Баг при респауне, или История сломанной шестеренки

Остаток дня прошел в спасительной, почти ватной тишине. Нёвиллет сдержал слово: он забрал чертеж ручки, чтобы заняться патентом, приглушил свет и велел страже у дверей дворца Мермония не пускать на этот этаж никого громче шепота. Селеста лежала в постели, обнимая хвост, и смотрела, как за окном сгущаются сумерки. Легкие больше не горели, но внутри остался неприятный осадок. Она напугала местного Архонта. Сорвала встречу. Снова оказалась слабой. Тишину нарушил шорох. Затем — очень робкий, едва слышный стук, словно кто-то скребся мышкой. — Месье Нёвиллет? — хрипло позвала Селеста, приподнимая ушки-антенны. Дверь приоткрылась. Но не нараспашку, как раньше, а ровно на ширину ладони. В образовавшуюся щель сначала протиснулась изящная белая коробочка, перевязанная синей лентой, из которой одуряюще пахло шоколадом и заварным кремом. А затем в щели появился один-единственный глаз с каплевидным зрачком. — Это я, — раздался сдавленный, лишенный всякой театральности шепот Фурины. — Верховный судья запретил мне к тебе заходить. Сказал, что я слишком... экспрессивная. Селеста невольно фыркнула, тут же зажав рот ладошкой, чтобы снова не закашляться. Коробочка с тортиком медленно поползла по ковру внутрь комнаты, подталкиваемая тросточкой. — Слушай, эм... Селеста, верно? Сиджвин сказала мне твое имя, — Фурина переминалась с ноги на ногу по ту сторону двери. Голос «богини» звучал виновато, как у провинившейся школьницы. — Я принесла торт «Опера» из лучшей кондитерской. В качестве извинений. Я правда не знала, что ты болеешь, и что у тебя... ну, такая реакция на шум. Я привыкла, что в Оперном театре все только и ждут моего появления. Извини, что довела тебя до кровотечения. Селеста смотрела на коробочку. Вспомнились лорные видео из TikTok. Пятьсот лет. Эта девчонка по ту сторону двери пять веков каждый день выходит на сцену, притворяясь всемогущим божеством, зная, что над ней висит пророчество, которое должно уничтожить её страну. Пятьсот лет абсолютного одиночества, где нельзя ни на секунду выйти из образа, чтобы не выдать секрет. И сейчас эта «всемогущая богиня» извиняется перед новорожденной мелюзиной через щель в двери. — Вам не за что извиняться, леди Фурина, — тихо сказала Селеста, сползая с кровати. Она подошла к двери и села на ковер прямо напротив щели, подтянув колени к груди. — Это мой косяк. Мой... дебафф. Я просто не привыкла к людям. К вниманию. В прошлой... то есть, раньше, я почти не выходила из комнаты. Глаз Фурины в щели удивленно моргнул. — Не выходила? Почему? Мир ведь такой огромный и интересный! — Потому что снаружи было больно, — честно ответила Селеста, ковыряя ковер коготком. — Потому что там нужно было соответствовать чужим ожиданиям. Быть правильной, быть удобной, играть роль, которую для тебя написали другие. А я была плохой актрисой. По ту сторону двери воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Глаз Фурины расширился. В нем промелькнуло нечто такое древнее, усталое и затравленное, что Селесте стало не по себе. «Она ведь тоже затворница, — внезапно поняла мелюзина. — Просто её комната — это её образ. А дверь, за которую она боится выйти — это правда о том, что она обычный человек». Селеста подвинула к себе коробочку с тортом. — Спасибо за десерт. Он наверняка очень вкусный, — она подняла взгляд на щель в двери. — И... леди Фурина? — Д-да? — голос богини слегка дрогнул. Селеста глубоко вдохнула. Нёвиллет сказал, что здесь не нужно прятать свои знания. — Я знаю, что это тяжело. Играть роль, когда сил уже не осталось. Когда кажется, что зрители ждут от тебя только ошибок, и ты не можешь ни с кем поделиться тем, как тебе страшно, — Селеста говорила мягко, но уверенно, глядя прямо в этот испуганный гетерохромный глаз. — Я... я в курсе вашего спектакля. И я просто хотела сказать, что... вы отлично справляетесь. Я держу за вас кулачки. Пусть даже этот акт затянулся на... на очень долгое время. Вы молодец. За дверью раздался судорожный вздох. Маска Гидро Архонта, которую Фурина носила пять столетий, дала крошечную, невидимую трещину. Селеста услышала, как по ту сторону богиня медленно сползла по стене и села на пол, точно так же, как сидела сама мелюзина. В щели показалось лицо Фурины. Нижняя губа Архонта дрожала, а в глазах стояли настоящие, не театральные слезы. Никакой гордыни, никакого пафоса. Только смертельно уставшая девочка, которой впервые за сотни лет сказали: «Я вижу, как тебе тяжело, и я на твоей стороне». Она не стала спрашивать, откуда Селеста знает. Паранойя уступила место отчаянной жажде утешения. Фурина просунула в щель свою руку в белой перчатке. Пальцы мелко дрожали. Селеста, не раздумывая, протянула свою синюю пухлую лапку и осторожно пожала её. — Спасибо... — прошептала Фурина так тихо, что слова едва можно было разобрать. — Спасибо, Селеста. И... приятного аппетита. Рука исчезла. Дверь мягко закрылась до щелчка, и за ней послышались торопливые, убегающие шаги. Селеста осталась сидеть на полу с тортом. В груди было легко. Она улыбнулась. Оказывается, даже будучи «посредственностью», можно поддержать кого-то, кому в миллион раз хуже. — Кажется, мы с тобой подружимся, Архонт-актриса, — пробормотала она себе под нос, развязывая синюю ленту на коробке.