Сладкий запах алкоголя

Июль в этом году решил, что город — это большая сковородка, а все его жители — медленно поджаривающиеся стейки. Жара стояла такая, что даже кондиционеры в элитном ЖК «Вершина» работали на пределе своих электронных сил. Михаил Тимофеев стоял перед настенным календарем на кухне и с каким-то остервенением выводил жирный красный крест на дате «14 июля». — Четыре месяца, — пробормотал он, отбрасывая маркер в сторону. — Поздравляю, Тимофеев, ты официально превращаешься в инкубатор. Прошлые три месяца пролетели как в тумане, перемешанном с запахом учебников и хлорки. Апрель запомнился бесконечными переводами с корейского под надзором Даниэля. Май — первыми теплыми днями, которые Миша видел только через стекло панорамных окон, потому что Ломбарди трясся над ним, как над хрустальной вазой, запрещая лишний раз выходить «в этот рассадник аллергии и вирусов». Июнь ознаменовался окончанием учебного года. Все ребята из их группы ушли на практику и июльскую отработку, а Миша… а Миша сидел дома. Он вспомнил первый курс. Тогда, в июле, Даниэль Ломбарди блистал на международной конференции, принимая делегацию из Германии. Он тогда так лихо расправился с организационными вопросами, что даже ректор колледжа жал ему руку. Весь колледж гудел о том, какой Даня перспективный альфа. Миша тогда стоял в стороне, курил за углом и привычно посылал Даниэля на три буквы, когда тот проходил мимо со своей фирменной ухмылкой и коротким: «Не дыми тут, Лепесточек, завянешь». Теперь же ситуация была кардинально иной. Даниэль снова был на передовой — какая-то важная стажировка в крупном холдинге, встречи, выезды, «взрослые дела». А Миша сидел в пентхаусе, пялился на свой живот и чувствовал себя брошенным домашним питомцем. Тошнота, слава всем богам, отступила еще в середине июня. Организм наконец-то перестал воспринимать любую еду как личное оскорбление. Но на смену токсикозу пришла дикая, неконтролируемая скука и легкая стадия паранойи. Миша подошел к зеркалу и задрал свободную футболку. Живот уже не был просто «холмиком». Это был вполне отчетливый, округлый живот. Четыре месяца. Ребенок — или «тот, кто пьет из меня все соки», как называл его Миша — начал изредка подавать признаки жизни легкими, едва ощутимыми толчками, похожими на трепет крыльев бабочки. Но Миша предпочитал думать, что это просто газы от съеденных втихаря чипсов. — Ну и чего ты там притих? — спросил он свое отражение, потирая поясницу. — Спишь? Спи-спи. Скоро твой папаша-альфа вернется и начнет опять заставлять нас слушать классическую музыку для развития интеллекта. Сноб хренов. Миша опустил футболку. В голове созрел план. Дерзкий. Опасный. Почти невыполнимый. Он решил выйти на улицу. Ему до чертиков надоели эти идеальные стены, этот запах «сладкого алкоголя», который пропитал здесь каждый угол, и даже вид на город с 25-го этажа уже не вызывал восторга. Он хотел вдохнуть настоящего, пыльного, горячего городского воздуха. Хотел зайти в обычный магазин и купить там самую вредную шаурму в мире, а не ту органическую спаржу, которую заказывал Даня. — Так, — Миша решительно направился к гардеробной. — План «Перехват». Ломбарди на практике до семи вечера. Сейчас два часа дня. У меня есть прорва времени. Он натянул самые широкие шорты, которые еще застегивались, и огромную черную худи, несмотря на жару — надо было как-то маскировать «сюрприз» в районе талии. Нацепил кепку, натянул её пониже на глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Миша подошел к входной двери. Ручка была холодной. Он уже забыл, каково это — открывать её самостоятельно и выходить в коридор. Даня всегда сам возил его к врачу, сам привозил продукты, сам был его связью с внешним миром. — Ну, с богом, — прошептал Миша и нажал на ручку. Дверь распахнулась. Миша уже сделал шаг за порог, представляя, как он сейчас дойдет до лифта, а там — свобода... Но свобода имела рост 184 сантиметра, пахла дорогим парфюмом, смешанным с тем самым «сладким алкоголем», и выглядела чертовски усталой и недовольной. Прямо перед ним на пороге стоял Даниэль. В расстегнутом пиджаке, с перекинутым через плечо галстуком и кожаным портфелем в руке. Его глаза расширились от удивления, которое через секунду сменилось ледяным спокойствием. — И куда это мы собрались, Михаил? — голос Даниэля прозвучал низко, с той самой вибрирующей ноткой альфы, от которой у Миши невольно подкосились коленки. — Блять! — Миша отшатнулся назад, едва не споткнувшись о собственные ноги. — Ты... ты какого хрена тут делаешь?! Ты же на практике должен быть до вечера! Даниэль вошел внутрь, оттесняя Мишу обратно в прихожую, и ногой захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Встречу отменили. Решил приехать пораньше, порадовать своего омегу, — Даня бросил портфель на тумбочку и начал медленно наступать на Мишу. — А мой омега, оказывается, решил поиграть в партизана? На улице плюс тридцать два, Тимофеев. Ты в худи. Куда ты намылился? Миша почувствовал, как его запах сакуры из спокойного превращается в резкий, оборонительный. — Не твое дело, Ломбарди! Я не заключенный! Имею право выйти подышать! — Подышать? — Даня резко сократил дистанцию и схватил Мишу за локоть, не больно, но крепко. — Ты едва на ногах стоишь после своей «учебы». Ты забыл, что тебе врач сказал? Покой и минимум стресса. А на улице сейчас — ад. Ты хочешь в обморок грохнуться посреди тротуара? — Да пошел ты нахуй со своими врачами! — взорвался Миша, пытаясь вырваться. — Я четыре месяца сижу в этой конуре! Я уже забыл, как люди выглядят! Вика мне вчера звонила, рассказывала, как они с Владой и Тоней на пляж ездили. А Булат с Наташей в парке мороженое ели. Один я тут, как сыч, с твоими учебниками и конспектами по корейскому! Даниэль вздохнул и прикрыл глаза. Его гнев начал угасать, сменяясь привычным терпением. Он почувствовал, как Миша дрожит. — Лепесточек... — он попытался притянуть его к себе. — Не называй меня так! — Миша уперся руками в его грудь. — Я не лепесточек. Я человек. И мне душно, Даня. Мне реально душно. С тобой, с этим ребенком, с этой ситуацией... Даниэль замер. Слово «душно» ударило его больнее, чем любой мат. Он ослабил хватку и посмотрел Мише прямо в глаза. — Тебе душно со мной? Миша хотел крикнуть «Да!», но слова застряли в горле. Он посмотрел на Даниэля — на его темные круги под глазами, на то, как он бережно держит его, даже когда Миша орет на него. Он вспомнил все эти месяцы. Как Даня таскал ему воду по утрам. Как он, чертов «Д.Л.», оставлял под подушкой записки с глупыми стихами, когда думал, что Миша спит. — Мне душно от того, что я ничего не решаю, — тише сказал Миша, опуская голову. — Я как будто перестал существовать. Есть только «беременный омега Тимофеев» и «великий Даниэль Ломбарди». Даня молчал несколько секунд. Затем он медленно снял с Миши кепку и отбросил её в сторону. — Ладно. Ты прав. Я перегнул. Миша удивленно вскинул голову. — Чего? — Я перегнул с опекой, — повторил Даня, проводя ладонью по щеке Миши. — Просто... я так боюсь, что с тобой или с ним что-то случится, что перестал видеть в тебе того парня, который мог послать меня в тридесятое царство и не поморщиться. Даниэль мягко улыбнулся и, прежде чем Миша успел вставить очередную колкость, обхватил его лицо ладонями. — Хочешь на улицу? Пойдем. Но не в худи. Переодевайся в легкое. Я отвезу тебя в парк, где есть тень и нормальный пруд. И мы купим тебе эту твою сраную шаурму, от которой у меня потом будет изжога, просто потому что я буду тебя целовать. Миша шмыгнул носом. Гнев улетучился, оставив после себя странную смесь облегчения и неловкости. — И записки больше не будешь прятать под подушкой? — буркнул он. — Я же знаю, что это ты, придурок. «Твой Д.Л.». Очень оригинально. Даня рассмеялся — открыто и громко. — Значит, всё-таки нашел. А я думал, ты их выкидываешь, не читая. — Читаю, — признался Миша, краснея до кончиков ушей. — Там рифмы ужасные. Тебе надо было на экономиста идти, а не в поэты. — Ну, зато я хороший альфа, — Даня притянул его к себе и крепко обнял, вдыхая аромат сакуры, который наконец-то стал мягким и спокойным. — Иди переодевайся, Лепесточек. Пока я не передумал и не заставил тебя доделывать французский. — Пошел в жопу, Ломбарди! — крикнул Миша, убегая в комнату, но на его губах впервые за долгое время была настоящая, не злая улыбка. 14 июля. Четыре месяца. Жара. И впереди был целый вечер вне золотой клетки, рядом с тем, кого он продолжал ненавидеть… и без кого уже не мог представить свою жизнь.