Сквозь помехи лет

Июнь 1981 года был пропитан запахом гнили и мокрой листвы. Лондон задыхался под гнетом страха, а дом на Кайрос , 17 превратился в настоящую крепость, где каждый шорох за стеной заставлял Сириуса хвататься за палочку. Ссора вспыхнула внезапно, как взрыв стихийной магии, в тускло освещенной кухне. На столе лежала карта Лондона и несколько зашифрованных записок от Ордена. — Ты с ума сошел, Сириус! — Голос Мари сорвался на крик, чего она не позволяла себе уже очень давно. — Ты просто бредишь! Это не стратегия, это самоубийство! Сириус стоял у окна, его высокая фигура казалась еще более резкой и угловатой в полумраке. Он обернулся, и Мари вздрогнула от того, насколько холодными и лихорадочными были его глаза. В них больше не было того тепла, которое она видела на Рождество. Только сухая, выжигающая изнутри паранойя. — Это гениальный ход, Мари! — Он ударил ладонью по столу, отчего чашки подпрыгнули. — Все знают, что я — первый кандидат. Все знают, что я умру за Джеймса. Пожиратели будут охотиться за мной, они вывернут меня наизнанку, они будут пытать меня неделями, думая, что Тайна у меня! А Питер... Питер — это идеальное прикрытие. Кто подумает на него? Он тихий, он незаметный, он слабее нас всех. Хвост — это последний человек, которого они заподозрят! — Именно поэтому он НЕ МОЖЕТ быть Хранителем! — Мари шагнула к нему, хватая его за лацканы кожаной куртки. — Сириус, посмотри на меня! Посмотри на меня, черт возьми! Ты говоришь о безопасности жизни Джеймса, Лили и маленького Гарри. Ты доверяешь их жизни самому слабому звену в вашей цепи! — Ты называешь моего друга предателем? — Его голос упал до опасного шепота. — Ты сомневаешься в Питере? — Я сомневаюсь в человеческой натуре! — воскликнула она, отпуская его. — Питер не плохой человек, может быть... но он трус, Сириус. Он всегда прятался за вашими спинами в школе. Когда становится по-настоящему страшно, такие, как он, ищут того, кто сильнее, чтобы спрятаться за ним. А сейчас сильнее всех — Тот-Кого-Нельзя-Называть. Если Пожиратели прижмут Хвоста к стенке, он не выдержит и десяти минут круциатуса. Он сломается! Сириус издал короткий, лающий смешок, в котором не было ни капли веселья. — Ты просто не понимаешь, что такое верность Мародеров. Мы — братья. Питер умрет за Джеймса так же, как и я. Но преимущество в том, что его никто не будет искать. Это двойная игра, Мари. Я буду отвлекать на себя всё внимание. Я стану живой мишенью, пока они будут в безопасности за спиной Питера. — Ты просто хочешь поиграть в героя, Сириус! — Мари чувствовала, как внутри всё леденеет от ужасного предчувствия. Это было не просто несогласие, это было физическое ощущение надвигающейся катастрофы. — Ты хочешь быть тем, кто всех обхитрил. Но цена твоей хитрости — Гарри! Если ты передашь Тайну Питеру, ты подпишешь им смертный приговор. Я чувствую это... кожей чувствую! Что-то в Питере изменилось за последние месяцы. Ты видел его глаза? Он вздрагивает от каждого шороха, он избегает взгляда Ремуса... — Потому что он боится! — рявкнул Сириус, подходя к ней вплотную. — Мы все боимся! Даже Ремус... я не уверен в Ремусе, понимаешь? Он слишком часто пропадает, он скрытничает. А Питер всегда здесь. Он предан до мозга костей. Ты просто параноик, Мари. Твоя травма заставляет тебя видеть врагов в друзьях. Эти слова ударили её больнее, чем любое заклятие. Она замерла, глядя на него с нескрываемой болью. — Моя травма? Ты серьезно сейчас это сказал? После всего, что мы прошли? Сириус осознал, что перешел черту, его лицо на мгновение дрогнуло, но упрямство Блеков было сильнее раскаяния. Он не отвел взгляда. — Я уже договорился с Джеймсом. Мы проведем обряд завтра. Ночью. — Я не позволю тебе это сделать, — тихо сказала Мари, её голос вибрировал от сдерживаемой ярости и слез. — Если ты сделаешь это, если ты отдашь Тайну этому ничтожеству... ты никогда себе этого не простишь. И я тебе этого не прощу. — Тогда не прощай, — отрезал Сириус, хватая свою палочку со стола. — Я делаю это ради их спасения. Пока ты дрожишь здесь от своих «предчувствий», я действую. Джеймс — мой брат. И я спасу его, даже если для этого мне придется пойти против тебя. — Ты не спасаешь его, Сириус! Ты вручаешь волку ключи от овчарни! — Она закричала ему в спину, когда он направился к выходу. — Если с ними что-то случится, если Питер предаст их... чья кровь будет на твоих руках? Сириус остановился в дверях. Его плечи были напряжены так сильно, что казалось, они сейчас треснут. Он не обернулся. — Питер нас не предаст. Он Мародер. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены в коридоре упал старый портрет Вальбурги Блек, которая тут же начала истошно визжать, проклиная «предателей крови». Мари осталась стоять посреди пустой кухни. Кольцо на её пальце, подаренное в ту счастливую рождественскую ночь, внезапно стало невыносимо холодным. Оно больше не грело её кожу. Искорка живого огня внутри камня словно подернулась пеплом. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Тишина дома на Кайрос теперь казалась не защитной, а могильной. Она знала, что Сириус не передумает. Его гордость, его фанатичная преданность идее «блестящего плана» и его собственная скрытая жажда самопожертвования ослепили его. — Пожалуйста, Мерлин, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста, пусть я буду неправа. Пусть я окажусь просто сумасшедшей параноичкой... Но в глубине души, там, где жила её магия и интуиция, она уже видела пламя Годриковой Впадины и слышала плач маленького Гарри, оставшегося в одиночестве среди руин. С этого дня трещина в их отношениях с Сириусом превратилась в пропасть. Они продолжали жить в одном доме, но каждый разговор превращался в холодный обмен фразами. Сириус уходил ночами, возвращаясь всё более измотанным и злым, а Мари проводила часы в библиотеке, лихорадочно ища способы дополнительной защиты, зная, что главная защита уже была разрушена в ту ночь, когда Сириус Блек решил, что он умнее самой судьбы. Это была их последнее лето вместе. Лето, когда доверие сменилось страхом, а любовь превратилась в отчаянную попытку удержать то, что уже начало рассыпаться в прах.

***

31 июля 1981 года Годрикова Впадина буквально светилась от золотистого летнего солнца. В саду за домом Поттеров стоял длинный стол, уставленный закусками, а над травой летали заколдованные разноцветные пузыри, которые лопались с негромким звоном, выпуская крошечные искры. Гарри, которому исполнился ровно год, был в центре всеобщего внимания. Сириус превзошел сам себя: его подарком была настоящая игрушечная метла. Малыш, едва научившийся твердо стоять на ногах, уже вовсю парил в футе от земли, сбивая вазы с цветами и вызывая восторженные крики Джеймса и тихие стоны ужаса у Лили. — Блек, если он врежется в яблоню, ты будешь лечить его шишки сам! — смеялась Лили, пытаясь поймать сына за хвост его крошечной мантии. — Он Поттер, Лилс! У него полет в крови! — азартно кричал Джеймс, подбадривая Гарри свистом. Мари стояла чуть в стороне, прислонившись к стволу старого дуба. На ней был легкий летний сарафан, и она выглядела бы абсолютно безмятежной, если бы не её взгляд. Она наблюдала за Сириусом. Он смеялся, шутил с Ремусом, подбрасывал Гарри в воздух, но каждый раз, когда его глаза случайно встречались с глазами Мари, он видел в них ту самую «стену льда», которая выросла между ними после их грандиозной ссоры о Хранителе Тайны. Они не разговаривали по-настоящему уже четыре недели. Только сухие «передай соль» или «я ухожу на дежурство». Сириус чувствовал, как этот холод медленно выжирает его изнутри. Он мог противостоять Пожирателям смерти, мог вынести ярость матери, но он не мог вынести молчаливого осуждения женщины, которая была его смыслом жизни. Вечер прошел в удивительной атмосфере единения. Даже Питер казался веселым, хотя и немного суетливым. На мгновение всем показалось, что войны нет. Что нет пророчества, нет предателей, нет смерти. Есть только торт с одной свечой, смех Ремуса и сонные объятия Гарри, который в конце концов уснул прямо на руках у своего крестного. Когда гости разошлись по комнатам (Поттеры настояли, чтобы Сириус и Мари остались на ночь), в доме воцарилась уютная тишина. Мари стояла у окна гостевой спальни, расплетая волосы. В комнате пахло сушеной лавандой и старым деревом. Сириус вошел тихо, прикрыв дверь. Он долго стоял у порога, наблюдая за её методичными движениями. На её пальце все еще поблескивало кольцо, но оно казалось ему сейчас тусклым. — Мари... — тихо позвал он. Она не обернулась. Её плечи едва заметно напряглись. — Устал? День был долгим. Гарри был в восторге от метлы. — К черту метлу, Мари, — Сириус сделал шаг к ней, и его голос дрогнул от нескрываемой боли. — Перестань. Пожалуйста, перестань вести себя так, будто я — сосед по комнате, которого ты едва терпишь. Мари медленно повернулась. Её лицо было бледным в лунном свете. — А как я должна себя вести, Сириус? Ты принял решение, которое может стоить жизни всей этой семье. Ты не просто не послушал меня, ты... ты обвинил меня в паранойе. Ты оттолкнул меня в самый важный момент. Сириус подошел вплотную. Он был выше, сильнее, но сейчас он выглядел почти поверженным. Он протянул руку, не решаясь коснуться её щеки. — Я не могу так жить, — прошептал он, и в его серых глазах блеснули слезы, которые он никогда не показывал мужчинам Ордена. — Этот холод... он хуже Азкабана, которым нас пугают. Когда ты смотришь на меня и я вижу в твоих глазах только страх и разочарование — я умираю. Каждый день. — Я боюсь за тебя, идиот! — голос Мари сорвался на шепот. — И за них. Ты думаешь, мне нравится быть правой? Я молюсь всем богам, чтобы я ошиблась! Но я не могу просто улыбаться тебе, зная, какую бомбу ты заложил под фундамент этого дома. — Тогда кричи на меня! — Сириус внезапно схватил её за руки и притянул к своей груди. Его сердце билось часто и тяжело. — Бей меня, проклинай, сожги мои вещи, но не молчи. Не смотри на меня как на чужака. Я всё еще тот Сириус, который клялся тебе в верности. Я всё еще твой. Мари попыталась отстраниться, но он держал крепко, утыкаясь лицом в её волосы. — Мари, если завтра всё закончится... если Тот-Кого-Нельзя-Называть придет за нами... я не хочу уходить, зная, что в нашу последнюю ночь ты меня ненавидела. Пожалуйста. Я люблю тебя больше жизни. Больше Джеймса. Больше всего на свете. Она почувствовала, как его руки дрожат. Вся её защита, вся её праведная ярость начала таять под напором этого отчаянного, почти детского признания. Она знала, какой он — гордый, упрямый, часто безрассудный. Но она также знала, что за этим фасадом скрывается израненная душа, которая нашла покой только в ней. Мари выдохнула, и её напряженные мышцы расслабились. Она уткнулась лбом в его плечо. — Я не ненавижу тебя, Сириус. Я просто... я так сильно люблю тебя, что это сводит меня с ума. И мне так страшно тебя потерять из-за твоей же глупости. Сириус осторожно поднял её подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Давай не будем о планах. Не сегодня. Сегодня только мы. Он поцеловал её — сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а затем с той неистовой страстью, которая всегда была их общим языком. Это был поцелуй-прощение, поцелуй-мольба. В нем была горечь недавних обид и сладость осознания того, что они всё еще есть друг у друга. Сириус подхватил её на руки и перенес на кровать. В эту ночь холод окончательно отступил. Под покровом гостевой спальни дома Поттеров, пока за стеной спал маленький Гарри, Сириус и Мари заново обретали друг друга. Они занимались любовью с какой-то отчаянной нежностью, словно пытались запечатлеть в памяти каждое касание, каждую линию тела, каждое прерывистое дыхание. В полумраке комнаты Сириус шептал её имя как молитву, а Мари впивалась пальцами в его плечи, пытаясь удержать этот момент, остановить время, не дать наступить завтрашнему дню. Позже, когда они лежали, переплетясь ногами, и Сириус лениво перебирал пряди её волос, Мари прошептала: — Обещай мне одну вещь. — Всё, что угодно. — Если что-то пойдет не так... если ты почувствуешь, что я была права... не делай ничего в одиночку. Приди ко мне. Сразу. Сириус на мгновение замер, его рука остановилась. Он посмотрел на кольцо на её руке, которое снова сияло теплым светом. — Обещаю, — сказал он, хотя в глубине его души всё еще жила уверенность, что его план с Питером — идеален. Но в ту ночь он предпочел об этом не думать. Он прижал Мари к себе, чувствуя её тепло, и впервые за долгое время уснул без кошмаров, баюкаемый тихим дыханием спящего дома и ароматом лета, которое подходило к концу. Это было их последнее настоящее примирение. Последний раз, когда они чувствовали себя в абсолютной безопасности. И хотя тень предательства уже легла на порог дома, в ту ночь любовь оказалась сильнее пророчеств.

***

31 октября 1981 года. Ледяной дождь перемешивался со снегом, превращая воздух в колючую взвесь. В Годриковой Впадине стояла тишина, которая бывает только после взрыва — гулкая, неестественная, пахнущая озоном и горелой плотью. Когда Сириус и Мари аппарировали к калитке, их встретила не защита Фиделиуса, а зияющая дыра в пространстве. Дом Поттеров больше не был спрятан. Верхний этаж был наполовину разрушен, из окон валил густой, тяжелый дым. — Нет... — выдохнул Сириус. Этот звук был похож на хруст ломающихся костей. — Нет, нет, нет! Он рванул вперед, перепрыгивая через обломки забора. Мари бежала следом, её сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Она чувствовала это — холодную, липкую магию смерти, которая пропитала каждый камень. Дверь была выбита с петель. В прихожей, раскинув руки, лежал Джеймс. Его очки съехали набок, а глаза... те самые веселые, вечно искрящиеся глаза Поттера теперь смотрели в потолок пустым, остекленевшим взглядом. Сириус рухнул на колени рядом с ним. Он не кричал. Он издал какой-то животный, нечеловеческий звук, хватая друга за воротник, словно пытаясь встряхнуть его, заставить очнуться. — Джеймс! Сохатый, вставай! Пожалуйста, вставай... — шептал он, и его голос срывался на хрип. Мари зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она коснулась плеча Сириуса, но он не почувствовал этого. В этот момент она увидела вспышку наверху и услышала плач. Тонкий, надрывный крик ребенка. — Гарри! — Мари бросилась вверх по полуразрушенной лестнице. В детской всё было кончено. Лили лежала перед кроваткой, её рыжие волосы рассыпались по полу, как пятно запекшейся крови. А в колыбельке, сочась кровью из рваного шрама на лбу, рыдал Гарри. Мари подхватила малыша, прижимая его к себе. Он был горячим, живым, и его плач разрывал ночную тишину. Сириус поднялся в детскую спустя минуту. Его лицо превратилось в маску — серое, застывшее, с безумным блеском в глазах. Он посмотрел на Лили, потом на Гарри, и его взгляд остановился на Мари. В этом взгляде она прочитала всё: осознание, вину и страшную, выжигающую душу ярость. — Питер... — прохрипел Сириус. — Это был Питер. Мари хотела сказать «Я предупреждала тебя», но слова застряли в горле. Видеть Сириуса таким было больнее, чем смотреть на тела друзей. Он понял. Он понял, что его «гениальный план» убил их всех. Что его упрямство и недоверие к Мари привели Волан-де-Морта прямо к этой колыбели. — Сириус, — она шагнула к нему, пытаясь свободной рукой поймать его за рукав. — Сириус, стой. Посмотри на Гарри. Он жив. Нам нужно уходить. Дамблдор скоро будет здесь. Министерство... — Я убью его, — голос Сириуса был тихим и плоским, как лезвие ножа. — Я найду эту крысу и вырву ему сердце. — Нет! — Мари преградила ему путь, прижимая к себе плачущего Гарри. — Ты не можешь оставить нас! Ты нужен Гарри! Сириус, если ты сейчас уйдешь, ты погубишь и себя тоже! Посмотри на меня! Он посмотрел. Но это был не её муж. Это был человек, чья душа только что сгорела в зеленом пламени Авады. Он мягко, но решительно отстранил её руку. — Позаботься о нем, Мари. Ты была права. Ты всегда была права. Прежде чем она успела что-то сделать, он выбежал из комнаты. Мари услышала рев мотора его мотоцикла, который разорвал ночную тишь, и звук удаляющегося двигателя. Она осталась одна в руинах, с сиротой на руках и двумя трупами у ног. Прошло несколько часов. Наступил рассвет, серый и безжалостный. Мари сидела на крыльце разрушенного дома, завернув Гарри в одеяло. Она не могла войти внутрь. Там было слишком много мертвых. К дому уже стягивались люди. Хагрид, рыдающий в три ручья, Дамблдор с его непроницаемым, бесконечно печальным лицом. И авроры. Десятки авроров. Вдруг в конце улицы послышался шум. Сириус вернулся. Но он был не на мотоцикле. Его вели под руки четверо сотрудников Министерства. Его одежда была разорвана, лицо испачкано сажей и кровью. Но самое страшное — он смеялся. Это был жуткий, лающий смех человека, который окончательно сошел с ума от горя. Мари вскочила, Гарри вздрогнул у неё на руках. — Сириус! — закричала она, пытаясь прорваться сквозь оцепление авроров. — Что вы делаете? Пустите его! — Отойдите, миссис Блек! — сурово крикнул Барти Крауч-старший, преграждая ей путь. — Ваш муж только что убил тринадцать маглов и Питера Петтигрю! От него остался только палец! Мари замерла. Мир вокруг неё начал рушиться во второй раз за одну ночь. — Это ложь! Это неправда! Питер... Питер предал нас! Сириус не мог... Она встретилась взглядом с Сириусом. Он перестал смеяться. Он смотрел на неё через головы авроров, и в этом взгляде была бесконечная мольба о прощении. Он не сопротивлялся. Он позволил им надеть на себя антимагические кандалы. — Я убил их, Мари... — прошептал он так, что слышала только она. — Это я... это моя вина... Он имел в виду, что его решение привело к их смерти, но для авроров это звучало как чистосердечное признание в предательстве. — Сириус, нет! — Мари кричала, пока её голос не сорвался. — Я знаю правду! Я скажу им! Но её никто не слушал. Сириуса уводили прочь, в сторону Лондона, к казематам Министерства, а оттуда — в Азкабан. Мари опустилась на холодные ступени, чувствуя, как Гарри крепко вцепился в её палец своими крошечными ручками. Она смотрела вслед уходящему Сириусу, и холод, о котором он так боялся той ночью в спальне, теперь окончательно и навсегда заковал её сердце в лед. Она осталась Хранителем его правды, но эта правда сейчас никому не была нужна. Над Годриковой Впадиной взошло солнце первого дня новой эры — мира без Волан-де-Морта, но для Мари Блек этот мир превратился в пепелище.