Вопрос за рамками школьной программы

Самовольный перелаз через школьную ограду считался серьёзным нарушением. На первой странице устава это было выделено жирным шрифтом: нарушителя ждала публичная самокритика перед всей школой и дисциплинарное взыскание (处分, чуфэнь; официальная запись о нарушении, вносимая в личное дело ученика). Сюй Шэн нарушал правила постоянно, однако поймать его с поличным удавалось редко. Если не было ни свидетелей, ни улик, он благополучно выкручивался: смотрел в глаза и нагло отрицал всё, что бы ему ни предъявляли, и учителям оставалось только развести руками. В первый год старшей школы у него с учителями были даже вполне сносные отношения. Конечно, при имени «Сюй Шэн» первой реакцией любого учителя была головная боль. Но между людьми порой складываются удивительные вещи: брань тоже рождает привязанность. Слишком часто встречаешься в учительской и поневоле познакомишься. Так или иначе, сам по себе он этого не боялся. Но лишние хлопоты никому не нужны. Сюй Шэн полусидел на ограде в раздумье: прыгнуть нельзя, и не прыгнуть тоже нельзя. Ночь. Оглушительный стрёкот цикад, безраздельно властвовавший полуденный зной, стихал. Фонари вытянули тени в длинные полосы. Юноша на ограде немного поколебался, подпирая руками верхний край стены, и в конце концов всё же спрыгнул. «Ты ничего не видел, и никто никогда не перелезал через эту стену,» — Сюй Шэн отряхнул с рук известь, подошёл ближе и произнёс тоном, не предполагавшим никаких возражений: — «Понял?» Только сейчас, с близкого расстояния, Сюй Шэн рассмотрел того человека. Чуть выше него ростом. Форма на нём сидела безупречно: все пуговицы застёгнуты до самого верха, аккуратно даже с перебором. Хотя разве школьная форма Шестой средней школы вообще может так хорошо выглядеть? Мысли Сюй Шэна ненадолго свернули куда-то в сторону. Сверх всего этого можно было сказать одно слово: холод. Этот холод исходил не от внешности. Это было что-то другое, неуловимое, державшее весь мир на расстоянии. Собственно, перед ним стоял привлекательный человек: глубокий взгляд, чётко очерченные складки над веками (双眼皮, шуанъяньпи; двойное веко), тёмные пряди, падающие на лоб, лишь добавляли отстранённости. Сюй Шэн всегда считал собственные эстетические требования достаточно высокими: во всей школе он готов был признать «хорошую внешность» лишь за собой, ну и ещё иногда за отдельными учителями и завучами, которым нужно было стратегически польстить. Но тот человек даже не взглянул на него и просто прошёл мимо, направляясь в сторону общежития. Вахтёр дядя услышал звук шагов, выглянул в окно и, судя по всему, прекрасно знал вернувшегося в форме: «Вернулся? Дома всё в порядке?» «В порядке». Голос у него тоже был холодным, только чуть ниже. «Ну и хорошо,» — вахтёр открыл журнал, протянул ручку: — «Закрой отгул, распишись вот здесь, и можешь идти наверх». «Дядя,» — тот в форме расписался и добавил: — «Ещё одна вещь». «Это из-за сетки на окне? Надорвалась?» — сказал вахтёр. — «Да, несколько человек уже жаловались в эти дни. Сегодня уже передал в администрацию, говорят, скоро приедут и починят всё разом». «Не об этом». Сюй Шэн как раз занёс ногу на первую ступеньку и услышал, как тот в форме произнёс: «Вон тот, без формы». А следом: «Он только что перелез через заднюю ограду». «......» Сюй Шэн едва не оступился. После таких слов вахтёр не мог не понять. Он принял журнал обратно, хлопнул им об стол и крикнул: «Эй, тот, что без формы! Задержись. Подойди-ка сюда». Через две минуты вахтёр водворил Сюй Шэна в комнату отдыха. Рядом с ним стоял тот, что в форме. Только вот Сюй Шэна здесь допрашивали, а тот в форме был чем-то вроде свидетеля. Вахтёр с грохотом захлопнул дверь. Судя по виду, он засиделся от безделья и был рад наконец поймать кого-то на горячем. Допрашивать так допрашивать: «Кто первый расскажет? Что случилось?» Вахтёр придвинул пластиковую табуретку, уселся напротив них обоих, потом повернулся к Сюй Шэну: «Он говорит, ты перелез через заднюю ограду?» В голове у Сюй Шэна разразился шквал ругательств. Знай он английский получше, мог бы повторить то же самое ещё на одном языке. «Что это значит,» — Сюй Шэн понизил голос: — «Мы же договорились». Тот в форме только теперь взглянул на него. Сюй Шэн услышал холодный, бесстрастный ответный вопрос: «Мы?» «......» Чёрт! Вахтёр поторопил: «С тобой говорю. Перелезал?» Сюй Шэну ничего не оставалось. Он буркнул: угу. Вахтёр: «Что делал за школой?» Сюй Шэн покопался в памяти и нашёл ответ, звучавший более-менее убедительно: «Проветриться». Вахтёр: «Что тут за нужда такая выходить за территорию проветриться?!» Сюй Шэн ответил: «Слишком большое давление от учёбы». Услышь эти слова Мэн Гоувэй или любой другой учитель учебной части старшей школы, у них сорвало бы крышу: какое давление от учёбы? Ты вообще учишься, откуда давление? «......» — вахтёр недовольно сказал: — «Как бы ни давила учёба, не смей самовольно перелазить через ограду. Если каждый будет делать, как ты, останется ли в школе хоть какой-то порядок?» Под чужой крышей приходится гнуть шею (人在屋檐下不得不低头, жэнь цзай ухянься бу дэ бу ди тоу; устойчивая поговорка, буквально «под чужим карнизом поневоле опускаешь голову»; означает необходимость смириться, когда ты находишься во власти другого). Сюй Шэн вздохнул: «Вы правы». «Нынешние школьники совсем не считаются с уставом. В третьем пункте устава прямо написано: учащиеся обязаны строго соблюдать установленное школой время входа и выхода!» Вахтёр хотел прикрыться уставом и дать ученику поглубже осознать свою вину, но правил в школе было столько, что на ходу цитировать их наизусть это ещё постараться надо. На середине фразы он завяз: «Не допускается... э... не допускается...» Низкий холодный голос договорил за него. «Не допускается самовольный перелаз через ограду и произвольный выход за территорию школы. Нарушители данного правила подлежат наказанию в зависимости от тяжести проступка». Сюй Шэн мысленно цокнул языком: ну и тип. Устав школы от корки до корки, наизусть. «Дядя,» — тот в форме, видимо, не собирался стоять рядом дольше необходимого. Произнеся это, он опустил глаза, мельком взглянул на время в телефоне и спросил: — «Я могу идти?» Отношение вахтёра к нему и к Сюй Шэну было небо и земля. К одному как к весеннему теплу, к другому... Сюй Шэн был этим другим. Вахтёр расплылся в улыбке: «Конечно, иди, иди. Проверь окно, если что не так завтра скажи мне». Сюй Шэн решил, что вахтёр сейчас в хорошем расположении духа, и тоже спросил: «Я тоже могу идти?» Улыбка с лица вахтёра исчезла немедленно: «А ты сиди. С тобой ещё не разобрались». «......» Ещё минут пять-шесть, и вахтёр наконец смягчился, махнул рукой и сказал: «Ладно, не буду над тобой издеваться. Всё по правилам: напишешь объяснительную на пятьсот слов. Писал когда-нибудь?» Объяснительная сама по себе была пустяком, но в Шестой средней школе Линьцзяна действовало правило, которое иначе чем жестоким было не назвать: объём объяснительных суммировался. То есть первая пятьсот слов, вторая уже тысяча. А в первый год старшей школы Сюй Шэн из-за истории с формой успел написать, в общей сложности, объяснительных шесть или семь. Иными словами, сегодня ночью ему предстояло написать три тысячи слов. Сюй Шэн заставил себя не думать о том, как тот в форме ушёл, чтобы не сделать что-нибудь, что в школе принято называть «притеснением одноклассников»: «Писал... у меня богатый опыт». Но удержаться всё равно было сложно. Он толкнул дверь, секунду подержался за ручку и отпустил: «Дядя, вот тот, что только что ушёл». Вахтёр: «?» Сюй Шэн постарался говорить ровно: «Кто он? Как зовут, какой класс, номер комнаты в общежитии». Не дожидаясь ответа, он заставил себя успокоиться, снова взялся за ручку и произнёс: «Нет, не говорите. Боюсь, не смогу сдержаться». Окончательно запутавшийся вахтёр: «??» Той же ночью Сюй Шэн написал объяснительную. Почерк у него был такой, что разобрать его мог только он сам. В самом начале он с искренним чувством вывел один иероглиф, который затем аккуратно зачеркнул. Ради этой объяснительной Сюй Шэн лёг в два часа ночи, а на следующее утро проспал утреннюю самоподготовку. Когда он наконец вышел из общежития с объяснительной в руках, на плацу как раз начиналась утренняя зарядка и подъём флага. Звуки государственного гимна плыли над плацем. Пятизвёздочный красный флаг (五星红旗, усин хунцит; государственный флаг Китайской Народной Республики) поднялся до самого верха и затрепетал на ветру. Сюй Шэн прошёл мимо нескольких классов и наконец увидел фигуру Мэн Гоувэя, стоявшего, сложив руки за спиной: «Учитель, я опоздал». Ранним утром Мэн Гоувэя разбудил телефонный звонок от завуча по воспитательной работе: «Ваш Сюй Шэн вчера ночью перелез через ограду, его поймали. Грубейшее нарушение устава. Необходимо провести серьёзную воспитательную работу и устроить публичную самокритику перед всей школой!» Мэн Гоувэй никак не ожидал, что этот ученик успеет набедокурить за столь короткое время. «Не опоздал,» — Мэн Гоувэй был на удивление спокоен. Видимо, всему есть предел. — «Вовремя пришёл. Как раз успеваешь зачитать объяснительную». «......» Реакция Мэн Гоувэя застала Сюй Шэна врасплох: «Вы сегодня в хорошем настроении?» Мэн Гоувэй: «Говорят, в состоянии крайнего горя человек не плачет». На помосте с флагом представитель учащихся взял микрофон и зачитал приказ о взыскании: «Учащийся седьмого класса второго года Сюй Шэн нарушил устав школы, вчера ночью самовольно перелез через ограду, что является грубым проступком. Просим учащегося Сюй Шэна выйти на сцену и зачитать самокритику перед всеми учителями и учениками школы». После этих слов вся школа взорвалась. Новый учебный год только начался. Если не считать двухдневных контрольных и разбора ошибок, сегодня был фактически первый настоящий день. А школьный хулиган в первый же день нового семестра явился со свежей объяснительной. «Это же просто невероятно,» — зашептал кто-то. — «Он что, вообще не останавливается?» Сам Сюй Шэн, честно говоря, тоже был немного удивлён. Обычно он действовал расчётливо. Если бы не некий безымянный одноклассник, ударивший его в спину, дело бы до объяснительной не дошло. Вся школа смотрела, как юноша вышел из многотысячной толпы. Утренний час, а солнце уже золотило траву на плацу. На нём снова была футболка, свободная по низу. Он поднялся на ступени помоста. Сюй Шэн принял микрофон из рук соседнего ученика. При передаче тот коротко и резко пискнул, а потом в воздухе повис голос такой, какой бывает только в этом возрасте: дерзкий и беззаботный. Сначала в него сказали «алло», и только потом раздалось: «Уважаемые учителя и дорогие одноклассники». Все решили, что самокритика уже началась. Но голос резко сменил направление: «Моя самокритика на этот раз может занять немного больше времени. Прежде чем её зачитать, я хотел бы внести одно предложение руководству школы». Сюй Шэн говорил без бумаги, объяснительную так и не открыл: «Нельзя ли установить верхний предел для суммарного объёма самокритик? А то когда-нибудь накопится тридцать тысяч слов: мне-то ничего, но другие ведь учиться придут». Тут Мэн Гоувэй всё понял. В состоянии крайнего горя человек не только не плачет, но и дыхание с сердцебиением могут внезапно остановиться. Когда Сюй Шэн спустился с помоста, Мэн Гоувэй глубоко вздохнул и произнёс: «Сюй Шэн. Зайди ко мне в кабинет до урока». Мэн Гоувэй ещё прошлой ночью готовился к плану «наставничества» (一带一, и дай и; буквально «один ведёт одного»; принцип индивидуального шефства, при котором сильный ученик берёт под опеку слабого). Учащийся их класса Шао Чжань — образцовый в учёбе и поведении, примерный ученик в глазах учителей и одноклассников, тот самый «чужой ребёнок» в глазах родителей. Если Сюй Шэн будет больше общаться с таким выдающимся учеником, Мэн Гоувэй был уверен, что за семестр, слушая и наблюдая, тот непременно найдёт правильный путь в жизни и выработает верное отношение к учёбе и ценностям. Нет безнадёжных учеников, есть учителя, которые недостаточно стараются. И вот Сюй Шэн стоял в учительской уже меньше трёх минут и понял, что разговор пошёл совсем не так, как он ожидал. Мэн Гоувэй поругал его как следует, а потом вдруг переключился: «Только что перераспределились по классам. Ещё не успел как следует познакомиться с одноклассниками?» Сюй Шэн сдал объяснительную. Мэн Гоувэй мельком взглянул: сплошные иероглифы, которые кроме автора не прочесть никому. Непонятно даже, как он сам по этому читал вслух. Зачёркнутый в самом начале знак был зато написан на удивление чётко. Сюй Шэн сдал объяснительную и сказал: «Не очень...» Слово «знаком» он не успел договорить. Мэн Гоувэй перебил: «Ничего страшного. В общении с одноклассниками надо проявлять инициативу, активно участвовать, почаще общаться и сразу подружитесь. Вот я и хочу познакомить тебя с нашим Шао Чжанем». Шао Чжань. Это имя Сюй Шэну было знакомо. Тот самый «бог учёбы», о котором вчера долго говорил Чжан Фэн, которого так и не увидел, и который обошёл второе место параллели больше чем на двадцать баллов. Только что-то в этих словах было не так. Зачем это представление? Мэн Гоувэй отпил чаю с видом человека, готового говорить три дня и три ночи: «Наш Шао Чжань...» Мэн Гоувэй думал совершенно иначе, чем Сюй Шэн. Тому казалось, что он вчера высказался вполне ясно: ты меня не трогаешь, я тебя не трогаю, живём мирно. Другой учитель наверняка просто махнул бы рукой и не стал тратить на него силы. Сюй Шэн ещё не понял, что именно задумал Мэн Гоувэй, но выпрямился и перебил его: «Мне не нужно знакомиться». Он произнёс это на секунду позже, чем следовало. За спиной раздалось: «Разрешите войти (报告, баогао; стандартная фраза при входе в кабинет в китайских школах: ученик обязан произнести её, прежде чем открыть дверь, ожидая разрешения учителя)».