Сладкий запах алкоголя

Утро 16 июля началось для Михаила с оглушительного молчания. Даниэль ушел на стажировку еще на рассвете, но перед этим оставил после себя не только запах своего парфюма, который, казалось, впитался в сами обои, но и четкую, как приказ генерала, инструкцию. — Сиди дома, Михаил. На улице пекло. Вчерашнего похода тебе должно было хватить на неделю вперед. Дверь я закрою снаружи, ключи оставлю у консьержа на случай ЧП. Не делай глупостей, — прозвучал в голове вчерашний вечерний голос Ломбарди. Миша сидел на краю кровати, злобно уставившись на закрытую дверь спальни. — «Не делай глупостей», «сиди дома»... Пошел ты нахер, Ломбарди! — вслух огрызнулся Тимофеев, запуская подушкой в дверь. — Я тебе не комнатное растение, чтобы меня в горшке держать под замком. Тот факт, что Даня реально запер дверь на два оборота, только подлил масла в огонь. Но Даниэль, при всей своей расчетливости, совершил одну ошибку: он забыл, что Миша вырос не в элитном ЖК, а в условиях, где «заперто» — это лишь временное неудобство. У Миши был запасной комплект ключей, который он предусмотрительно выкрал из куртки Дани еще в июне, «на всякий пожарный». Четвертый месяц беременности давал о себе знать странным чувством тяжести внизу живота и периодическими болями в пояснице, но упрямство Тимофеева было на порядок сильнее физиологии. — Так, мелкий, — Миша похлопал себя по животу через футболку. — Сегодня мы едем в кругосветку. Подальше от твоего деспотичного папаши и его японских фанаток. Сборы были быстрыми. Те же широкие шорты, та же ветровка — чудо инженерной мысли, скрывающее живот под слоями ткани и свободным кроем. Кепка на глаза, бутылка ледяной минералки в рюкзак. Миша выскользнул из квартиры, как тень, надеясь, что консьерж внизу слишком занят своим кроссвордом, чтобы заметить «сбежавшего узника». Он решил сменить тактику. Никаких набережных в центре. Никаких популярных парков. Миша сел на автобус и уехал в другой конец города — туда, где элитные застройки сменялись старыми парками и дикими берегами реки, где обычно не ступала нога Ломбарди в его ослепительно белых рубашках. Через час Миша уже шел по разбитой дорожке старого парка у реки. Здесь было намного прохладнее. Вековые ивы склоняли свои ветви к самой воде, от которой веяло приятной сыростью и запахом тины. Миша наконец-то вздохнул полной грудью. Здесь не пахло «сладким алкоголем». Только свежесть, лето и его собственная сакура, которая в последние дни стала пахнуть как-то более насыщенно и сладко. Он прошел уже около пяти километров, наслаждаясь одиночеством, когда впереди, на широкой аллее, ведущей к главному мосту района, замаячило что-то подозрительное. — Да вы издеваетесь... — выдохнул Миша, замирая за стволом огромного дуба. Впереди, километра за два от него, двигалась очередная группа туристов. Но на этот раз это были не японцы. Слышалась быстрая, отрывистая корейская речь. Корейцы! Видимо, стажировка Ломбарди включала в себя окучивание всех азиатских делегаций в радиусе трехсот километров. Миша присмотрелся. Даже с такого расстояния он узнал бы эту фигуру из миллиона. Даниэль. Он возвышался над группой, одетый в темно-синее поло, которое подчеркивало его широкие плечи. Он что-то объяснял, указывая на старую ротонду у воды. — Блять, он везде! — прошипел Миша. — Как плесень! Как гребаный налог на добавленную стоимость! Тимофеев среагировал на автомате: натянул капюшон ветровки прямо поверх кепки, едва не ослепнув, и резко свернул с дорожки на тропинку, ведущую вниз, к самой воде. Он прибавил шагу. Ему нужно было уйти как можно дальше, пока Даня занят своей «корейской свитой». *** Даниэль Ломбарди в этот момент вел дискуссию о значении архитектуры позднего классицизма в застройке окраин, но его мысли были далеко. Его не покидало странное чувство тревоги с самого момента выхода из дома. Альфа внутри него ворочался, выпуская когти. «Миша дома. Дверь закрыта. Он в безопасности», — твердил он себе, как мантру. Но внезапно, когда они проходили мимо развилки у старой ивы, Даня замер на полуслове. Ветер, дунувший со стороны реки, принес с собой едва уловимую, тончайшую ноту. Сакура. Не просто абстрактный запах цветов, а тот самый, уникальный аромат его омеги. Свежий, с легкой кислинкой, который заставлял сердце Даниэля биться в ритме чечетки. «Этого не может быть. До дома минимум десять километров через весь город», — подумал Даня, но инстинкты орали об обратном. Запах был слабым, почти призрачным, но для альфы, чей омега носит под сердцем его ребенка, этот аромат был как маяк в тумане. Даниэль принюхался, игнорируя недоуменные взгляды корейских студентов. — Что-то не так, — пробормотал он себе под нос на английском. — Запах... он здесь. Даня обернулся в сторону реки. Там, внизу, мелькнул край черной ветровки и капюшон. Фигура двигалась быстро, чуть сутулясь, явно пытаясь слиться с ландшафтом. — Господин Ломбарди? У нас по графику осмотр дамбы, — вежливо напомнил переводчик. Даниэль посмотрел на группу, потом снова в сторону реки. Глаза его потемнели, становясь цвета крепкого коньяка. Феромоны сладкого алкоголя выплеснулись наружу так резко, что несколько омег в экскурсионной группе невольно покраснели и отвели взгляды. — Прошу прощения, — холодно бросил Даня. — Чрезвычайная ситуация. Продолжайте осмотр с моим помощником. Я вас догоню. Или нет. Не дожидаясь ответа, он сорвался с места. Он не бежал, но шел таким широким и быстрым шагом, что расстояние между ним и берегом начало сокращаться с пугающей скоростью. *** Миша шел уже долго. Очень долго. Ноги начали наливаться свинцом, а в боку неприятно покалывало. Он прошел еще километра три вдоль берега, уйдя в такие дебри, где дорожки превратились в узкие рыбацкие тропы. — Всё, — выдохнул он, опускаясь на поваленное дерево у самой кромки воды. — Хватит. Ноги отвалятся. Мы ушли далеко, мелкий. Здесь нас этот алкоголик недоделанный точно не найдет. Он снял капюшон, позволяя ветру остудить взмокший лоб, и открыл бутылку с водой. Минералка уже нагрелась, но всё равно казалась божественным нектаром. Миша смотрел на реку, на то, как солнце играет на бликах воды, и чувствовал странную победу. Он сбежал. Он доказал себе, что всё еще контролирует свою жизнь. Прошло около десяти минут. Миша почти задремал под мерный плеск воды, когда воздух вокруг него внезапно изменился. Прохлада реки была мгновенно подавлена тяжелым, тягучим ароматом. Это был не просто запах алкоголя — это был запах ярости, смешанной с диким облегчением и собственничеством. Воздух стал плотным, как сироп. Миша застыл с занесенной над ртом бутылкой. Он даже не оборачивался. Он знал. — Десять километров, Михаил, — раздался за его спиной голос, от которого по позвоночнику пробежал ледяной разряд. — Ты прошел десять километров пешком. В твоем состоянии. На четвертом месяце. Даниэль вышел из зарослей кустарника. Его одежда была в пыли, на лбу выступила испарина, но взгляд... взгляд был таким, что Мише захотелось провалиться сквозь землю вместе с этим бревном. — Какого... как ты... — Миша наконец обернулся, его голос дрогнул. — Как ты меня нашел, ищейка хренова?! Даня подошел вплотную, возвышаясь над ним, как карающий бог. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. — Я чувствую твой запах за версту, дубина! А сегодня ты пахнешь так громко, что я учуял тебя с моста. Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты оставил телефон дома. Ты ушел один в этот глухой район. Если бы ты упал? Если бы у тебя началось кровотечение?! — Не ори на меня! — Миша вскочил, хотя ноги дрожали от усталости. — Я просто гулял! Имею я право хоть раз в жизни побыть один, без твоего надзора?! — Нет! — рявкнул Даниэль, хватая его за плечи и притягивая к себе. — Пока ты носишь моего ребенка и пока ты — мой омега, ты не имеешь права рисковать собой так безрассудно! Даня внезапно замолк, его взгляд опустился на живот Миши, который сейчас, из-за того что ветровка расстегнулась, был виден во всей красе. Альфа медленно опустился на колени прямо в пыль перед Мишей. — Ты... ты хоть понимаешь, как я испугался? — голос Даниэля внезапно стал хриплым и тихим. Он прижал лоб к животу Миши, обхватывая его руками. — Я думал, я с ума сойду, пока шел по твоему следу. Миша замер. Вся его злость куда-то испарилась, сменившись щемящим чувством вины. Он осторожно положил руку на затылок Даниэля, чувствуя его жесткие волосы. — Ладно... ладно, Ломбарди. Не ной, — буркнул Миша, но в его голосе не было прежней желчи. — Живой я. И мелкий живой. Просто... мне правда нужно было выйти. Даня поднял голову. В его глазах была такая смесь боли и любви, что Мише стало не по себе. — Больше никогда не убегай без телефона, Лепесточек. Я не шучу. В следующий раз я прикую тебя к кровати. Золотой цепью. — Мечтай, — хмыкнул Миша, но позволил Даниэлю помочь ему подняться. Они стояли на берегу реки, в десяти километрах от дома. Один злой и уставший омега и один до смерти напуганный альфа. И где-то там, в центре города, корейская делегация недоумевала, куда делся их блистательный куратор. — Пошли домой, — вздохнул Даня, приобнимая Мишу за талию и ведя его к дороге. — И на ужин ты будешь есть только то, что скажет врач. Никакой шаурмы. — Вот же ты сука, Ломбарди... — беззлобно отозвался Миша, удобнее устраиваясь под боком у своего «тайного фаната». Вечер 16 июля только начинался.