Сладкий запах алкоголя

Пять месяцев. Ровно сто пятьдесят дней Даниэль Ломбарди находился в состоянии перманентной войны с существом, которое весило чуть больше восьми килограммов и не умело даже членораздельно материться. Хотя, глядя в эти подозрительно прищуренные серые глаза, Даня был готов поклясться: Марк прекрасно знает все те слова, которыми Миша награждал его отца в студенческие годы, просто пока копит силы, чтобы выдать их одним залпом. — Да иди ты ко мне, ну! — Даня в очередной раз попытался извлечь сына из манежа. — Марк, я твой отец. Я — альфа. Я — тот, кто оплачивает твои подгузники и этот чертов пентхаус. Прояви хоть каплю уважения к иерархии! Марк, который до этого момента вполне мирно грыз резиновую уточку, замер. Он медленно перевел взгляд на протянутые руки Даниэля. В воздухе отчетливо запахло «сладким алкоголем» — Даня нервничал, и его феромоны становились тяжелыми, почти липкими. Как только пальцы Ломбарди коснулись мягких боков ребенка, Марк выдал такую сирену, что в серванте звякнул хрусталь. Но на этот раз он не просто орал. Когда Даня поднял его на уровень лица, надеясь на «мужской разговор», маленькая пухлая ладошка с размаху припечаталась Даниэлю прямо по носу. Хлысь! — Бля! — Даня от неожиданности едва не выронил «наследника», вовремя перехватив его покрепче. — Ты что творишь, мелкий?! Ты мне чуть переносицу не свернул! Марк, ничуть не смутившись, замахнулся второй рукой, целясь уже в глаз. Его личико исказилось в гримасе такого искреннего презрения, что Даниэль на мгновение увидел в нем Мишу в тот день, когда они впервые столкнулись в коридоре колледжа. — Что здесь за погром? — в комнату вошел Миша. Он был в домашних штанах и растянутой майке, волосы взлохмачены, а от кожи веяло спокойной, сонной сакурой. — Опять ты к нему лезешь, Ломбарди? — Он меня ударил, Миш! — пожаловался Даня, потирая нос. — Он реально меня бьет. Это абьюз. Я буду жаловаться в органы опеки на собственного сына. Миша закатил глаза, подошел и просто протянул руки. — Дай сюда, горе-отец. Стоило Марку оказаться в руках Миши, как мировая революция мгновенно прекратилась. Ребенок не просто затих — он расплылся в беззубой улыбке, схватил Мишу за палец и начал издавать довольное гуление, которое больше всего напоминало мурчание сытого кота. — Ну и сучонок ты, Марк Даниэлевич, — проворчал Даня, усаживаясь на диван и обиженно наблюдая за этой идиллией. — Значит, со мной мы деремся, а с папой мы ангелочки? — Потому что у тебя руки из жопы, — бросил Миша, устраиваясь в кресле и удобно устраивая сына на коленях. — И пахнешь ты как ликеро-водочный отдел в пятницу вечером. Малыша это бесит. — Я пахну дорогим алкоголем! — возмутился Даня. — Ты пахнешь как повод для драки, — отрезал Миша. — А Марк — парень умный. Он понимает, кто тут главный омега, а кто — так, декорация с деньгами. *** Ближе к обеду в пентхаус заявилась делегация. Первым, как обычно, влетел Булат, от которого за версту разило теплым молоком и детской присыпкой — он так вжился в роль «дядюшки», что, казалось, сам скоро начнет вырабатывать лактацию. За ним степенно вошла Наташа, чья сирень сегодня была какой-то особенно звонкой. — Ой, а кто это у нас тут такой боевой? — Наташа сразу заметила красное пятно на носу Даниэля. — Даня, тебя что, в подворотне встретили? — Да, — угрюмо отозвался Ломбарди. — Один особо опасный рецидивист восьмидесяти сантиметров ростом. — Опять Марк его приложил? — хохотнула Вика, заходя вслед за девчонками. От неё пахло яблочным джемом, и этот запах мгновенно заполнил прихожую. С ней была Тоня, которая лишь молча кивнула, распространяя вокруг аромат кленового сиропа. — Слушай, Ломбарди, может тебе шлем купить? А то сын тебя до года просто аннигилирует. — Ничего вы не понимаете, — Даня встал, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Это у нас такая форма мужского общения. Развитие реакции. — Скорее развитие синяков, — вставила Влада, проходя к дивану. Её запах ежевики сегодня был терпким и холодным. — Миш, как ты его терпишь? Обоих. Миша, который в это время пытался накормить Марка пюре из кабачка (часть которого уже была на щеке Миши), только вздохнул: — Да вот так и терплю. Один орет, второй ноет. Иногда хочется их обоих в детский сад сдать. Одного — в ясли, другого — в группу для особо одаренных альф-неудачников. Все рассмеялись, и только Александра Лдово, которая зашла последней, подошла к Марку и серьезно на него посмотрела. Её черничное мороженое сегодня было почти ледяным. — Хороший удар, малец, — констатировала она. — В челюсть в следующий раз целься. — Слышь, Лдово! Не учи ребенка плохому! — рявкнул Даня, но тут же осекся, потому что Марк снова начал подозрительно кривить рот в сторону отца. *** Когда гости разошлись, оставив после себя гору грязных кружек и хаос в гостиной, наступил тот самый короткий час тишины, который в этом доме ценился больше золота. Марк уснул в своей комнате, а Миша и Даня наконец-то вывалились на балкон, чтобы просто подышать. Вечерний город светился огнями, но внутри квартиры атмосфера была какой-то особенной. Даниэль подошел к Мише со спины и осторожно обнял его за талию, утыкаясь носом в шею. — Прости, что я такой криворукий, — прошептал Даня. — Я правда стараюсь. Но он как будто чувствует, что я — это я. Тот самый «Д.Л.», который бесил его папу годами. Миша расслабился в его руках, откидывая голову на плечо альфы. — Да ладно тебе... Он просто мелкий еще. Наладится всё. Просто перестань перед ним прыгать на задних лапках. Он альфа, Даня. Ему не нужен клоун, ему нужен вожак. А ты пока ведешь себя как влюбленный фанат. — Я и есть влюбленный фанат, — Даня прижал его крепче. — Тебя — в первую очередь. Они постояли так несколько минут, пока Миша вдруг резко не выпрямился. Он принюхался, нахмурив брови. — Даня... Ты что, открыл ту бутылку саке, которую нам Лдово подарила? — Нет, — удивился Даниэль. — Я вообще сегодня ничего не открывал. А что? — Пахнет... — Миша развернулся и пошел обратно в квартиру. — Очень странный запах. Как будто твой алкоголь... но не такой резкий. Слишком сладкий. И сакура... но она не моя. Они зашли в гостиную, и запах стал еще отчетливее. Это было не просто смешение двух ароматов. Это был совершенно новый, уникальный букет. Представьте себе элитное японское саке, которое настаивали на свежих листьях и лепестках дикой сакуры. В нем была крепость и статусность Ломбарди, но при этом — тонкая, изысканная цветочность Тимофеева. Запах шел из детской. Миша и Даня переглянулись и почти бегом бросились к комнате сына. Они замерли на пороге, боясь пошевелиться. Марк не спал. Он сидел в своей кроватке, держась ручонками за бортик, и внимательно смотрел на дверь. Вокруг него воздух буквально вибрировал от этого нового аромата. Это были его первые настоящие феромоны. В пять месяцев. Невероятно рано, но, учитывая гены родителей, вполне ожидаемо. — Твою мать... — прошептал Миша, прикрывая рот ладонью. — Это он. Это пахнет он. Даниэль застыл, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он ожидал, что сын будет пахнуть как он — чем-то крепким. Или как Миша — чем-то нежным. Но Марк... он не выбрал сторону. Он взял лучшее от обоих и превратил это в нечто совершенно потрясающее. — Саке из лепестков сакуры, — тихо произнес Даня, чувствуя, как глаза подозрительно щиплет. — Миш, ты чувствуешь? Он... он пахнет нами обоими одновременно. Миша подошел к кроватке и осторожно взял сына на руки. Марк не сопротивлялся. Наоборот, он прижался к отцу (папе), и в этот момент запах усилился, становясь почти осязаемым. Это был запах семьи. Запах того, что все их ссоры, вся ненависть, все эти «лепесточки» и анонимные подарки привели вот к этому маленькому существу, которое смешало в себе их души. Даниэль медленно подошел ближе. Он всё еще боялся, что Марк его ударит или закричит. Но малыш, окутанный собственным новым запахом, вдруг протянул руку к Дане. Не для удара. Его крошечные пальчики коснулись щеки Даниэля, прямо там, где был след от утреннего хлопка. Марк издал негромкое «агу» и... прижался лбом к плечу отца. Даня замер, боясь дышать. Его сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Он осторожно обхватил Мишу и Марка, создавая какой-то нерушимый кокон. — Он принял меня, — голос Даниэля дрогнул. — Миш, он меня принял. — Конечно принял, идиот, — Миша шмыгнул носом, стараясь не расплакаться. — Куда он денется. Он же Ломбарди. А Ломбарди всегда получают то, что хотят. А он, видимо, очень хотел, чтобы его отец перестал быть тряпкой. Запах саке и сакуры заполнил всю комнату, вытесняя тревогу, усталость и старые обиды. В этот вечер Даниэль Ломбарди понял одну важную вещь: неважно, сколько раз его еще ударят по носу. Главное, что этот маленький коктейль из их жизней теперь всегда будет рядом. — Слышь, «Лепесточек», — прошептал Даня, целуя Мишу в макушку. — Чего тебе, алкоголик? — Я люблю вас. Обоих. До усрачки. — Мы тебя тоже, — Миша улыбнулся, прижимая к себе их общее чудо. — Но если ты завтра не сменишь подгузник с этим своим новым «вожак-настроением», саке превратится в дешевую бормотуху, понял? — Понял, — рассмеялся Даня, и Марк, кажется, рассмеялся вместе с ним, впервые не пытаясь никого ударить. Жизнь продолжалась, и она пахла просто великолепно.