Сладкий запах алкоголя

Воскресенье — день, который по всем законам мироздания должен был стать тихим завершением этой сумасшедшей недели. Но у судьбы на Даниэля и Мишу были свои, крайне специфические планы. Пять часов утра. В квартире стояла та самая звенящая тишина, которая бывает только перед бурей. Марк мирно спал в своей кроватке, утомленный вчерашним днем, когда Даня пытался научить его говорить «папа», а Миша упорно твердил ребенку «корейский алфавит». Даниэль не спал. После вчерашнего «бабушкиного отвара» его состояние стабилизировалось, но сон не шел. Он лежал на диване в гостиной, закинув руки за голову, и вдыхал остатки запаха сакуры, долетавшие из спальни. Внутри было странное спокойствие, пока тишину не прорезал короткий, резкий звук. — Ик! Даня мгновенно сел. Этот звук был ему знаком. Это не было обычное икание от слишком быстро выпитой газировки. У Миши это был физиологический маркер. Его организм, словно швейцарские часы (в отличие от тех бракованных таблеток), подавал сигнал о начале течки. В ту же секунду воздух в квартире начал меняться. Тонкий, едва уловимый аромат сакуры стал приобретать сладкие, почти медовые нотки. Он не бил в нос, как вчерашний ром Даниэля, он обволакивал, затекал в легкие и заставлял сердце биться в два раза быстрее. — Опа... — прошептал Даниэль, чувствуя, как внутри снова заворочался зверь, которого вчера так старательно усыпили полынью и дегтем. — Лепесточек, неужели началось? Он поднялся с дивана. В голове тут же выстроился план: презервативы из верхнего ящика, много воды, запертая дверь и пара суток чистого, незамутненного блаженства. В конце концов, вчера он страдал, сегодня имел право на компенсацию. Даня тихо, как кот, прокрался в спальню. Миша лежал на боку, зарывшись лицом в подушку. Его плечи подрагивали. — Ик! — снова раздалось в тишине. Даниэль присел на край кровати. Его феромоны — теперь уже не агрессивные, а манящие, пахнущие дорогим ликером — начали заполнять комнату. Он протянул руку, намереваясь коснуться горячего плеча омеги, провести пальцами по лопатке, зарыться носом в изгиб шеи... Хлоп! Звонкий удар ладонью по руке заставил Даню вздрогнуть. — Руки убрал, животное, — прохрипел Миша, не открывая глаз. — Ну Ми-и-иш... — Даниэль состроил самую жалобную гримасу из своего арсенала. — У тебя же течка. Ты сам не свой. Тебе плохо, мне плохо... Давай помогу? Я всё сделаю в лучшем виде, обещаю. — Поможешь ты мне только в одном случае — если пойдешь в жопу, Ломбарди, — Миша наконец перевернулся на спину и посмотрел на альфу. Глаза омеги уже подернулись характерной влажной пеленой, щеки горели, а губы припухли. — Я не хочу второго ребенка. И я не хочу неделю потом не мочь ходить. У меня в понедельник зачет по истории искусств, ты, баран! — Мы наденем те, вторые... ну, специальные... — начал было Даня, снова пытаясь потянуться к Мише. — Нет! — Миша сел, прерывисто дыша. — Я помню, что у нас на кухне стоит кастрюля. Та самая. С отваром. Ты вчера выпил половину, там еще должно было остаться. Миша, пошатываясь, встал с кровати. Тело слушалось плохо, колени подгибались, а запах Даниэля казался сейчас самым желанным и одновременно самым опасным веществом на планете. — Миш, да какой отвар, ну посмотри на меня, — Даниэль встал следом, перегородив ему путь. Он был выше, шире и сейчас, в лучах предрассветного солнца, выглядел чертовски притягательно. — Зачем пить эту гадость, когда у нас есть проверенный способ? — Свали с дороги, — Миша толкнул его в грудь. — Иначе я за себя не ручаюсь и просто откушу тебе ухо. Омега, едва не врезаясь в косяки, дошел до кухни. Запах сакуры здесь был слабее, чем в спальне, но всё равно ощущался отчетливо. Миша подошел к плите, протянул руку к заветной кастрюльке, предвкушая спасительную горечь, которая заморозит его либидо... Пусто. Кастрюля стояла на плите, но она была чистой. Идеально чистой. Даже без капли коричневого налета на дне. Миша замер. Он медленно обернулся к Даниэлю, который стоял в дверном проеме, стараясь выглядеть максимально непринужденно. — Где? — тихо спросил Миша. — Что «где», лепесточек? — Даня невинно захлопал ресницами. — Где мой отвар, Ломбарди? — голос Миши сорвался на опасный шепот. — Я точно помню, что там оставалось литра полтора. Этого хватило бы нам обоим до конца течки. Даниэль вздохнул, его плечи поникли. Он прошел к столу и сел на стул, сложив руки на коленях. Вид у него был такой, будто у него отобрали любимую игрушку и заставили смотреть на это. — Я вылил его, — признался он. — Вчера поздно вечером. В унитаз. — Ты... что?! — Миша схватился за край столешницы, чтобы не упасть. — Зачем?! Ты знаешь, как трудно его варить? Ты знаешь, что там деготь, который я у Булата выпрашивал, потому что он ему для каких-то примочек нужен был?! — Миш, он вонял на всю квартиру! — воскликнул Даня. — Я спать не мог! Мне казалось, что у нас в кухне поселился старый дед-травник и варит там свои лапти. Я думал... ну, я надеялся, что к утру у тебя всё пройдет, и мы... ну... — Надеялся он, — Миша прикрыл глаза, пытаясь сдержать поток матов, который уже готов был вырваться наружу. — Ты вылил мое единственное спасение, потому что тебе «воняло»? Или потому что ты, кобель эдакий, надеялся, что я приползу к тебе, когда прижмет? Даниэль промолчал, но его виноватый взгляд и то, как он отвел глаза в сторону окна, были красноречивее любых слов. Да, он надеялся. Он мечтал о том, как Миша, обычно такой колючий и неприступный, сам начнет тереться о его плечо и умолять о близости. — Сука... — выдохнул Миша. — Ладно. Ладно, Ломбарди. Ты думал, ты самый умный? — Я просто хотел, чтобы нам было хорошо... — буркнул Даня. — «Хорошо» нам будет, когда я получу диплом, а не когда мы будем думать, куда втиснуть вторую кроватку в этой однушке! Миша начал с грохотом вытаскивать ингредиенты. Коробки с травами летели на стол, пакет с лимонной цедрой едва не попал Даниэлю в голову. — Опять? — простонал Даня. — Опять эта горечь? Миш, ну пожалей мой нос. Я же альфа, у меня обоняние в десять раз острее! — А мне плевать на твой нос! — Миша залил воду в кастрюлю. — Я сейчас сварю порцию в два раза крепче. И ты, зараза такая, будешь сидеть здесь и дышать этим, пока я не закончу. Это будет твоя епитимья за то, что ты такой эгоист. Даниэль грустно подпер щеку рукой. Весь его грандиозный план по «воскресному соблазнению» рухнул на глазах. Вместо горячего омеги в постели он получил злого омегу с кастрюлей вонючего зелья. По кухне снова поплыл тот самый резкий, горький запах. Полынь, валериана, пустырник... Миша помешивал отвар, его движения были резкими, нервными. Течка давала о себе знать — руки подрагивали, а лоб покрылся испариной. — Ик! — снова раздалось у плиты. Даниэль не выдержал. Он встал, подошел к Мише со спины и осторожно, готовый в любую секунду получить по лицу, обнял его за талию. — Отойди, — слабо сказал Миша, но не оттолкнул. — Тише, лепесточек... — Даня уткнулся лбом в его затылок, вдыхая смешанный аромат сакуры и горьких трав. — Я правда придурок. Я просто... я так соскучился по тебе. По нормальному тебе. Без этих криков и ненависти. Миша замер. Эти слова задели в нем какую-то струну, которую он так старательно прятал за грубостью. Он вспомнил те письма от «Д.Л.». В них Даниэль — а он уже почти не сомневался, что это он — был совсем другим. Нежным, заботливым, наблюдательным. «Если он может писать такое, почему он ведет себя как последний осел в жизни?» — подумал Миша. — Если ты еще раз выльешь мой чай, — тихо произнес Миша, — я перееду к Наташе. И заберу Марка. И Булата попрошу поставить на тебя магический блок на импотенцию. Он сможет, я знаю. Даня усмехнулся, прижимаясь крепче. — Ладно, ладно. Признаю поражение. Твоя бабушка-энигма победила мой основной инстинкт. — Она всех побеждала, — Миша наконец выключил плиту. — Дай кружку. Он налил себе темную жидкость. В этот раз он не стал добавлять мед. Ему нужна была эта горечь, чтобы вытравить из головы образ Даниэля, стоящего в дверях спальни. Миша выпил отвар залпом, морщась и едва сдерживая рвотный позыв. Постепенно туман в его голове начал рассеиваться, а жар в теле — спадать. Сакура внутри словно закрыла свои бутоны, уходя в спячку. — Всё, — Миша поставил кружку в раковину и тяжело выдохнул. — Течка на паузе. А ты... иди и принеси мне те записи по истории искусств. Раз уж ты лишил меня секса, будешь помогать мне учить билеты. Даниэль скорчил страдальческую мину, но спорить не решился. — Слушаюсь, мой генерал. Он побрел в комнату, ворча под нос: — История искусств... Какое-то возрождение, блин. У нас тут свое возрождение, в кастрюле... Миша смотрел ему вслед и впервые за утро улыбнулся. Да, Даниэль был невыносим. Да, он называл его «лепесточком» и порой вел себя как последний придурок. Но только он мог вылить драгоценное лекарство просто потому, что хотел быть ближе. «Д.Л... Дебил Ломбарди», — подумал Миша, вытирая стол. — «Но мой дебил». Воскресное утро в пять сорок пять наконец-то стало спокойным. В воздухе пахло полынью и совсем чуть-чуть — сладким алкоголем, который больше не вызывал желания броситься в омут с головой. По крайней мере, до следующей главы их странной жизни.