Теория исключений

      Жить в штабе, наблюдая эту пытку день за днём, было невыносимо. Эл, привыкший к абсолютному одиночеству, вдруг обнаружил, что одиночество вдвоём — это худший вид пытки, который только можно изобрести. Лайт был рядом — дышал одним воздухом, спал в соседней постели (теперь они были разделены, и эта пропасть в полметра казалась Элу бесконечной), но принадлежал другой.       Особенно тяжело было по ночам.       Эл не спал. Он лежал, уставившись в потолок, и слушал дыхание Лайта. Иногда Лайт ворочался, бормотал что-то во сне, и тогда Эл задерживал дыхание, впитывая каждый звук, каждое движение, каждую тень на лице любимого человека.       Днём была Миса.       Она приходила в штаб под любыми предлогами. То приносила Лайту домашнее печенье (которое он вежливо откладывал в сторону). То просила помочь с текстом песни (хотя прекрасно справлялась сама). То просто садилась рядом и смотрела на него влюблёнными глазами, пока он работал.       — Лайт-кун такой умный! — щебетала она. — Мой Лайт-кун самый лучший на свете!       Эл видел, как на скулах Лайта играют желваки. Как он сжимает ручку чуть сильнее необходимого. Как делает глубже вдох, прежде чем ответить ей с той же вежливой улыбкой.       Но Эл не умел читать чужие мысли. Он умел только анализировать факты. А факты говорили: Лайт терпит её рядом. Лайт не прогоняет её. Значит, она ему нужна. Значит, он её любит.       Логика детектива убивала сердце влюблённого.       Однажды ночью Лайт проснулся и застал его врасплох.       — Ты не спишь, — констатировал Лайт, садясь на кровати. Лунный свет падал на его лицо, делая черты ещё более совершенными, почти неземными. Маска идеального сына, идеального студента, идеального человека.       — Как всегда, — тихо ответил Эл, не в силах отвести взгляд.       — Из-за дела?       — Из-за тебя.       Повисла тишина. Эл сам испугался своей честности, но отступать было поздно. Лайт смотрел на него немигающим взглядом, и в этом взгляде не было удивления. Было что-то другое. Ожидание?       — Что ты имеешь в виду? — голос Лайта был напряжённым, как струна.       — Ничего, Лайт-кун. Забудь. Это просто бессонница.       Лайт резко поднялся, подошёл к кровати Лоулайта и сел на край. Эл замер. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Лайт был так близко. Слишком близко. Невыносимо близко.       — Ты всё время наблюдаешь за мной, Рюзаки, — тихо сказал Лайт. — Даже когда думаешь, что я не вижу. Ты следишь за мной и за Мисой. Зачем?       — Ты — подозреваемый, — автоматно ответил Эл, хватаясь за соломинку профессионализма. Сказал первое, что пришло в голову. Какое неправдоподобное оправдание для столь пристального наблюдения.       — Врёшь.       Это слово, сказанное с такой уверенностью, разбило защиту Эла вдребезги. Лайт не спрашивал. Он утверждал. Он.. знал.       — Какая разница, Лайт-кун? — Эл отвернулся к стене, сжимаясь в комок под одеялом, прячась от этого пронзительного взгляда. — У тебя есть она. Ты счастлив. А мои мотивы не имеют значения. Они никогда не имели значения.       Сильная рука легла ему на плечо, разворачивая обратно. Лайт склонился над ним, нависая тенью, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. В тёмных глазах Лайта горело что-то, чего Эл никогда раньше не видел. Какая-то отчаянная, дикая, почти безумная нежность, смешанная с болью.       — Думаешь, я её люблю? — выдохнул Лайт ему в губы.       — Я... вижу, как ты смотришь на неё... как позволяешь ей...       — Позволяю? — горький смех обжёг кожу. — Я её терплю, Рюзаки. Терплю каждый день, каждую минуту, каждую секунду, потому что она мне нужна для дела. Она — второй Кира. Инструмент. Оружие. Пешка. — Резко признался он во всём. Но великого детектива пока что волновало другое.       Эл замер, пытаясь осмыслить услышанное. Второй Кира? Миса?       — Но ты... ты улыбаешься ей... трогаешь...       — Я играю роль, — голос Лайта дрожал от сдерживаемых эмоций. — Всю жизнь я играю роли. Идеальный сын. Идеальный студент. Идеальный парень. А знаешь, на кого я смотрю так, что забываю дышать? На кого я смотрю, когда никто не видит? Кто единственный видит меня настоящего?       Эл молчал, боясь поверить. Боясь, что это очередная ловушка, лицемерие, очередной ход в их бесконечной партии. Нет, таким тоном, как у Ягами, не подлизываются.       — На тебя, — прошептал Лайт, и в этом шёпоте было столько отчаяния, сколько Эл не слышал за всю свою жизнь. — Только на тебя, идиот. С первого дня. Той самой секунды, как ты приковал меня к себе этими дурацкими наручниками.