Сладкий запах алкоголя

Четыре месяца пролетели для Михаила Тимофеева в каком-то сюрреалистичном тумане, состоящем из запаха детской присыпки, бесконечных споров с Даниэлем и его же, Даниэля, прогрессирующей паранойи. Если в августе Миша еще мог как-то огрызаться и даже пытаться самостоятельно дойти до магазина, то к октябрю он превратился в «стратегический объект под круглосуточной охраной». Даниэль Ломбарди за это время, кажется, скупил половину детских магазинов города. В их пентхаусе теперь было сложно пройти, не наткнувшись на какой-нибудь высокотехнологичный укачивающий центр, коробку с гипоаллергенными пеленками или — апогей безумия Ломбарди — крошечные брендовые кроссовки, которые были размером чуть больше спичечного коробка. — На хрена ему кроссовки, Даня? — орал Миша, сидя на диване в окружении пакетов. — Он ходить начнет через год! Он в них только ссать будет, если повезет! — Это инвестиция в стиль, Лепесточек, — невозмутимо отвечал Даниэль, вытаскивая из очередного пакета радионяню с радиусом действия до соседнего района. — Сын Ломбарди должен привыкать к лучшему с пеленок. — Сын Ломбарди сначала должен родиться, не выбив мне при этом позвоночник! — Миша недовольно поправил подушку под поясницей. Споры об имени стали их ежедневным ритуалом, плавно переходящим в боевые действия. Даня, воодушевленный своим статусом «тайного фаната», который наконец-то вышел из тени, предлагал варианты один вычурнее другого: Леонардо, Кристиан, Максимилиан. — Какое, к черту, «Максимилиан»? — возмущался Миша. — Ты представляешь его в нашем колледже с таким именем? Его же Булат засмеет! Будет просто Макс. Или лучше — Лёха. — Алексей Даниэлевич? — Даня морщился так, будто съел лимон. — Звучит как приговор, Миша. Давай хотя бы Марк. Марк Ломбарди. — Марк Тимофеев, — поправлял Миша, и на этом моменте они обычно расходились по разным углам, чтобы через час снова сойтись на кухне за поеданием соленых огурцов вприкуску с зефиром. *** На седьмом месяце, когда живот Миши стал напоминать приличных размеров глобус, Даниэль внезапно осознал, что его наследник технически может родиться «вне закона». Для альфы из такой семьи, как Ломбарди, это было неприемлемо. — Распишемся в субботу, — заявил Даня однажды утром, подавая Мише завтрак в постель. Миша, который в этот момент пытался аккуратно перевернуться на бок, замер. — Чего? Слышь, Ломбарди, у тебя окончательно крыша поехала от запаха моих феромонов? Какая роспись? — Официальная, в ЗАГСе. Я уже договорился, нас распишут без очереди по медицинским показаниям. Я хочу, чтобы у малыша была моя фамилия и все права сразу. И чтобы ты был моим мужем официально. Миша фыркнул, отпихивая тарелку. — Обойдешься. Я тебе не «лепесточек» из сопливых романов, чтобы бежать под венец, когда у меня из одежды налезают только твои безразмерные худи. Я выгляжу как пингвин, который проглотил арбуз. Никаких свадеб. — Это не свадьба, просто подписи, — Даня сел на край кровати, его взгляд стал серьезным, а запах сладкого алкоголя приобрел терпкие, умоляющие нотки. — Миш, пожалуйста. Для меня это важно. Я хочу быть уверен, что если что-то случится... — Ни хрена не случится! — перебил Миша, но внутри что-то дрогнуло. — Ладно. Но никакой фаты и белых платьев. Если я увижу хоть один намек на торжество, я развернусь и уйду, даже со схватками. Они расписались через неделю. Без пафоса, в будний день. Миша был в широком черном свитере и джинсах для беременных (которые он ненавидел всей душой), а Даня — в простом, но дорогом пиджаке. Из свидетелей были только Наташа и Булат, который весь процесс шмыгал носом от избытка чувств, пахнущим теплым молоком. Когда тетка в ЗАГСе назвала их «супругами», Миша едва не выругался матом, но, почувствовав, как Даня крепко и нежно сжал его руку, лишь тихо выдохнул: «Твою мать, Ломбарди, ты всё-таки это сделал». *** 14 ноября. День начался подозрительно тихо. На улице уже подмораживало, небо было свинцовым, типичный ноябрьский вечер обещался быть долгим и нудным. Миша весь день чувствовал себя странно. Живот больше не бил рекорды по боксу, малыш словно затих, затаился перед бурей. — Эй, мелкий, ты там как? — Миша похлопал по животу. — Решил дать бате отдохнуть? Даня вернулся со стажировки пораньше, около пяти вечера. Он зашел в квартиру, принося с собой холод и запах улицы, который тут же смешался с его природным ароматом. — Миш, я дома! Как ты? — Нормально, — отозвался Миша из гостиной, но, попытавшись встать с дивана, вдруг резко замер. Внутри что-то глухо щелкнуло, и по ногам потекло что-то теплое. Миша опустил взгляд на свои серые спортивные штаны, на которых стремительно расплывалось пятно. — Блять... — прошептал он. Даниэль, зашедший в комнату, увидел эту сцену и побледнел так, что стал белее своих зубов. — Миша? Это... это оно? — Нет, Ломбарди, я просто решил обоссаться посреди комнаты для разнообразия! — заорал Миша, когда первую резкую схватку скрутило так, что он согнулся пополам. — Сука! Больно! Тащи сумку! Начался хаос. Даня, который месяцами репетировал этот момент, внезапно забыл, где ключи, где сумка и как дышать. — Так, дыши, Миша, дыши! — паниковал Даниэль, пытаясь одновременно натянуть на Мишу куртку. — Это ты дыши, придурок! — Миша вцепился в его плечо, едва не прокусив ткань пиджака. — Если ты сейчас же не отвезешь меня в больницу, я рожу прямо здесь на твоем дорогущем ковре! Поездка до клиники превратилась в гонку на выживание. Даня нарушил все возможные правила дорожного движения, пока Миша на пассажирском сиденье выдавал такие лингвистические конструкции из мата, что позавидовал бы любой сапожник. — Всё, приехали, Лепесточек, сейчас помогут... — Даня выскочил из машины, подхватывая Мишу на руки. — Не называй... меня... так! — прошипел Миша между схватками. — Я убью тебя, Ломбарди! Клянусь, это был первый и последний раз! *** Вечер 14 ноября тянулся вечность. В частной клинике, где всё было стерильно и тихо, крики Миши казались чем-то инородным. Даниэль рвался в родовую, но Миша в последний момент выставил его за дверь. — Уйдешь... — прохрипел он. — Не хочу, чтобы ты видел меня таким. Жди в коридоре, иначе разведусь на хрен прямо сейчас! Даня мерил шагами коридор. Час, два, три... К десяти вечера подтянулись друзья. Приехала Александра, пахнущая черничным мороженым, нервная Влада, Вика с Тоней. Все сидели в напряженном молчании, прерываемом лишь тяжелыми вздохами Даниэля. — Да успокойся ты, — Вика хлопнула его по плечу. — Миша крепкий. Он этого мелкого выплюнет и еще нам всем люлей навешает. И вот, когда стрелки часов перевалили за одиннадцать, из-за двери раздался резкий, пронзительный крик. Это не был крик боли — это был крик новой жизни. Даня замер, перестав дышать. Сердце в его груди, казалось, сделало кульбит и остановилось. Через несколько минут вышла Арина Сергеевна. Она выглядела усталой, но довольной. — Ну, папаша, поздравляю. 3800, 54 сантиметра. Настоящий альфа. Голос — в отца, характер — явно в папу Мишу. Даня прислонился спиной к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. — А Миша? Что с ним? — Михаил отдыхает. Он потерял много сил, сейчас под капельницей, приходит в себя. Через час сможете зайти, когда его переведут в палату. *** Этот час показался Даниэлю длиннее, чем все девять месяцев. Когда ему наконец разрешили войти, в палате горел приглушенный свет. Миша лежал на кровати, бледный, с темными кругами под глазами. К его руке тянулась трубка капельницы. Но самым странным было не это. Живота, этого огромного, мешающего жить «арбуза», больше не было. Под простыней Миша казался непривычно плоским и хрупким. Даня подошел на цыпочках, боясь спугнуть тишину. — Миш... — тихо позвал он. Тимофеев медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, тяжелым, но, сфокусировавшись на Даниэле, он слабо усмехнулся. — Ну что... выжил я, Ломбарди. Видишь? Фиг ты от меня избавишься. Даня опустился на стул рядом, осторожно беря свободную от капельницы руку Миши в свои ладони. — Спасибо. Спасибо тебе огромное. Я... я так боялся. — Дурак ты, — Миша попытался пошевелиться, но поморщился. — Тело как будто трактор переехал. Зато... прикинь, живота нет. Я могу видеть свои ноги. Это лучший момент за весь год. — Тебе его приносили? — прошептал Даня. — Да, — лицо Миши смягчилось, в глазах появилась несвойственная ему нежность. — Показали этого террориста. Копия ты, Даня. Только нос мой. И орал так, что, кажется, в соседнем корпусе стекла дрожали. Настоящий альфа, чтоб его. В этот момент дверь приоткрылась, и медсестра осторожно вкатила кювез с маленьким свертком. — Пора знакомиться поближе, — улыбнулась она. Даня встал, чувствуя, как дрожат руки. Он подошел к кювезу и заглянул внутрь. Там, плотно спеленатый, лежал крошечный человек. Кожа была еще розоватой, личико сморщенным, но когда малыш вдруг открыл глаза — темно-серые, почти черные — Даня понял, что пропал окончательно. — Привет, Марк, — выдохнул он, касаясь пальцем крошечного кулачка. Миша на кровати фыркнул, но поправлять не стал. — Ладно, пусть будет Марк. Но фамилия в свидетельстве будет двойная. Тимофеев-Ломбарди. Чтобы жизнь медом не казалась. Даня обернулся к мужу, чувствуя, как в горле першит от счастья. Сладкий запах его собственного феромона смешивался с едва уловимым, чистым запахом сакуры, который начал возвращаться к Мише после родов. — Пусть будет как угодно, Лепесточек. Главное, что мы дома. — Я те дам «Лепесточек»... — беззлобно пробормотал Миша, закрывая глаза. — Иди сюда. И мелкого тащи. Будем привыкать... к новой жизни. На улице 14 ноября 2024 года шел первый снег, но в этой палате было теплее, чем в самый жаркий августовский полдень. История тайного фаната и колючего омеги подошла к своему самому важному финалу, который на самом деле был только началом.