Поезд едет в обратный путь

Катя стояла у плиты, осторожно помешивая овсянку. Движения давались с трудом — после двух с половиной месяцев в больнице и реабилитации тело всё ещё слушалось хозяйку неохотно. Она помнила тот день, когда мир вдруг сузился до размеров белой палаты: невыносимая боль в груди, темнота в глазах, испуганный голос Женьки, её теплая ладошка… А потом: «Не довезем, наверное», — заключение медсестры реанимационного блока, пока ехали в лифте. Инфаркт в 29 — врачи качали головами, говорили о стрессе, переутомлении, наследственности. Два месяца капельниц, таблеток, кардиоупражнений, монотонных обходов специалистов. Когда Катя пришла в себя, она не могла даже сесть без головокружения. Потом — короткие прогулки по коридору, держась за стену. Медсёстры подбадривали, но Борщова видела их взгляды: «Слишком молодая для такого». Постепенно силы возвращались, но оставили после себя ощущение хрупкости — будто она теперь сделана из декоративного мрамора. Сейчас, на второй день дома, Катерина старалась не обращать внимания на тяжесть в груди и легкую одышку. Нужно было собраться. Через час — на работу. Катерина обещала девочкам, что будет дома чаще, но реальность диктовала свои условия… А Герман сдержал слово — несмотря на отказ в романтических отношениях, он сохранил предложение по трудоустройству. Работа обещала быть идеальной: неполный день, спокойный ритм, возможность постепенно входить в курс дел... Полянский убедил, что спешить некуда: «Главное — здоровье, Катюш. Будешь работать пока столько, сколько сможешь... Никаких авралов, никаких дедлайнов в ущерб себе». Накануне он позвонил и загадочно добавил:       — Тебя ждёт очень приятный сюрприз, Екатерина Валерьевна. Не буду раскрывать всех карт, но… думаю, тебе понравится. И главное — это поможет тебе начать работать легко, например, знакомо...       — Что ты придумал там, Гер? Не пугай меня.       — Чуть-чуть терпения, и всё узнаешь. Она улыбнулась, вспомнив его интонацию — серьёзную, с едва уловимой ноткой торжества. Что же он придумал? Катерина не знала. Но когда она попала в больницу, Герман сразу же взял всё в свои руки — без суеты, решительно, смело. Он организовал перевод Борщовой в хорошую частную клинику в Москве. Вначале Катя попыталась возразить — слишком дорого, слишком хлопотно, «мне и здесь неплохо» — но Герман перебил:       — Это не обсуждается. Тебе нужно лучшее. Точка. Он договорился с питерскими врачами, которых почему-то посчитал непрофессионалами, проследил за транспортировкой с медицинским сопровождением, убедился, что в новой палате для Кати есть всё необходимое. «Тебе нужно лучшее, — коротко повторил он. — Остальное — моя забота. Доверься, ладно?». У Борщовой не было сил протестовать. Колька с родителями тоже не остались в стороне. Пушкаревы забрали к себе младшую внучку — Евгешу. Они окружили девочку теплом и заботой: баловали домашними пирожками, устраивали вечерние чтения газеты, смотрели футбол и каждый-каждый день звонили Кате, чтобы та слышала голос своей девочки и поправлялась скорее. Сам Колька помог старшей дочери Пушкаревой, Жене, с переездом в Москву. Он снял простенькую квартирку — небольшую, с минимумом мебели, зато рядом с клиникой. Помог перевезти вещи, кота, расставил самое нужное, повесил над кроватью Женьки её любимые постеры с рокерами и шутливо заявил:       — Ну вот, жилище готово! Теперь можешь навещать маму хоть каждый день... Катя помешала овсянку в последний раз, выключила огонь и вытерла руки о фартук. В этот момент раздался звонок телефона. Она взглянула на экран — Михаил. Ей казалось, что разговор, который длился час, подошел к концу. Но почти бывший так не думал. Глубоко вздохнув, Борщова нажала «принять вызов»:       — Миша, я не собираюсь это обсуждать по двадцать раз. Я вложила в бизнес не меньше тебя. И я имею право на свою долю. И ты отдашь мне её.       — Отдать? Тебе? — голос Михаила зазвучал громче, с непривычной насмешкой, нервозностью. — Катя, не смеши меня. Хватит уже! Ты всего лишь помогала мне. Помогала! Вспомни! Я просил тебя по-мо-гать… Что ты и делала. И спасибо тебе за это. Но…       — Но это я оптимизировала расходы на 23% в первый год, — отрезала Катя, помешивая смесь для блинчиков, которые очень любила Евгеша. — Это я открыла три филиала твоей сети. Это я нашла тех самых поставщиков, которые сейчас дают тебе скидку 15%. И да, это я вела бухгалтерию — потому что ты терпеть не можешь цифры.       — Да какая разница, что ты там делала-то, Кать? Ты ушла! Ушла! Разбежалась, бросила... Теперь хочешь денег? Извини, милая, но так не выйдет.       — Не «милая», Миша. И не «извини». И да, я ничего не бросала, — отрезала Катя, переворачивая первый блин. Как всегда, комом. — Ты отстранил меня от дел. А потом я оказалась в реанимации. Помнишь? Или ты забыл, как две недели я была без сознания, а ты…       — Не перекручивай, ладно? — голос Михаила стал жёстче. — Я работал. Строил сеть, которая кормит нас всех. А ты… Ты просто помогала. Всё это время. Была бухгалтером, секретарём — кем угодно, но не партнёром. Я тебе ничего не отдам. Катя сжала ручку сковороды. Пальцы побелели, но она не подала виду.       — Помогала? — повторила она тихо, почти шёпотом. — Я вела переговоры с банками, когда ты боялся даже зайти в отделение. Я составляла стратегию развития, пока ты выбирал, какой соус добавить в салат. И да, Миш, я была рядом. Потому что верила в нас. В наш бизнес. Катя закрыла глаза на секунду, вдохнула глубже. Перед глазами всплыли цифры — отчёты, графики, письма поставщикам. Её подпись стояла рядом с его. Так было всегда. Пушкарева вспомнила, как ночами сидела над бюджетом, как уговаривала банкиров дать ещё один кредит под залог их первой питерской квартиры, как уговаривала Мишу рискнуть. И всё было хорошо. Риск оправдывал вложения. Чувства к нему просыпалась медленно, осторожно. Они были заняты одним делом. Катерина с годами приучила себя к Мише, что он — муж, человек близкий. Она думала, что ему-то можно доверять, ведь он никогда не подставлял. Они занимались любовью, как супруги, которые не первый год в браке. Не было взрывных чувств. Они просто не рождались в Катерине. Миша молчал, никогда не просил большего. А теперь… Когда всё сломалось?       — Спасибо за всё, Кать. Спасибо! Но у тебя же нет документов, — бросил Борщов. — Никаких подписей, где ты значишься совладельцем! Ты просто жена. И совсем скоро бывшая жена.       — Я тоже жду этот светлый день, — Катя улыбнулась — холодно, почти жестоко. — А в остальном ты ошибаешься, Миш. У меня есть всё: переписка с поставщиками, где я принимаю решения; отчёты, подписанные мной; договоры, где я фигурирую как инициатор проектов. И свидетель — Зорькин. Коля подтвердит, что я вложила в «Мармеладофф» не меньше тебя. На том конце провода повисла пауза. Катя слышала, как Борщов шумно выдохнул, словно сдерживал ярость.       — Ладно… Допустим! Допустим, ты что‑то получишь. Допустим… Но алименты, Катя! На каких детей? Если у меня их нет. Катя замерла на мгновение, рука с лопаткой дрогнула — блин прилип к сковороде и начал подгорать. Она машинально убавила огонь, стараясь сохранить самообладание.       — Что ж… Раз ты забыл про детей, то я напомню тебе. Женя — наша приёмная дочь. Ты её растил с одиннадцати лет. Ты водил её в школу, покупал платья на выпускной, учил кататься на велосипеде. Она называла тебя папой, Миша. И ты обещал быть ей отцом.       — Я обещал помогать тебе, когда ты её для какого-то черта удочерила. Чужого ребёнка, — перебил Михаил.       — Не смей так говорить о ней. Она не «чужой ребёнок», — голос Кати зазвучал жёстче. — Она часть нашей семьи. Была. Пока ты не решил, что семья — это только то, что можно посчитать в деньгах.       — А Евгеша? — продолжил Михаил. — Ты что, забыла, кто её отец? Или решила и на этом нажиться?       — Евгеша называет тебя папой, — Катя почувствовала, как к горлу подступает ком, но заставила себя говорить ровно. — Она скучает по тебе. И знает, что ты — её отец. И ты никогда не возражал... Дарил подарки на Новый год, ходил с ней в зоопарк… А теперь ты хочешь всё это перечеркнуть из‑за моей доли?       — Из‑за справедливости. Я не собираюсь содержать каких-то чужих детей. И я не буду платить алименты тем, кто мне не родня.       — Ты сам сделал их своей семьёй, напоминаю. Я тебя в ЗАГС не тащила, милый, — отрезала Катя, поворачиваясь к окну. За стеклом качались ветви деревьев, по тротуару шли люди — чья‑то жизнь шла своим чередом, а её мир в этот момент раскалывался на части.       — Я докажу всё в суде, — повторил Михаил с холодной решимостью. — Сделаю генетическую экспертизу для Евгеши. И посмотрим, кто будет прав.       — Посмотрим, конечно, — спокойно ответила Катя, и в её голосе прозвучала такая сталь, что Борщов на мгновение замолчал. — Только учти: если ты решишься на это, суд увидит не только результаты экспертизы. Суд увидит, как отец, который годами называл маленькую девочку дочерью, вдруг отказывается от неё… из‑за денег. Суд увидит, как человек, который обещал заботиться о приёмном ребёнке, теперь называет его «чужим». Думаешь, судьи это оценят? А как же твоя замечательная репутация? Как же твой новый ресторан? «Готовим по семейным традициям…». Просто прекрасно!       — Ты всё переворачиваешь! — голос Михаила зазвучал громче, в нём нарастала злость. После разрыва с женой он сильно вложился в проект, на который Пушкарева даже не претендовала. Стартап приносил пока лишь расходы и на начальном этапе уже требовал модернизации. По цепной реакции удар по делу потянул бы за собой финансовые потери, разрушение профессиональной уверенности Михаила. Он понимал — Катя может ударить так, что камня на камне не останется…       — Ты всегда так — всё усложняешь, всё драматизируешь… Проще надо быть, Кать. Проще!       — Ты прав. И именно сейчас я просто называю вещи своими именами, — перебила супруга Пушкарева. — Ты хочешь отказаться от детей, потому что так выгоднее. Но закон на моей стороне, Миш... Ты официально усыновил Женю. Ты записан отцом Евгеши. Ты давал клятвы, брал на себя обязательства. И теперь не сможешь просто взять и отказаться от них.       — Ты шантажируешь меня? — прошипел Михаил.       — Нет. Я просто напоминаю тебе, что есть вещи поважнее денег. Но если ты настаиваешь на войне — я готова. У меня достаточно доказательств, чтобы доказать свою роль в бизнесе. И достаточно аргументов, чтобы суд встал на сторону девочек.       — Катя…       — Всё, Миша, всё — она оборвала его резко. — Разговор окончен. Тебе пришлют документы. Она нажала «отбой» и опустила телефон на столешницу. Руки дрожали, но спина оставалась прямой. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь — разговор с Михаилом выжал последние силы. А впереди ещё целый рабочий день… Нет, она не имеет права пользоваться добротой Германа и уходить, когда вздумается. Она отработает сегодня полную смену. Взгляд скользнул к окну: за стеклом по‑прежнему качались ветви деревьев, люди шли по своим делам, жизнь текла дальше, будто не замечая её внутренней бури. Вдруг экран телефона вспыхнул — пришло SMS. Катя нахмурилась: номер был скрыт. Она коснулась экрана и прочла:       «Катя! А знаешь… Наверное, пришел момент всё сказать. Да! Я не смог бы с тобой жить даже под угрозой смерти! Теперь я понимаю. Но это не главное…». Следом всплыло ещё одно сообщение.       «Я развожусь не из‑за денег, а из‑за тебя. Вся наша семья пошла прахом из-за тебя, Катя! Просто знай это. Может, тебе интересно… Ты — не женщина, а механизм. Холодная, безэмоциональная, отстранённая. Живёшь по расписанию, чувствуешь по графику! И да, заниматься сексом с роботом, у которого нет ни страсти, ни жизни, ни души... Как это? Как сама считаешь? Надо мне было понять еще тогда, что у нас не получится… Когда ты сбежала из моей квартиры. Ты же холодная, как лёд. А я устал его колоть! Я годами это делал! Я устал! А в остальном… Спасибо за помощь с бухгалтерией и открытием первого «Мармеладофф». Без тебя и твоей семьи я бы не смог. Но больше ничего хорошего вспомнить не могу. Может, нужно время». И еще одно.       «Кстати! Если тебе так сильно нужны деньги на Евгешу — попроси их у Жданова. В конце концов, пусть заплатит за ошибки молодости! Он — отец и богаче меня. И, может, хоть он оценит твою ледяную красоту... Когда-то оценил, судя по Евгеше. А от меня денег не жди. И прощай, Кать. Прощай. Мне жаль эти бесцельно потраченные годы сожительства с тобой». Пальцы на мгновение онемели. Пушкарева перечитала сообщение ещё раз — медленно, слово за словом. Каждая фраза била точно в цель, обнажая самые болезненные страхи, которые она годами прятала даже от себя. Катерина отложила телефон, словно он обжёг руки. В груди что‑то сжалось — не столько от обиды, сколько от горького осознания: он действительно так думает. Все эти годы он видел в ней не женщину, не партнёра, а функцию. Инструмент. Вещь. Ту самую черепашку из армейской байки, которую рассказывал на кухне её отцу. Катя подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Дыхание выровнялось, а внутри нарастала странная, почти пугающая ясность. Боль была, но она не парализовала — напротив, словно очищала, отсекала лишнее. «Значит, вот что ты видел во мне, — мысленно повторила она. — Механическую помощницу. А настоящую меня ты так и не разглядел». Катя глубоко вдохнула — так, как учили на реабилитации. Раз, два, три… Раз, два, три… Боль от слов Михаила была острой, но короткой. Она развернулась, подошла к столу и взяла телефон. Пальцы уже не дрожали. Пушкарева открыла чат с адвокатом, набрала короткое сообщение:       «Андрей Сергеевич, доброе утро. Начинайте подготовку к полному разделу имущества. Я предоставлю все документы. И подготовьте иск о взыскании алиментов на обеих девочек — с учётом официального усыновления Жени и записи Михаила как отца Евгеши». Затем, чуть помедлив, добавила ещё одно — уже в другой чат, Герману. В ответ на его:       «Катюш. Доброе утро! Готова к труду и обороне? Через полчаса заеду».       «Гер, не надо… Я сама доберусь. Я же не инвалид какой-то. Всё нормально. Сейчас девчонок покормлю и сразу же…».       «Катя, а я уже еду. Все светофоры пропускаю. :) Ты готова?» Пушкарева не стала ничего отвечать. Она выключила звук телефона и повернулась к плите. Овсянка остывала, блинчики ждали своей очереди. Катя аккуратно сложила готовые на две тарелки, накрыла одну крышкой, а другую отставила в сторону. Евгеша не любила хрустящие корочки, а Женька, наоборот, обожала.       — Жданов… — усмехнулась Катя, застыв у холодильника в поисках любимого варенья младшей доченьки. — Жданов… — повторила она. Имя эхом отозвалось в памяти, выдергивая из прошлого картины, которые Пушкарева давно спрятала подальше.