Сквозь помехи лет

Апрель 1982 года. Море вокруг Азкабана никогда не бывало спокойным. Ледяные волны с грохотом разбивались о черные скалы, а в воздухе висел густой, липкий туман, который, казалось, состоял из самих вздохов отчаяния. Мари шла по узкому коридору тюрьмы, сжимая в руках разрешение с министерской печатью. Её патронус — серебристая лань (в память о Лили или, возможно, как отражение её собственной тихой грации) — едва мерцал, борясь с аурой дементоров. Каждый шаг давался с трудом, словно она шла сквозь густой кисель. Дверь в комнату для свиданий открылась со скрипом, от которого по коже пробежали мурашки. Комната была крошечной, сырой, с одним-единственным столом, привинченным к полу. Сириуса привели через минуту. Мари едва узнала его. За полгода в Азкабане он превратился в тень самого себя. Его когда-то роскошные волосы сильно вились, скулы стали острыми, как бритвы, а в глазах, которые она когда-то так любила, застыло выражение вечного, непреходящего ужаса. — Мари? — его голос был похож на шелест сухих листьев. Он не верил, что она настоящая. — Ты... ты не должна быть здесь. Уходи. Здесь слишком холодно для тебя. — Замолчи, Сириус Блек, — Мари села напротив, пытаясь сдержать дрожь в руках. — У меня всего тридцать минут, и я не собираюсь тратить их на твои приказы. Она протянула руку через стол, накрывая его ладонь своей. Его кожа была ледяной. Сириус вздрогнул, словно от удара током, но не отстранился. — Как он? — выдохнул Сириус. Это был единственный вопрос, который его мучил. Все эти месяцы он выживал только благодаря одной мысли: Гарри жив. — Он растет, — Мари слабо улыбнулась, и в этой улыбке было столько боли, что Сириус отвел взгляд. — Живет у Дурслей. Ты не поверишь, но Петунья... она разрешает мне приходить. Думаю, она видит во мне отражение своего собственного горя. Или просто боится, что я разнесу их дом, если она откажет. — Он в порядке? Его не обижают? — Его любят по-своему. Но я забираю его к себе на каждые выходные. Мы гуляем в лесу, я рассказываю ему сказки... про оленя и собаку, Сириус. Он очень внимательно слушает. Сириус закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза, оставляя чистую дорожку на грязном лице. — Он помнит их? Мари помедлила. Она сглотнула комок в горле и заговорила тише: — Он еще совсем маленький. Но на днях... он играл с моими волосами, потянул меня за руку и сказал: «Мама». Сириус резко вскинул голову. Его губы задрожали. — Он назвал тебя... мамой? — Да. Сначала я хотела его поправить. Хотела сказать, что его мама — самая храбрая женщина в мире, и она сейчас на небесах. Но я не смогла. Я просто прижала его к себе и плакала. Сириус, теперь у него нет никого, кроме меня. И тебя... если я смогу вытащить тебя отсюда. — Не сможешь, — Сириус горько усмехнулся. — Весь мир верит, что я предатель. Даже Дамблдор. Я заслужил это, Мари. Я убил их своим высокомерием. Я должен быть здесь. — Перестань! — Мари сжала его руку так сильно, что побелели костяшки. — Ты не предатель. Ты — идиот, который слишком верил в дружбу, но ты не убийца. Я буду бороться. Я хожу в Министерство каждую неделю. Я пишу письма. Я не дам тебе сгнить здесь, пока Гарри зовет меня мамой, а тебя... — она запнулась, — а тебя он скоро забудет, если ты сам в себе похоронишь человека. Сириус смотрел на неё, и в его глазах медленно, как уголек под пеплом, начал разгораться крошечный огонек жизни. — Что он еще делает? Расскажи мне... пожалуйста. Всё. Каждое слово. И Мари рассказывала. О том, как Гарри любит тыквенный сок, как он смеется, когда она пускает из палочки разноцветные искры, и как он тянется к окну, когда видит в небе больших черных птиц, словно ищет там кого-то. Тридцать минут пролетели как одна секунда. Когда за дверью послышались тяжелые шаги стражников и свет патронуса начал меркнуть, Сириус вдруг подался вперед, насколько позволяли цепи. — Мари! — позвал он, когда её уже вели к выходу. — Скажи ему... скажи ему, что крёстный его очень любит. Мари обернулась. На её лице, изможденном и бледном, отразилась стальная решимость. — Я скажу ему, что его крестный — самый благородный и верный человек, которого я знала. И я найду способ вытащить тебя . Обещаю. Дверь захлопнулась. Мари вышла на пронизывающий ветер острова, чувствуя, как в кармане мантии лежит колдография: маленький Гарри машет ручкой, сидя на ковре в её гостиной. Она знала, что впереди годы борьбы, одиночества и косых взглядов. Но пока в мире был Гарри, который называл её мамой, и Сириус, который всё еще дышал за этими стенами, у неё была причина сражаться. Она аппарировала прочь с острова, оставив за спиной тьму, унося в сердце единственный свет, который у неё остался — любовь к ее двум мужчинам: одному — за решеткой, и другому — ждущему её дома с протянутыми ручками.

***

Сентябрь 1986 года выдался на редкость холодным. Ветер, прилетающий с Северного моря, казался пропитанным не просто солью и влагой, а самим отчаянием. Мари Блек стояла на палубе небольшого министерского катера, кутаясь в тяжелую дорожную мантию. Её лицо, когда-то нежное и смешливое, за эти пять лет приобрело черты суровой решимости. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть ни один косметический чар, а в волосах, если присмотреться, поблескивали первые серебряные нити — не от возраста, а от того груза, который она несла на своих плечах. Пять лет. Тысяча восемьсот двадцать пять дней борьбы с бюрократией, ледяного презрения бывших друзей и бесконечных очередей в приемной Миллисенты Багнолд. Пять лет писем, которые уходили в никуда, и редких, подвергнутых жесточайшей цензуре ответов, в которых Сириус едва мог связать два слова. Сегодняшняя встреча была чудом. Анонимным, неофициальным, выторгованным за огромные взятки и личные услуги чиновникам, чьи имена Мари предпочла бы забыть. В официальных отчетах этой встречи не существовало. В списках посещений Азкабана её имени не было. Азкабан вырос из тумана, как гнилой зуб гиганта. Мари почувствовала приближение дементоров еще до того, как увидела их. Воздух стал тяжелым, из легких словно выкачали весь кислород. В голове зазвучали отголоски криков той страшной ночи в Годриковой Впадине. Она потянулась к внутреннему карману мантии, где лежала маленькая, затертая по краям колдография. На ней шестилетний мальчик с непослушными черными вихрами и ярко-зелеными глазами смеялся, пытаясь поймать за хвост нарисованного кота. — Экспекто Патронум, — прошептала Мари. Голос её был твердым. Из кончика палочки вырвалось серебристое облако, принявшее форму лани. Тёплый свет окутал её, отгоняя ледяную хмарь. Она должна быть сильной. Ради него. Ради Гарри. Её провели через бесконечные анфилады каменных коридоров. Стены здесь плакали — соленая вода сочилась сквозь камни, смешиваясь со слезами заключенных. Сопровождающий аврор, чье лицо было скрыто глубоким капюшоном, не произнес ни слова. Только тяжелый звон ключей нарушал тишину, которая здесь была густой, как патока. — У вас час,— хрипло сказал аврор, останавливаясь перед тяжелой железной дверью в секторе усиленного режима. — Никаких палочек. Никаких передач. Если он дернется — я оглушу его на месте. Мари кивнула. Она вошла внутрь. Комната для свиданий была еще меньше, чем пять лет назад. Здесь не было окон, только одна тусклая магическая лампа под потолком, испускающая болезненный желтоватый свет. В центре стоял грубый каменный стол и две табуретки. Сириус уже был там. Мари замерла на пороге, и на мгновение ей показалось, что она ошиблась дверью. Мужчина, сидевший перед ней, выглядел на 30 лет, он был также красив, но ужасно уставший, хотя ему едва исполнилось двадцать шесть. Кожа обтянула череп, как пергамент, руки превратились в костлявые лапы с обломанными, грязными ногтями. Его некогда прекрасные серые глаза теперь казались огромными и лихорадочными, провалившимися в глубокие глазницы. — Сириус... — её голос надломился. Он медленно, с явным усилием поднял голову. Движение было рваным, как у сломанной куклы. Несколько секунд он просто смотрел на неё, не моргая. В его взгляде не было узнавания — только тупое, животное страдание. Но затем зрачки расширились. — Мари? — звук его голоса был едва слышен. Это был хрип человека, который месяцами не разговаривал ни с кем, кроме собственного безумия. — Опять... опять галлюцинация. Дементоры... они стали изобретательнее. — Это не галлюцинация, Сириус, — она бросилась к нему, падая на колени у его ног, и схватила его ладони. Они были как лед. Она начала растирать их, дышать на них, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Я здесь. Это я. Мари. Почувствуй меня. Слышишь? Я добилась этой встречи. Я писала тебе... ты получал мои письма? Сириус судорожно вздохнул, его пальцы непроизвольно сжались на её руках. — Письма... — он зажмурился, и из уголков глаз потекли слезы. — Они забирали их. Читали вслух... смеялись. Но я... я помню. Каждое слово. Ты писала про... про сад. Про цветы. Про небо. Мари всхлипнула, прижимаясь лбом к его коленям. — Да, Сириус. Я писала тебе обо всем. О каждом дне. Чтобы ты знал, что мир всё еще существует. Что мы ждем тебя. Сириус слегка откинулся назад, жадно всматриваясь в её лицо, словно пытался запомнить каждую черточку, чтобы потом, в одиночной камере, воссоздать этот образ из тьмы. — Расскажи мне, — прошептал он. — Расскажи о нем. Мои воспоминания... они выцветают. Дементоры высасывают их. Я иногда забываю, как звучит смех Джеймса. Забываю лицо Лили. Но его... его я пытаюсь удержать. Расскажи про Гарри. Мари подняла голову, утирая слезы. Она знала, что это единственный якорь, который держит его в сознании. — Ему шесть, Сириус. Почти семь. Он... он так похож на Джеймса, что иногда у меня останавливается сердце. Те же вечно всклокоченные волосы, которые невозможно причесать никаким заклинанием. Те же очки, которые он постоянно ломает. Но глаза... глаза Лили. Каждый раз, когда он смотрит на меня, я вижу её. Сириус слабо улыбнулся. Эта улыбка на его изможденном лице выглядела пугающе, но в ней промелькнул тот прежний Сириус, бунтарь и мародер. — Он озорник? — спросил он. — О да. Петунья Дурсль сходит с ума, — Мари тихо рассмеялась сквозь слезы. — Недавно он каким-то образом заставил стекло в зоопарке исчезнуть. А на прошлой неделе он залез на крышу школы, когда убегал от своего кузена Дадли. Он просто... оказался там. Стихийная магия у него очень сильная, Сириус. Сильнее, чем у многих детей его возраста. — Ты забираешь его? — голос Сириуса стал тревожным. — Они... они позволяют? — Каждую субботу и воскресенье, — кивнула Мари. — Я плачу Вернону Дурслю. Он ненавидит магию, но очень любит деньги. Я сказала им, что я — дальняя родственница, которая хочет присматривать за «ненормальным» племянником. В моём доме у него есть своя комната. Она вся в красно-золотых тонах, Сириус. Я знаю, что это цвета Гриффиндора, и я не могла иначе. Там висит твоя метла. Та самая, на которой ты летал в школе. Он садится на неё и делает вид, что летит. Сириус закрыл глаза, подрагивая всем телом. — Он спрашивает обо мне? Мари замялась лишь на секунду, но Сириус это заметил. — Говори правду, Мари. Умоляю. Здесь нет места лжи. — Он знает, что у него есть крестный, — тихо сказала она. — Я называю тебя «дядя Сириус». Я говорю ему, что ты — самый храбрый человек, которого я знаю, и что ты сейчас в очень далеком и мрачном путешествии. Но ты обязательно вернешься. Она сжала его руки сильнее. — Сириус... он называет меня мамой, я рассказываю ему про его родителей, но.. В комнате воцарилась тишина. Было слышно только, как где-то в глубине тюрьмы капает вода. Сириус смотрел на неё с выражением глубочайшего благоговения и боли. — Мамой... — повторил он. — Значит, он не один. У него есть ты. — Я не смогла иначе, — прошептала Мари. — Он был таким маленьким, таким потерянным. Когда он впервые обнял меня и прошептал это слово... я поняла, что не отпущу его никогда. Лили бы поняла. Я знаю, она бы хотела, чтобы кто-то любил его так, как я. — Ты — лучшее, что случилось с этой семьей, — Сириус высвободил одну руку и коснулся её щеки. Его пальцы были шершавыми, но нежными. — Ты спасла его. И ты спасаешь меня, просто приходя сюда. — Я не перестану бороться, — твердо сказала Мари. — Дамблдор отказывается помогать, он говорит, что улики неоспоримы. Крауч блокирует все мои прошения о пересмотре дела. Но я нашла адвоката в Германии, который специализируется на международном праве магов. Мы ищем зацепки. Мы найдем способ доказать, что Питер жив. При упоминании Петтигрю лицо Сириуса исказилось. Глаза вспыхнули яростным, безумным огнем. — Он жив, Мари. Я знаю это. Я чувствую это каждой клеткой своей шкуры. Он где-то там. Прячется. Трусливая крыса... — Тише, тише, — Мари прижала палец к его губам. — Не трать силы на ненависть. Она выжигает тебя изнутри. Тебе нужно сохранить себя для Гарри. Сириус опустил голову, его дыхание выравнивалось. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Я превращаюсь в собаку, Мари. В камере. Дементоры не так сильно чувствуют животных. Это единственное, что спасает мой рассудок. В облике Бродяги я могу думать о тебе, о Джеймсе, о Гарри... и это не причиняет такой боли. Мари почувствовала, как сердце обливается кровью. Её муж, гордый Сириус Блек, вынужден превращаться в пса, чтобы просто не забыть собственное имя. — Посмотри на меня, — потребовала она. — Посмотри мне в глаза, Сириус. Он подчинился. — Ты выйдешь отсюда. Слышишь? Мы будем жить в большом доме, далеко отсюда. Мы заберем Гарри у Дурслей навсегда. Ты будешь учить его играть в квиддич. Вы будете вместе гонять на твоем мотоцикле — я его починила, он стоит в гараже под чехлом. Мы будем семьей. Настоящей. Сириус смотрел на неё с такой надеждой, что это было почти невыносимо. — Ты правда в это веришь? — Я этим живу, — ответила она. — Каждый раз, когда Гарри смеется, я слышу твой смех. Каждый раз, когда он пакостит, я вижу тебя. Ты уже там, с нами, в каждом нашем дне. Нам просто нужно вернуть твое тело домой. Тяжелый удар в дверь заставил их обоих вздрогнуть. — Пять минут! — прорычал аврор снаружи. Мари поняла, что время истекает. Она лихорадочно полезла в потайной карман мантии. — Я знаю, что нельзя... но я не могла не принести. Она достала маленький клочок пергамента. Это был рисунок. Неумелый, детский, раскрашенный яркими карандашами. На нем были изображены трое: высокая женщина с длинными волосами, маленький мальчик и огромный черный пес. Внизу неровными буквами было написано: «МЫ ЖДЕМ». Сириус схватил рисунок дрожащими руками. Он смотрел на него так, словно это был величайший артефакт в истории магии. Его слезы капали прямо на бумагу, размывая цвета. — Он... он нарисовал это? — всхлипнул Сириус. — Я сказала ему, что дядя Сириус очень любит собак, и он нарисовал тебя таким, — Мари улыбнулась. — Спрячь это. Пожалуйста, спрячь. Сириус быстро сунул рисунок под свою грязную тюремную робу, прижимая его прямо к сердцу. — Теперь они не смогут его отобрать. Это мое. Он вдруг подался вперед и прижал свои губы к её губам. Поцелуй был горьким, соленым от слез и пахнущим тленом Азкабана, но в нем была вся страсть и вся любовь, которую он копил эти пять лет. Это был поцелуй утопающего, который нашел обломок корабля. — Я люблю тебя, Мари, — прошептал он ей в губы. — Живи. Пожалуйста, живи ради него. И ради меня. Не дай тьме забрать и тебя тоже. — Я люблю тебя, Сириус. Я вернусь. Я вытащу тебя, клянусь своей магией. Дверь распахнулась. Аврор вошел в комнату, его палочка была наготове. — Время вышло. Уходим. Сириуса грубо рывком подняли с табуретки. Цепи на его ногах загремели по каменному полу. Он не сопротивлялся. Его взгляд был прикован к Мари до самой последней секунды, пока дверь не закрылась, отрезав его от света. Мари шла по коридору обратно к катеру. Её патронус давно исчез, и холод дементоров снова вцепился в неё своими костлявыми пальцами. Но внутри неё теперь горел огонь. Она видела его. Он жив. Он борется. Когда катер отчалил от острова, она обернулась. Азкабан казался черным пятном на фоне серого неба. — Держись, Сириус, — прошептала она ветру. Через несколько часов она была уже дома, в Лондоне. Маленький домик в тихом переулке встретил её теплом камина и запахом печенья. — Мама.. А, тетя Мари! — из гостиной выбежал Гарри. Он врезался ей в живот, обхватывая руками. — Ты вернулась! Ты была у него? Мари опустилась на корточки, поправляя ему очки и целуя в лоб, прямо над шрамом в виде молнии. — Да, малыш. Я была у него. — Он получил мой рисунок? — глаза мальчика светились любопытством. — Получил. И он сказал, что это самый красивый рисунок в мире. Он просил передать, что очень сильно тебя любит. И что скоро, совсем скоро, мы все будем вместе. Гарри улыбнулся — той самой светлой, открытой улыбкой, которой когда-то улыбался Джеймс Поттер. — Я знаю, мама. Я видел его во сне. Он большой и пушистый, и он очень быстро бегает. Мари прижала ребенка к себе, закрыв глаза. За окном сентябрьский дождь барабанил по стеклу, а где-то далеко, на скале посреди океана, человек прижимал к груди клочок бумаги и впервые за пять лет засыпал без кошмаров, зная, что его любят, что его ждут, и что у его крестника— его сердца — самая лучшая тетя в мире.

***

Ноябрь 1991 года принес с собой первые настоящие заморозки. Хогвартс, окутанный туманами, присылал Мари письма, пахнущие пергаментом, совами и детским восторгом. Гарри писал часто. Его письма были полны рассказов о квиддиче, о том, как он стал самым молодым ловцом за столетие, о Роне Уизли, о странном профессоре Снейпе, который почему-то его невзлюбил, и о том, как сильно он скучает по дому — по её дому. Но пока Гарри открывал для себя мир магии, за который его родители отдали жизни, Мари готовилась к спуску в самый мрачный круг ада. Десять лет. Ровно десять лет с той ночи в Годриковой Впадине. Десять лет Сириус Блэк гнил в камере, которую он не заслужил. Мари было тридцать два. Ей казалось, что она прожила три жизни. Одна закончилась со вспышкой зеленого света, вторая прошла в бесконечной борьбе за маленького мальчика с зелеными глазами, а третья... третья состояла из коротких, редких встреч в Азкабане, которые вырывали из её души куски мяса каждый раз, когда ей приходилось уходить. Эту встречу она выбила зубами. Помогли связи в международном отделе и тот факт, что за десять лет она стала одной из самых уважаемых (и пугающих в своем упорстве) ведьм в юридических кругах магического Лондона. Официально это была «проверка условий содержания особо опасных преступников». Неофициально — аврор на входе получил кошелек, полный золотых галлеонов, и «забыл» включить записывающие чары. Азкабан встретил её привычным ледяным безмолвием. На этот раз Мари не дрожала. Её гнев стал холодным, как сталь, и он согревал её лучше любого пламени. Она шла мимо камер, и её патронус — серебристая лань — бежала рядом, разгоняя тьму. Дементоры висели под потолком, как огромные летучие мыши, их присутствие ощущалось как физическое давление на грудную клетку. «Я делаю это ради него. Я делаю это ради нас», — повторяла она про себя, как мантру. Её привели в ту же комнату. Те же серые стены, тот же запах сырости и безнадежности. Но Сириус... Когда его ввели, сердце Мари пропустило удар. Ему тоже было тридцать два. В этом возрасте мужчины в магическом мире обычно находятся на пике своей силы, они строят карьеры, воспитывают детей, смеются в пабах. Сириус же выглядел как оживший мертвец. Его волосы, когда-то черные и блестящие, теперь свисали сальными паклями до поясницы, перемежаясь с сединой. Кожа была цвета мокрого мела. Но глаза... глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском, который гас только тогда, когда он видел её. — Мари... — прохрипел он, и этот звук был полон такой невыносимой нежности, что у неё перехватило дыхание. Аврор толкнул его на стул и вышел, заперев дверь. Как только замок щелкнул, Сириус рухнул вперед, едва не свалившись со стула, и вцепился в её руки. Его пальцы, тонкие и дрожащие, сжимали её ладони с такой силой, будто он боялся, что она растворится в тумане, если он отпустит хотя бы на миг. — Десять лет, — прошептал он, утыкаясь лицом в её ладони. — Десять лет в этой дыре. Я считал дни, Мари. Я царапал их на стене, пока не стер ногти в кровь. Каждую ночь я представлял твой запах. Ты пахнешь дождем и... и тем кремом для рук, который Лили всегда у тебя воровала. Боже, ты живая. Ты настоящая. Мари гладила его по голове, перебирая спутанные волосы. Ей было плевать на грязь, на запах тюрьмы. Она видела только мужчину, которого любила больше жизни. — Он в Хогвартсе, Сириус, — тихо сказала она, и Сириус замер. — Он поступил в сентябре. Сириус медленно поднял голову. В его глазах отразился страх и надежда. — Гриффиндор? — выдохнул он. — А ты сомневался? — Мари слабо улыбнулась. — Он попал туда через секунду после того, как Шляпа коснулась его головы. Он Ловец, Сириус. В первом же матче он поймал снитч ртом. Чуть не подавился, паршивец, но поймал! Весь зал стоял на ушах. Макгонагалл подарила ему «Нимбус-2000». Сириус вдруг начал смеяться. Это был странный, хриплый смех, переходящий в кашель, но в нем слышалось торжество. — Снитч ртом? Ха! Весь в отца! Джеймс бы лопнул от гордости. О, Мерлин... мой мальчик летает. — Он пишет мне каждую неделю, — продолжала Мари, доставая из-под мантии пачку писем, перевязанных лентой. — Он называет меня мамой, Сириус. Все в школе думают, что я его мать. Он не помнит Лили... не совсем. Но я рассказываю ему. Я храню их фотографии. Сириус жадно смотрел на письма, но не решался коснуться их своими грязными руками. — Он счастлив? Скажи мне, что он счастлив. — Он счастлив, насколько это возможно. Дурсли к нему плохо относятся, пытается сделать его "нормальным". Я забираю его к себе, чтобы хотя бы что-то его радовало. У него есть друзья. Уизли — помнишь Молли и Артура? Его младший, Рон, стал его лучшим другом. И еще какая-то девочка, Грейнджер, очень умная, он говорит, она напоминает ему меня, когда я злюсь из-за невыполненных уроков. Сириус слушал, закрыв глаза, и на его лице блуждала тень той самой озорной улыбки, которая когда-то покорила пол-Хогвартса. В эти мгновения стены Азкабана словно раздвигались, и он был там, на трибунах квиддичного поля, рядом с Мари, наблюдая, как маленький черноволосый мальчик в красной мантии ловит золотой мячик. — Я так соскучился, — Сириус вдруг потянул её на себя, и Мари, не раздумывая, перегнулась через стол, обнимая его за шею. Он вцепился в неё, пряча лицо в изгибе её плеча. Его тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Десять лет тактильного голода. Десять лет, когда единственным касанием была холодная хватка дементора или грубый толчок охранника. — Ты такая теплая, — шептал он, вдыхая её запах. — Мари, я иногда думаю, что если бы не ты... если бы не твои письма, которые я заучивал наизусть до того, как их отбирали... я бы просто перестал дышать. Я бы позволил им забрать мою душу. Но потом я вспоминал твой голос. Как ты смеялась, когда мы сбежали с бала на шестом курсе. Как ты злилась, когда я пытался напоить твоего кота сливочным пивом. Ты — мой единственный свет. Мари отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Она взяла его за щеки, заставляя смотреть на себя. — Сириус, слушай меня внимательно. Я почти у цели. В Министерстве начались перемены. Крауч теряет влияние. Я нашла свидетелей, которые видели Питера в ту ночь... или, по крайней мере, слышали странные вещи. Я не остановлюсь. Слышишь? Еще немного. Гарри скоро исполнится двенадцать, потом тринадцать... я не хочу, чтобы он заканчивал школу, зная, что его крестный — в тюрьме. Сириус грустно улыбнулся и коснулся её губ своими — осторожно, словно боясь повредить что-то хрупкое. — Ты всегда была слишком хороша для меня, Мари. Самая упрямая ведьма в Англии. — Я просто люблю тебя, идиот, — ответила она, целуя его в ответ. Этот поцелуй не был похож на те, что были в их юности. В нем не было искр и беззаботности. В нем была горечь десяти лет разлуки, соленый вкус слез и отчаянная, почти звериная потребность друг в друге. Сириус целовал её так, словно пытался выпить её силу, чтобы продержаться до следующей встречи, а Мари отдавала её без остатка. — Он там, — вдруг сказал Сириус, отстранившись. Его голос стал жестким, а взгляд — пугающе ясным. — Крыса. Питер. Мари нахмурилась. — О чем ты? — В письмах Гарри... он упоминал крысу своего друга Уизли? — Сириус лихорадочно схватил одно из писем. — Короста? Да, он писал, что это старая крыса, которая живет в семье Уизли уже много лет. А что... Сириус сжал кулаки так, что затрещали суставы. — Крысы не живут по двенадцать лет, Мари! Это он! Я знаю! Он прячется прямо под носом у Гарри! Он в Хогвартсе! Мари почувствовала, как по спине пробежал холод. Она никогда не думала об этом с такой стороны. Для неё Питер был мертвецом или призраком, но мысль о том, что предатель находится в одной спальне с Гарри... — Сириус, успокойся, — она попыталась его удержать, так как он начал метаться по тесной комнате, насколько позволяли кандалы. — Если это он, я найду способ это проверить. Но ты должен вести себя тихо. Если они подумают, что ты бредишь или становишься агрессивным, они закроют мне доступ к тебе навсегда. Сириус остановился и тяжело задышал. Он посмотрел на неё, и в его глазах боролись безумие и безграничная любовь. — Береги его. Пообещай мне. Если эта тварь хоть пальцем его тронет... — Я убью его сама, Сириус. Клянусь. Снова тяжелый стук в дверь. — У вас минута! — крикнул аврор. Сириус рванулся к ней, прижимая её к себе в последний раз. Он впился пальцами в её мантию, словно хотел сорвать её и укутаться в её тепло. — Мари... скажи ему... скажи ему, что я видел, как он поймал тот снитч. Скажи, что я горжусь им. И что я скоро приду. — Я скажу, — прошептала она, целуя его в последний раз. — Держись, Бродяга. Помни о собаке. Дементоры не трогают собак. — Я помню, — он горько усмехнулся. — Собаки умеют ждать. Когда дверь открылась и аврор вошел, чтобы забрать его, Сириус не сопротивлялся. Он шел, высоко подняв голову, и в его осанке снова проглядывал тот самый аристократичный Блек, который когда-то презирал все правила. В кармане его робы теперь лежало несколько писем от Гарри — Мари успела сунуть их ему в руки в последний момент. Эти куски пергамента были для него ценнее всего золота в Гринготтсе. Мари вышла из тюрьмы, когда над морем уже взошла луна. Она стояла на берегу, слушая рев волн, и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно изменилось. Десять лет она была защитницей Гарри. Теперь она станет охотницей. Она аппарировала прямо к воротам Хогвартса. Она не могла войти внутрь без разрешения, но она долго смотрела на светящиеся окна башни Гриффиндора. — Скоро, Сириус, — прошептала она ночному небу. — Мы вернем тебе имя. Мы вернем тебя домой. А в это время в камере Азкабана истощенный человек сидел на ледяном полу, прижимая к лицу детские письма, которые пахли его любимой женщиной. Он не спал. Он смотрел в пустоту и впервые за долгое время не видел там смерти. Он видел будущее, где он, Мари и Гарри сидят у камина, и никто, ни один человек в мире, больше не может их разлучить. В ту ночь дементоры облетали его камеру стороной. Потому что счастье, которое он чувствовал, было слишком острым и чистым даже для них — это было счастье человека, который вернул себе право любить.