Сладкий запах алкоголя

Суббота. Четыре часа утра. В это время мир обычно замирает, погружаясь в самую глубокую, вязкую фазу сна, но для Даниэля Ломбарди тишина стала врагом. Он открыл глаза и сразу понял: началось. Внутри него, где-то в самом основании позвоночника, начал разгораться тягучий, раскаленный шар. Это не была просто похоть или желание — это был Гон. Первобытный, звериный инстинкт, который превращал цивилизованного двадцатилетнего парня в заложника собственной биологии. Запах в спальне мгновенно изменился. Если обычно Даниэль пах дорогим, выдержанным ромом с нотками жженого сахара, то сейчас аромат «сладкого алкоголя» стал настолько концентрированным, что воздух казался густым, как сироп. Даня повернул голову. Рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в подушку, спал Миша. От него исходил едва уловимый, успокаивающий аромат сакуры — его личный якорь в этом безумном мире. Тихий соп омеги, его размеренное дыхание и вид разметавшихся по подушке волос обычно вызывали у Даниэля нежность, но сейчас инстинкт вопил только об одном: «Моё. Пометить. Присвоить. Взять». — Сука... — прохрипел Даниэль, сжимая простыню так, что пальцы побелели. Он знал, что если останется в этой постели еще на пять минут, его сорвет. После рождения Марка его организм выдавал такие всплески гормонов, что обычные подавители работали через раз. А он обещал себе — и Мише, хоть и косвенно, — что не допустит второй беременности так скоро. Миша только начал возвращаться к учебе, только перестал выглядеть как загнанный зверек между пеленками и учебниками корейского. Еще один ребенок сейчас просто сломает его. Даня осторожно, борясь с желанием просто навалиться на омегу сверху и впиться зубами в шею, сполз с кровати. Тело ломило, каждый шаг отдавался пульсацией в висках. Он буквально вывалился из спальни, плотно закрыв дверь, чтобы не дать своему тяжелому запаху окончательно заполнить комнату Миши. Кухня встретила его холодным кафелем и тусклым светом от индикатора микроволновки. Даниэль подошел к шкафчику, его руки заметно дрожали. На самой верхней полке, спрятанная за коробками с детской смесью, лежала небольшая, ничем не примечательная баночка. Швейцарские блокаторы. Самые мощные и дорогие из тех, что можно было достать на черном рынке через знакомых Саши Лдово. Они не просто притупляли желание — они буквально выжигали гормональный фон на несколько часов, превращая альфу в эмоциональное бревно, зато способное соображать. Даня вытряхнул две таблетки. На ладони они казались крошечными, почти прозрачными. — Ну же, блять, работайте... — прошептал он, закидывая их в рот и запивая водой прямо из-под крана. Холодная вода немного привела в чувство, но в груди всё еще клокотало. Он опустился на пол, привалившись спиной к холодильнику. В голове всплывали образы: Миша, злой, с вечно нахмуренными бровями, ругающийся матом на его очередную выходку. «Лепесточек...» — пронеслось в мыслях. Даниэль ухмыльнулся, вытирая губы тыльной стороной ладони. Ему нравилось это прозвище. Оно бесило Мишу до белого каления, до искр в глазах, но только Даня знал, что за этой ненавистью и матами скрывается та самая хрупкая сакура, которую он готов защищать от всего мира. Включая самого себя. Он вспомнил конверты, которые оставлял в библиотеке или подкладывал в рюкзак. Инициалы «Д.Л.» были его маленьким секретом. Тайный фанат — это было так по-идиотски, так не в стиле «крутого альфы Ломбарди», но это был единственный способ сказать правду, не получая в ответ порцию отборного мата. Прошло минут двадцать. Таблетки начали действовать. Тяжесть внизу живота сменилась тупой, ноющей болью, а туман в голове начал рассеиваться. Запах алкоголя в кухне стал менее агрессивным, хотя всё еще был отчетливо слышен. — Ломбарди? Ты какого хуя тут делаешь в четыре утра? Даниэль вздрогнул и поднял голову. В дверях стоял Миша. В одних боксерах и растянутой майке, взъерошенный, сонный и невероятно злой. Он щурился от света, а его нос смешно дернулся, улавливая концентрацию феромонов. — Блять... Даня, ну ты и воняешь, — Миша поморщился, прикрывая нос рукой. — Как будто в цистерне с ромом искупался. Опять пил втихаря? — Не пил я, лепесточек, — голос Дани всё еще был сиплым. — Просто... бессонница. Иди спи. Миша прошел на кухню, игнорируя предупреждение. Он подошел ближе, и Даниэль почувствовал, как сакура смешивается с его алкоголем. Это сочетание всегда было его персональным наркотиком. — Бессонница у него, ага, — Миша заметил на столешнице открытую баночку с таблетками. Он взял её, повертел в руках, вчитываясь в мелкий шрифт на немецком и французском. — Это что? Блокаторы? Опять? Миша посмотрел на Даню сверху вниз. Его взгляд смягчился на мгновение, но он тут же вернул себе привычное выражение раздражения. — Ты же говорил, что они вредные. У тебя от них потом голова три дня раскалывается, — Миша поставил баночку на место и скрестил руки на груди. — У тебя Гон, да? — Не твое дело, Тимофеев, — огрызнулся Даниэль, пытаясь встать. — Иди в комнату, пока я добрый. — Да пошел ты нахуй со своей добротой! — взорвался Миша, и его запах сакуры стал острее, почти колючим. — Ты думаешь, я тупой? Я чувствую, как тебя штырит. Ты сидишь тут на холодном полу, жрешь эту химию, чтобы что? Чтобы снова не сделать меня «залетным»? Даниэль молчал, глядя в сторону. Он не хотел это обсуждать. Не сейчас, когда каждая клетка тела всё еще требовала схватить этого омегу и затащить обратно в кровать. — Я не хочу, чтобы ты снова бросал учебу, — наконец выдавил он. — Марк еще маленький. Ты только-только в ритм вошел. Группу эту свою корейскую обсуждаешь с Булатом... Если я сорвусь, ты меня возненавидишь еще больше. Миша замолчал. Он стоял неподвижно, глядя на альфу, который всегда казался ему самоуверенным придурком, заботящимся только о своем имидже и кличках. А сейчас этот придурок сидел у него в ногах, подавляя свою природу ради его, Мишиного, комфорта. — Ломбарди... — Миша вздохнул, его плечи опустились. — Ты реально дебил. Самый настоящий, элитный дебил. Он подошел вплотную и, неожиданно для самого себя, положил руку на плечо Даниэля. — Иди в душ. Ледяной. А потом ложись на диван в гостиной. Я принесу тебе чай. — Чай? — Даня поднял на него взгляд, в котором промелькнула искра привычного озорства. — С ядом? Или с молоком, как любит Булат? — С пиздюлями, Даня. С натуральными пиздюлями, — Миша легонько хлопнул его по щеке. — Вставай давай, алкаш недоделанный. Даниэль поднялся, чувствуя, как таблетки окончательно «замораживают» его эмоции. Он прошел мимо Миши, специально задев его плечом, и шепнул: — Спасибо, лепесточек. — Завали ебало, Ломбарди! — донеслось ему в спину, но в голосе Миши уже не было настоящей злости. *** Пока Даниэль стоял под ледяными струями воды, пытаясь смыть остатки животного жара, Миша на кухне ставил чайник. Сон улетел окончательно. Он смотрел на баночку со швейцарскими таблетками и думал о том, какой же Даниэль сложный. С одной стороны — «Лепесточек», тупые шутки и вечный запах перегара (даже если он не пил). С другой — эти письма от «Д.Л.». Миша не был идиотом. Он давно сопоставил факты: почерк на записках, который Даня так старательно пытался изменить, фразы, которые проскальзывали в разговорах, и то, как «тайный фанат» всегда знал, когда у Миши был плохой день. «Интересно, когда он наберется смелости признаться?» — подумал Миша, насыпая заварку. — «Наверное, никогда. Проще же быть загадочным инициалом в блокноте». Через десять минут Даниэль вышел в гостиную, вытирая мокрые волосы полотенцем. На нем были только серые спортивные штаны, и Миша невольно засмотрелся на рельеф мышц на его спине. Альфа был в отличной форме, даже измотанный Гоном. — Вот твой чай, — Миша поставил кружку на кофейный столик. — И одеяло. Я лягу в спальне, дверь закрою на замок. Если услышу, что скребешься — вызову Сашу Лдово, она тебя своим черничным мороженым быстро остудит. Даня усмехнулся, усаживаясь на диван. — Саша бы просто меня пристрелила, чтобы не мучился. Она альфа суровая. — Вот и я о том же. Спи. Миша уже собирался уйти, когда Даниэль поймал его за край майки. — Миш... — Чего еще? — омега обернулся, нахмурившись. — Ты... ты завтра пойдешь с Наташей и Булатом в тот корейский магазин? Миша замер. Откуда он... Ах да. «Тайный фанат» в последней записке упоминал, что «слышал о твоих планах на субботу». — Пойду. Булат хочет купить какие-то карточки, а Наташа ищет духи с запахом сирени, которые не воняют как освежитель воздуха. А что? — Ничего, — Даня отпустил его майку и взял кружку. — Просто... будь осторожен. Там завтра толпа будет. Не люблю, когда тебя толкают. Миша фыркнул, скрывая смущение. — Обойдусь без нянек. Спи давай, Д... Даниэль. Он почти сорвался на «Д.Л.», но вовремя прикусил язык. Уходя в спальню, Миша чувствовал, как в коридоре всё еще витает аромат сладкого алкоголя, но теперь он не пугал его. Он казался... уютным? «Блять, Тимофеев, ты точно сошел с ума», — подумал он, закрывая дверь. А в гостиной Даниэль Ломбарди смотрел в темноту, прислушиваясь к звуку шагов своего омеги. Таблетки работали, гон отступил, но любовь — та самая, которую он прятал за масками и инициалами — никакими швейцарскими лекарствами было не заглушить. Суббота только начиналась. И где-то в недрах его рюкзака уже лежала новая записка для Миши, которую он планировал подложить завтра в магазине. «Ты пахнешь весной даже тогда, когда на улице дождь. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не перестал цвести». Даня закрыл глаза. Ему предстояло пережить еще пару дней этого ада, но пока Миша был рядом — даже если он ругался матом и называл его алкашом — Даниэль знал, что оно того стоит. — Спи, лепесточек, — прошептал он в пустую комнату. — Твой дурак тебя охраняет.