Стук колес в пустом коридоре

— Сказал, ты сбежал с урока. Ты хоть понимаешь, что теперь будет? Ты понимаешь, что он в опеку настучит? — её голос резал тишину, как тупой нож. — Мам, я не… — Замолчи, — она наконец повернула голову, и в её взгляде не было ни капли сочувствия к его разбитому лицу. Только холодная досада. — Из-за твоих выходок нас по судам затаскают. Ты решил нам жизнь окончательно испортить? Все последующие слова Дима пропустил мимо ушей. Он просто не понимал, зачем этому химику понадобилось звонить его родителям. Да, он сбежал, да, послал его, но можно же было ограничиться походом к директору или докладной. Либо Позов что-то упускал. Может, Сергей Борисович всё-таки заметил синяк под капюшоном?.. Из кухонного проёма на Диму начала надвигаться грузная фигура. Отчим вытирал потные ладони о майку, и его глаза, подёрнутые мутной дымкой алкоголя, не обещали ничего хорошего. — Значит, учителя теперь названивают? — прохрипел он, делая шаг к Диме. — Видать, мало я тебе вчера всыпал, раз ты в школе язык распустил. Дима инстинктивно отодвинул скейт к двери, чувствуя, как сердце бешено колотится, грозясь врезаться в рёбра. Отчим сократил расстояние за два тяжёлых шага, заполняя собой всё пространство узкого коридора. От него пахло перегаром — этот запах Дима узнал бы из тысячи, от него всегда сводило желудок. — Я... я ничего не говорил, — голос Димы надломился, превращаясь в жалкий шёпот. Он вжался спиной в холодную входную дверь, чувствуя затылком её твёрдую поверхность. — Он сам... просто увидел... — Увидел он! — взревел отчим, и его лицо исказилось в издевательской гримасе. — А ты и рад был морду подставить, да? Решил мученика из себя изобразить, на жалость надавить? На кухне снова звякнула ложка о край кружки — этот будничный, домашний звук в мёртвой тишине прозвучал как сигнал к началу расправы. Мать даже не шелохнулась, продолжая изучать вечерние тени за окном. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — прорычал он, резко сокращая последние сантиметры между ними. Дима едва успел поднять голову, как мир вокруг него покосился. Тяжелый, мозолистый кулак с размаху врезался в ту же самую скулу, где еще не сошел след от вчерашнего удара. В голове словно взорвали петарду. Затылок с глухим стуком впечатался в дверное полотно, а в глазах мгновенно потемнела картинка, рассыпаясь на тысячи колючих искр. Дима не вскрикнул — в легких просто не осталось воздуха. Он медленно сполз по двери, чувствуя, как под кожей на виске начинает пульсировать новая, еще более острая и горячая боль. — Что, язык проглотил? — отчим навис над ним, загораживая скудный свет прихожей. Тяжёлая тень упала на Диму, превращая его в маленькую, загнанную в угол мишень. — А в школе, видать, соловьём заливался перед учителем-то? Дима попытался вдохнуть, но следующий удар прилетел не в лицо. Отчим с размаху впечатал тяжёлый кулак ему под дых, прямо в солнечное сплетение. Мир схлопнулся в одну ослепительную точку. Горло сдавило спазмом, и Дима сложился пополам, хватая ртом воздух, которого в душном коридоре внезапно стало катастрофически мало. Он уткнулся лбом в свои колени, чувствуя, как по щеке катится что-то горячее и липкое. В кухне снова воцарилась тишина. Мать медленно отпила из кружки, и звук поставленной на стол посуды прозвучал в мёртвой тишине прихожей громче любого крика. Она так и не повернулась. Для неё Димы в этом коридоре больше не существовало — был только шум, мешающий ей допивать остывший чай. — Завтра в школу не пойдёшь, — бросил отчим, вытирая руки о штаны, словно испачкался обо что-то мерзкое. — Сиди здесь и думай, как морду свою прятать будешь. Если ещё раз хоть кто-то оттуда позвонит — живым не выйдешь. Дима не ответил. Он просто лежал на холодном линолеуме, чувствуя, как у самого плеча, в тени старой обуви, покоится его скейт. Хотя бы его не тронул. — подумал парень перед тем, как отключиться. *** Холод. Это было первое, что Дима почувствовал. Он просачивался сквозь одежду, впитывался в кожу от ледяного линолеума, заставляя мышцы сводиться в мелкой, противной дрожи. Дима открыл глаза не сразу. Сначала он ощутил, как пульсирует скула — тупо, тяжело, в такт ударам сердца. Попытка вздохнуть отозвалась резью в ребрах, и парень замер, пережидая вспышку боли. В квартире было подозрительно тихо. Ни шагов отчима, ни приглушенного бубнежа телевизора из комнаты матери. Только мерное тиканье часов в кухне, отсчитывающее секунды его личного ада. Скейт... — вспыхнула в голове вчерашняя спасительная мысль. Дима медленно, преодолевая тошноту, повернул голову вправо, туда, где в тени старой обувной полки он оставил свою доску. Пальцы на автомате потянулись к шершавому гриптейпу, ожидая почувствовать привычное дерево. Но рука наткнулась на пустоту. А потом на что-то острое. Дима резко сел, игнорируя протестующий стон собственного тела. Зрение на секунду поплыло, но когда картинка сфокусировалась, из груди вырвался сухой, задушенный хрип. Прямо перед ним, в тусклом свете прихожей, лежали обломки. Дека была не просто треснута — она была переломлена почти пополам, вывернута мясом наружу, обнажая светлые слои канадского клена. Передние подвески были вырваны с корнем, оставив в дереве некрасивые, рваные дыры. Один из подшипников выкатился и замер у самой двери, тускло поблескивая в пыли. Отчим не стал будить его. Он сделал это в тишине, пока Дима был в забытьи. Сделал это специально, чтобы первым, что парень увидит утром, была его уничтоженная свобода. Дима протянул дрожащую руку и коснулся рваного края щепки. Она тут же впилась в подушечку пальца, оставляя крохотную алую точку, но он не отдернул руку. Боль в пальце была ничем по сравнению с той черной дырой, которая внезапно разверзлась у него в груди. Скейта больше не было. Скейта, который был его ногами, его скоростью, его единственным способом быть быстрее, чем эта жизнь. Из кухни донесся звон посуды. Мать ставила чайник. — Проснулся? — раздался её голос, будничный и бесцветный. — Убери этот мусор из коридора. Глаза мозолит. И кстати, своего телефона ты больше не увидишь. Парень лихорадочно начал сгребать обломки того, что заменяло ему жизнь. Без скейтборда он чувствовал себя ничтожным в этой грязной квартире, в этом мире, где нету ни справедливости, ни пощады. Он вытряхнул учебники из своего рюкзака, складывая туда последнее напоминание о свободе, с которой он может распрощаться так, словно провожает друга в загробную жизнь. Скейт был для него всем. Именно не нём он впервые почувствовал себя увереннно, смог откинуть лишние мысли и просто побыть собой. Но теперь ничего этого нет. Быстро беря в руки ключи и рюкзак, хватая с тумбочки свой телефон, Дима рванул прочь из этой квартиры, от этих людей, словно пытаясь скрыться от неумолимой гибели, которая всё равно настигнет его. Он не слышал яростные крики отчима, не видел безразличия матери, он нёсся по лестнице, перепрыгивая ступеньки. В голове не было мыслей, лишь белый шум и ощущение полной, абсолютной безвыходности. Остановился он только у ворот школы, не понимая почему ноги принесли его сюда. Всё же Дима решил дождаться друга и поговорить с ним, что называется один на один. Юркнув за угол, принятый считать местной курилкой, парень достал сигарету из пачки и чиркнув зажигалкой, медленно и глубоко затянулся. Пальцы, покрытые небольшим слоем древесной пыли от скейта подрагивали, руки словно не хотели повиноваться своему хозяину, впрочем как и всё остальное тело. Слишком свежи были последствия вчерашнего воспитания отчима. Слишком детальные картины вырисовывал димин мозг. Слишком хорошо он запомнил ужасы прошлого вечера. Всё было слишком… Он стоял, опираясь на обшарпанную кирпичную стену здания. Тень от школы хорошо скрывала это место, видно по этому никто и не убирал море окурков валяющихся здесь. Все проходили мимо Димы, даже не замечая, будто его и небыло там. А Дима и не хотел, чтобы его замечали. Каждый случайный взгляд прохожего жег кожу сильнее, чем вчерашние удары. Он поглубже зарылся в капюшон толстовки, чувствуя, как под кожей на костяшках пульсирует тупая боль. Рюкзак у ног казался неподъемным. В нем лежали острые щепки его деки. Дима невольно коснулся ногой ткани рюкзака и тут же отдернул ее, словно боялся причинить боль мертвому другу. Звук школьного двора — смех, хлопанье дверей, чьи-то крики — доносился до него как через слой ваты. Он достал очередную сигарету, но зажигалка в дрожащих пальцах упорно не хотела давать искру. — Да сука, ну же... — прошипел он, чувствуя, как к горлу подкатывает комок ярости. В этот момент за углом послышался знакомый звук. Глухой, раскатистый стук колес о стыки плит. Дима замер, и его сердце, казалось, пропустило удар. Он знал этот ритм. Антон ехал к школе, и ехал на скейте. На целом, идеально исправном скейте. Дима медленно выдохнул дым, глядя в пустоту перед собой. Он не собирался идти на уроки. Он пришел сюда только ради того, чтобы вернуть Антону ту порцию боли, которую получил вчера. Он выехал из-за угла прямо на слепящее солнце, по привычке отбивая ногой тейл своего скейта. Парень выглядел слишком правильно, слишком опрятно: светлая толстовка, чистые кроссовки, радостное выражение лица. Он открыл рот, чтобы поздороваться с кем-то из знакомых, но взгляд прошёлся мимо курилки, и, увидев Диму, парень явно перестал быть столь лучезарным. Быстро, но незаметно он подошёл к другу. — Дим… — Антон рвано выдохнул, и голос его дрогнул. — Господи, почему?.. Он сделал шаг вперёд, протягивая руку, словно хотел коснуться, проверить — настоящий ли перед ним человек или призрак из его ночных кошмаров. Но Дима лишь сильнее вжался лопатками в обшарпанный кирпич, и в его взгляде вспыхнуло что-то настолько злое и колючее, что Антон невольно отшатнулся. — Красиво едешь, Шастун, — усмехнулся Позов, но лицо его не выражало никаких эмоций. — Подшипники смазать не забыл? — Да при чём тут скейт? Тебе в больницу надо! Ты что ли не видел, что с твоим лицом? Давай… давай я Матвиенко позову, он же вчера… Упоминание этого имени сработало сродни разряду тока. Дима резко выпрямился, превозмогая боль в теле, и в один рывок сократил расстояние между ними. Он с силой рванул молнию на рюкзаке так, чтобы из него показалось то, что ещё вчера было скейтбордом. Антон посмотрел вниз, и лицо у него в секунду побелело, а глаза округлились до нереальных размеров. — Вот чего добился твой хваленый Матвиенко. Не подходи ко мне больше никогда. Будь моя воля, я бы переехал, лишь бы не видеть вас двоих. Дима затушил уже давно погасший окурок сигареты о стену, оставляя на ней маленькую чёрную точку, и, не оборачиваясь, зашагал прочь от школы. Он не видел, как потрясённый Антон, оставшийся стоять в тени курилки, судорожно сжимал свой целый, кажущийся теперь бесполезным куском дерева скейт.