёстным. Я не удивлюсь, если это он на самом деле заказа убийство моего отца. Хотя, многие считают, что он умер в конце восемьдесят первого. Малфой кивнул. В комнате повисла тяжёлая тишина. Дым от сигарет медленно рассеивался, смешиваясь с запахом огневиски и горечи воспоминаний. Малфой не осознавал до сегодняшнего вечера, какое количество детей жили без родителей. Он вспомнил, как Люциус и Нарцисса приняли Гарри, воспитали его как родного. Как они пытались оградить его от мрака, который преследовал их семью десятилетиями. И сейчас он видел ту же решимость в Павле — защищать тех, кто стал ему семьёй, несмотря ни на что. — Ты сказал, что твой отец хотел Кассиана сделать твоим крёстным, — произнёс Малфой, внимательно глядя на Павла. — Значит, они были близки. Но почему тогда Кроуэлл мог пойти против него? — Когда Кассиану было семнадцать, он вступил в права наследия — после того, как скончался его отец. В конце шестого курса пропал Блэк. За полгода до ситуации в доме Поттеров Кассиан замучил, а после убил свою мать. После этого парень поплыл. Всех считал врагами. Я был бы удивлён, если бы Лорд выжил, то Кассиан мог и его убить. Чёрный Палач, как никак. Малфой задумчиво провёл пальцем по подлокотнику кресла, переваривая услышанное. В голове роились вопросы. Что именно сломало Кроуэлла? Где грань между преданностью семье и безумием? Пропажа Блэка, или смерть матери? Драко думал, что было бы с ним, если бы Гарри пропал, или умер.. Скорее всего он бы сошел с ума, или отправился мстить. Он взглянул на Павла и увидел, как тот проводит пальцами по подбородку. Вопрос вырвался сам — Малфой не успел остановить свой язык. — Твой шрам… Это последствия из-за смерти отца? — и тут же прикусил внутреннюю сторону щеки, ругая себя за несдержанность. Павел ухмыльнулся, отпил водку, а после проговорил. — Обычная аттестация в Дурмстранге. Неправильный захват сделал. — Он выдержал паузу, взгляд его стал жёстче. — Не думай, что мы станем друзьями после этого, — проворчал Павел, откидываясь в кресле и ставя точку в их разговоре. Малфой усмехнулся — коротко, но в этом смехе было понимание, интерес и новая цель, узнать правду о Грейнджер и её отце. И все таки, Павел не казался ему таким мудаком. Заносчивым придурком, да, но не мудаком.

***

20 сентября 1996 г.

Она снова стояла перед старым особняком. Дом выглядит заброшенным, окна заколочены, стены покрыты плющом. Но внутри — свет. Кто‑то ходит по комнатам. Гермиона поднимается по скрипучим ступеням, сжимая нож в правой руке, открывает дверь. В гостиной — полумрак. На ковре перед камином лежит огромная змея. У камина — кресло, в нём сидит кто‑то. Лицо скрыто тенью, но она чувствует его взгляд. — Он близко… Слишком близко… — прошипел неизвестный. Она наклоняется и пытается разглядеть лицо в кресле, но в этот момент змея поднимает голову, шипит и бросается на неё. Гермиона села на кровати, сжимая клинок в ладони. Струйка пота стекала по виску. Голова будто находилась в вакууме, а в затылке пульсировала боль. В комнате было темно. Паркинсон и Гринграсс спали. Хрустнув шейными позвонками, засунув нож под подушку, она встала с кровати, натянула тёплые штаны и кафтан, схватила палочку с тумбочки и вышла за дверь, босиком. Сняв заглушку с мужской спальни и отперев дверь, она вошла внутрь. На цыпочках подошла к кровати и толкнула его в плечо. Он резко развернулся и схватил её за горло. — Какого дьявола ты делаешь, Грейнджер? — спросил он с хрипотцой, взгляд был затуманенным ото сна. — Одевайся, нужно поговорить, — прошептала она, отрывая его руки от своего горла, стараясь не разбудить его соседей. В особенности Павла. Он оглянулся, схватил штаны со спинки кровати, резко спустил ноги на пол и надел их. Он кивнул ей в сторону двери. Кофту, видимо, надевать не собирался — решил остаться с голым торсом. — Эй, где твоя обувь? — зашипел он. — На, надень эти сапоги. Он протянул ей обувь. Выйдя на носочках в гостиную, она обулась, и они вышли из комнаты. — Куда идём? — спросил он сонно, протирая глаза. — Туда, где мы можем поговорить и покурить, чтобы нас никто не подслушал, — ответила она, не оборачиваясь.

***

22 декабря 1974г.

Когда закончился первый семестр его третьего курса в Хогвартсе, и он приехал на рождественские каникулы домой, что‑то в его душе было неспокойным. Воздух родного поместья, обычно такой знакомый и привычный, теперь казался чужим. Он не хотел возвращаться домой, но в письме отца он услышал нотки приказа — не просьбы, не приглашения, а чёткого, не терпящего возражений распоряжения. Строки, выведенные твёрдым почерком, будто звенели сталью даже на бумаге. Мать встретила его, как всегда, холодно — просто кивок и всё. Ни объятий, ни улыбки, ни вопроса о том, как прошёл семестр. Её взгляд скользнул по нему равнодушно, будто она смотрела на предмет мебели, а не на собственного сына. Он хмыкнул, проходя мимо гостиной, где она сидела, и прошёл вглубь дома, к кабинету отца. Ковровые дорожки приглушали шаги, но Кассиан шёл твёрдо, с привычной уверенностью, хотя внутри всё сжималось от дурного предчувствия. Кассиан не стучал. Он никогда не стучал — это было не в его правилах. В этом доме он был не гостем, а частью его мрачной истории, и двери должны были открываться перед ним без лишних церемоний. Тяжёлая дубовая дверь кабинета поддалась легко, почти бесшумно, словно ждала его прихода. Внутри пахло старым деревом, воском и чем‑то ещё — терпким, почти звериным запахом власти. Огонь в камине трещал, бросая неровные отблески на книжные полки, уставленные фолиантами в кожаных переплётах. На столе лежали свитки, скреплённые восковыми печатями, а рядом — серебряный кубок, наполовину наполненный тёмной жидкостью. За массивным дубовым столом, потемневшим от времени, сидел его отец. Седые волосы, сутулые плечи, морщины — он выглядел старше своих лет. Но больше всего поражали глаза, маленькие, блестящие, как у крысы, они сверлили Кассиана с непривычной тревогой. На губах застыла неестественная, вымученная улыбка, словно он пытался изобразить радость. Спиной к двери сидел мужчина. Молодой. Слишком молодой, чтобы отец так нервно сжимал пальцы на краю стола, будто искал в дереве опору, которой не было в нём самом. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, ни одной выбившейся пряди. Осанка безупречная — не просто прямая, а какая‑то правильная, будто он был создан для того, чтобы сидеть в этом кресле и смотреть на мир сверху вниз. Мантия сидела идеально, ни единой складки, ни намёка на несовершенство. Мужчина повернул голову — медленно, с ленивой грацией хищника. Лицо безупречное. Черты правильные, отточенные, но в этой красоте не было тепла — только холодная симметрия, лишённая жизни. Взгляд… чужой. Не человеческий. Будто за этими глазами скрывалось что‑то древнее, чуждое этому миру. В нём не было гнева, не было угрозы — лишь спокойная, почти безразличная оценка, от которой по спине пробегал ледяной озноб. — Ты не представишь нас? — голос мужчины был мягким, почти ласковым, но в нём звучала сталь, которую нельзя было не заметить. Каждое слово падало, как капля воды в тишине, отсчитывая мгновения. Отец вскочил слишком резко, словно его дёрнули за невидимые нити. — Кассиан… — голос его дрогнул. — Это… гость. Наш уважаемый… — Я сам, — перебил мужчина, поднимаясь. Его движения были плавными, почти текучими, без лишних жестов, без суеты. Теперь они стояли почти на одном уровне. Кассиан вдруг понял, что мало кто в его четырнадцать лет может смотреть взрослому мужчине в глаза сверху вниз. Но этот мужчина не моргнул, не улыбнулся — только внимательно изучал выражение лица собеседника, будто считывал невидимые знаки. Улыбка появилась на его лице спустя долю секунды, тонкая, неправильная, словно нарисованная. Она не добралась до глаз, те оставались холодными, пустыми, бездонными. — Значит, это твой сын, — мужчина произнёс фразу так, будто уже знал о нём всё — каждую мысль, каждый страх, каждую тайну. — Ты не сказал, что он… такой. Высокий. Отец склонил голову: — Да, мой лорд. И только тогда Кассиан понял, кто перед ним стоит. Том Реддл. Кровь в жилах заледенела, словно её сковал внезапный мороз. Он знал его по рассказам отца и ребят со своего дома. Тёмный Лорд остановился перед ним, возвышаясь, как монумент из тьмы. Он не делал резких движений, не повышал голоса — но сама тишина вокруг него становилась тяжелее, давила на плечи, заставляла дышать реже. — Посмотри на меня, Кассиан, — голос звучал мягко, но в нём слышалась стальная воля, способная сломать любого. Каждое слово будто проникало в сознание, проверяя его на прочность. Кассиан поднял голову и встретил взгляд его чёрных глаз. В ту же секунду он почувствовал холодное прикосновение к своему сознанию — не грубое, не яростное, а осторожное, изучающее, будто кто‑то провёл пальцем по краю открытой раны. Кассиан выставил ментальные щиты автоматически, резко, почти агрессивно, словно бросая вызов. Лорд замер. Потом едва заметно, но довольно хмыкнул. — Ты его хорошо обучил, — бросил он отцу. — Да, мой лорд. — Хорошо. Щиты внушают доверие. Пальцы Лорда коснулись подбородка Кассиана. В них не было тепла — только мертвенно‑ледяная сухость. Прикосновение было кратким, почти деликатным, но от него по коже пробежали мурашки. Будто касался не человек, а что‑то, лишь притворяющееся им. — Интересные глаза, — тихо произнёс он. — Серые. Холодные. Как у тех, кто видит больше, чем должен. Скажи мне, мальчик… Как я умру? Вопрос прозвучал так же спокойно, как «который час». Будто он спрашивал ради любопытства, а не ради судьбы, не ради власти над будущим. Но в этой обыденности и была самая жуткая часть — будто смерть и бессмертие для него были лишь предметами для лёгкой беседы. Вспышка зелёного цвета и крики наполнили его сознание, но картина была размытой, неполной, как будто кто‑то вырвал половину видений, оставив лишь обрывки кошмара. Он видел смерть, но не понимал её, не мог ухватить суть. Взгляд Лорда требовательно врезался в него, буравя, выпытывая правду — но без спешки, без ярости. Он ждал. Спокойно. Терпеливо. Так, будто у него было всё время мира. Кассиан выдохнул, с трудом возвращаясь в реальность: — Вы и смерть? Разве такое возможно, мой лорд? — спросил он, выгибая бровь. Тёмный лорд выпрямился. На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то — не одобрение, не восхищение, а холодный, расчётливый интерес. — Это хорошо. Слишком хороший мальчик. Он повернулся к отцу: — Ты был прав. Он мне подходит. Увидимся в Рождество, господа. Отец согнулся почти в поклоне, плечи его дрожали. Тёмный Лорд ещё раз посмотрел на Кассиана с каким‑то опасным интересом. Как хищник, который увидел молодого зверя, из которого можно вырастить послушное, смертоносное чудовище. Идеальное оружие. — Ты будешь великим, Кассиан, — произнёс он тихо, почти ласково. — Лучше, чем твой отец. Лучше, чем большинство моих приспешников. Он замолчал, а после снова опустил руку на его щеку. Лёгкое, почти отеческое прикосновение, от которого внутри всё заледенело. — Возможно… лучше, чем я. Ты станешь моим любимым палачом, мой мальчик. Пришло время принять метку.