Все, что мы не сказали

Утро встретило Лололошку тяжёлой головой и противным жжением в горле — классический букет «я гений, решивший переболеть на ногах, и никому об этом не говорить». Он с трудом разлепил глаза, которые словно склеили суперклеем, и понял, что Дилан уже свалил на пары, оставив на столе записку. Ну конечно, мамочка-Дилан не забыл про свои обязанности. «Кофе в термосе, бутерброды в холодильнике. Если не съешь — убью. Выздоравливай, придурок. P.S. Рич сказал, что сегодня в спортзале холодрыга, так что оденься как танк». Ло сел на кровати, и комната слегка качнулась перед глазами, видимо, решив составить ему компанию в этом дне головокружений. Он зажмурился, переждал приступ дурноты и потянулся за градусником. Тридцать семь и восемь. Не критично, но хреново. Достаточно, чтобы чувствовать себя выжатым лимоном, но недостаточно, чтобы получить законный больничный от совести. «Ничего, — подумал он с обречённостью смертника, — потерплю. Последний день остался. Подумаешь, температура. Отличный способ разнообразить скучную отработку — добавить в неё элементы сюрреализма от жара». Он кое-как натянул на себя две кофты, сверху толстовку, потом куртку. В зеркало смотреть не стал — Ты себя в зеркало видел? Зомби-апокалипсис просто отдыхает. Такое впечатление, что это ты их ел, а не они тебя. Главное, чтобы Харрис не прицепился. А то начнёт свои нотации читать про технику безопасности и здоровый образ жизни, будто сам образец санаторного отдыха. Образец идеалиста блин. На автомате запихнул в себя бутерброд, даже не почувствовав вкус внутренней тошноту (спасибо больному горлу за диетическое питание), выпил таблетку и поплёлся к выходу. Телефон пиликнул уже на улице, противно завибрировав в кармане. Конченый придурок (8:10): Ты где? Я в спортзале. Жду уже пять минут. Моё время, между прочим, не резиновое, в отличие от моего терпения, которое сейчас на исходе...

Лололошка (8:11): Иду.

Пальцы замёрзли набирать это короткое сообщение, хотя он был в перчатках. Или это не от холода дрожь? Ло сунул телефон в карман и ускорил шаг. Моросил мелкий противный дождь, тротуары блестели от влаги, идти было скользко и мерзко. Идеальная погода, чтобы окончательно добить свою иммунную систему. Спортзал встретил его гулкой пустотой и ледяным сквозняком, который, казалось, прилетел прямиком с Северного полюса, чтобы лично поздороваться с его непрогретым горлом. Огромные окна под самым потолком пропускали бледный утренний свет — тот самый, под которым даже раковая опухоль выглядела бы бледновато. В центре уже стояла раздвижная лестница, а рядом с ней — Джон Дейви Харрис собственной персоной. В тёплой толстовке с капюшоном, шапке и перчатках. Увидев Ло, он окинул его таким взглядом, будто тот был экспонатом Кунсткамеры. — Явился, — констатировал он без особой радости, но с ноткой усталого превосходства. — Давай работать. Сегодня последний день. Если, конечно, ты не решил умереть прямо здесь и не испортить весь этот проделанный путь. Не горю желанием видеться так часто. — Ага, взаимно… — сипло ответил Ло и направился к лестнице, стараясь держать спину прямо, что было сродни подвигу. — Голос сел? — Джон прищурился, как кот, заметивший больную мышь. — Погода хреновая, — Ло пожал плечами и отвернулся, чтобы не видеть его подозрительного взгляда. — Работаем, давай. Хватит тут в метеоролога играть. Джон хотел что-то сказать, судя по открывшемуся рту, но передумал. Только покачал головой, мол, «с тобой всё ясно, больной на голову», и взялся за страховку. — Ладно. Я первый. Смотри и учись, пока можешь стоять прямо. Он полез наверх, а Лололошка остался внизу, прислонившись к стене. В голове шумело, в горле першило, но это было терпимо. Главное — не подавать вида. Харрис и так уже слишком много внимания обращает. Ещё не хватало, чтобы этот ходячий укор совести начал за ним бегать с градусником, хотя нахрена это ему надо? Через полчаса Джон спустился, ловко перебирая ногами по перекладинам. Щёки у него покраснели от холодного воздуха. Жив, здоров, черт бы его побрал. — Твоя очередь, — сказал он, протягивая Ло тряпку и ведро с чистой водой. — Страховку пристегни, не дури. И постарайся не рухнуть на меня сверху, у меня сегодня планы вообще-то на вечер. Ло кивнул и полез наверх. Подъём давался тяжело — ноги ватные, голова кружится. Но он упрямо лез выше, стараясь не смотреть вниз. Это была главная ошибка. На середине лестницы он случайно бросил взгляд на пол. Там, внизу, Джон ходил взад-вперёд и казался маленьким, как муравей. Маленький, язвительный, мудаковатый муравей. Ло почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, а ладони мгновенно вспотели даже в перчатках. Лестница слегка качнулась — или ему показалось? Скорее второе, вестибулярный аппарат решил устроить забастовку. — Ты чего замер, Дейвисон? Ждешь, пока птицы прилетят и доделают за тебя? — крикнул снизу Джон. — Давай выше, там ещё пол окна не мыто! Или гравитация сегодня работает против тебя лично? Ло судорожно сглотнул (акция "продвинь микробов дальше в организм") и полез дальше. Каждая перекладина давалась с трудом. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами начало темнеть, но не от температуры — от страха. Он ненавидел высоту. Всегда ненавидел. И сейчас, на этой дурацкой лестнице, в полупустом спортзале, этот страх накрыл его с головой. Добравшись до верхней площадки, Ло вцепился в перекладину мёртвой хваткой. Дышать стало трудно, в ушах зашумело. Он зажмурился и попытался успокоиться. Получалось плохо. — Дейвисон, блять! — снова донеслось снизу, как глас насмешливого божества. — Ты чего залип а? Решил проверить, сможешь ли ты уснуть стоя? Давай работай, холодно тут стоять! Я тут, между прочим, не для того, чтобы любоваться твоими страданиями. — Работаю, работаю, заткнись — просипел Ло, не открывая глаз. — Не отвлекай, а то упаду и размажу твои глупые надежды на нормальный вечер по всему полу. Он заставил себя разлепить веки и уставиться прямо перед собой — на стекло. Только на стекло. Не вниз. Ни в коем случае не вниз. Тряпка ходила по стеклу, оставляя мокрые следы, но Ло почти не видел, что делает. В голове шумело, сердце колотилось, руки дрожали, и не только от холода. Каждые несколько секунд он ловил себя на том, что снова смотрит вниз, и тогда мир начинал плыть и раскачиваться. — Уильямс Дейвисон! — Джон, кажется, решил стать его личным аудио-сопровождением. — У тебя рука дрожит! Ты пьяный, что ли? Решил отмечать окончание отработки заранее? — Иди ты на три буквы, — огрызнулся Ло, но голос предательски дрогнул, превратив оскорбление в жалкое блеяние. — Просто затекло всё. Не у всех организм железный, как у некоторых экспонатов. Он простоял на лестнице, наверное, целую вечность. Время растянулось, превратилось в тягучую жвачку, прилипшую к зубам реальности. Каждое движение давалось с трудом, каждый взгляд вниз — с паникой. Но он не слез. Не мог слезть — тогда пришлось бы признаться, что ему страшно. А признаваться в слабости перед Харрисом было хуже, чем стоять на этой чёртовой лестнице. Хуже может быть только смерть от переохлаждения в компании с Харрисом. Когда Джон наконец спустя чуть ли не час крикнул: «Спускайся, хватит на сегодня, а то мне надоело смотреть на твой героический эпос», Ло чуть не заплакал от облегчения. Он спускался медленно, цепляясь в перекладины так, что белели костяшки. На последней ступеньке нога соскользнула, и он кубарем полетел бы вниз, если бы Харрис не подхватил его за плечи. Чёрт бы знает, чем бы это все закончилось. «Вот же, блин, спасение от того, кого бесишь больше всего.» — Осторожнее, Дейвисон! — рявкнул Джон, оттаскивая его от лестницы. — Я, конечно, ценю твоё желание проверить прочность моих рук, но давай без фанатизма! Ты сегодня как сомнамбула! Спал плохо? Или совесть мучила за все твои грехи? — Да нормально я спал, — буркнул Ло, высвобождаясь из его рук. — Просто поскользнулся. Не драматизируй, Харрис, у тебя неплохо получается быть занудой без лишних усилий. Джон посмотрел на него странным взглядом. Долгим, изучающим. Лололошке даже показалось, что он сейчас начнёт задавать вопросы. Но тот только покачал головой, видимо, решив, что спорить с умирающим — последнее дело. — Ладно. Давай вторую половину домоем и свалим отсюда. Пока ты не заразил своей немощью весь спортзал. Оставшуюся половину мыл Джон. Ло сидел внизу, прислонившись к стене, и старался дышать ровно. Температура, кажется, поднялась ещё — в висках стучало, по телу разливалась противная слабость. Но он терпел. Главное — не показать. Главное — дожить до конца. Когда последнее окно заблестело чистотой, Джон спустился вниз и с удовлетворением оглядел результаты их труда. — Всё, — сказал он. — Закончили. Наконец-то. Ебать надеюсь следующего раза не будет, никогда. — Ура, — без особого энтузиазма отозвался Ло. — Хоть в чем-то наши мысли схожи... Он с трудом поднялся и начал собирать инвентарь — тряпки в один пакет, вёдра составить друг в друга. Джон стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Так-с. Я пойду к Неверу, доложу, что мы закончили, — сказал он. — Чтобы завтра уже не пришлось приходить. И ты своим идиотским видом больше не портил мне утро. — Вали уже. — кивнул Ло, не оборачиваясь. — Ты сам справишься тут? Убрать всё? А то напортачишь пока меня не будет, и привет, новая отработка за порчу имущества. — Справлюсь. Иди давай, не задерживайся. Свобода ждёт. Джон помедлил секунду, будто хотел что-то добавить, но передумал. Развернулся и вышел из спортзала. Ло проводил его взглядом и выдохнул. Наконец-то один. Можно спокойно подохнуть. Он доковылял до скамейки, сел и закрыл глаза. Перед глазами всё плыло, в ушах шумело, в горле саднило. Но главное — они закончили. Эту чёртову отработку, эти бесконечные дни с Харрисом, эти перепалки и споры. Всё позади. Телефон пиликнул. Ло с трудом разлепил веки и посмотрел на экран. Дилан (16:30): Ты где? Отработка закончилась? Или ты уже в морге и мне искать тебе место на кладбище? Рич (16:31): Если ты там с Харрисом опять сцепился, я не приду тебя вытаскивать. В этот раз разбирайся сам со своим токсичным коллегой.

Лололошка (16:32): Закончили. Скоро буду.

Сил не осталось совсем. Он сунул телефон в карман, кое-как собрал оставшиеся тряпки и поплёлся на склад. Тело ломило так, будто по нему проехались катком, голова кружилась, но впереди маячила последняя цель — добраться до общаги и рухнуть. Где-то на фоне пульсировала мысль: «Жаропонижающее, выпитое утром, уже не работает. Надо чего-то посильнее. Или сразу священника — чтобы без мук». Из спортзала он вышел около шести вечера и сразу попал под дождь. Противный, ледяной — он мгновенно пропитал куртку, забрался под капюшон, облепил лицо мокрой паутиной. Капли стекали за шиворот, заставляя вздрагивать и ёжиться. «Отлично, — подумал Ло без особой злости, скорее с обречённой иронией, — именно влажного холода мне и не хватало для завершения образа утопленца». Он надвинул капюшон глубже и побрёл вперёд, не разбирая дороги. Обратный путь растянулся в бесконечность. Привычные десять-пятнадцать минут превратились в двадцать пять-тридцать, а может, и в целую вечность — время потеряло всякий смысл. Город уже утонул в вечерних сумерках. Фонари зажглись тусклым оранжевым светом, их отражения дрожали в лужах, разбегаясь золотистыми змейками от каждого порыва ветра. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопными газами и приближающейся ночью. Где-то сигналила машина, где-то хлопала дверь подъезда, где-то смеялись прохожие — чужая жизнь кипела вокруг, но до Ло не долетало ни звука. Мысли ворочались в голове медленно и вязко, словно холодный мёд, которым кто-то неосторожно залил его сознание. Они цеплялись друг за друга, путались, перетекали из одной в другую, не принося ни ясности, ни облегчения. Иногда он ловил себя на том, что смотрит в одну точку и не видит ничего, кроме серого мелькания асфальта под ногами. Иногда — что считает шаги, хотя зачем — непонятно. Тело двигалось на автопилоте, а мысли блуждали где-то далеко: возвращались к сегодняшнему дню, к дурацкой отработке, к Харрису с его вечно недовольным лицом, или, наоборот, ускользали в пустоту, где не нужно было ни о чём думать. И только холодный ветер, задувающий за шиворот, напоминал: ты здесь, ты идёшь, и дорога всё ещё не кончилась. Наконец он добрался до общаги. Ноги сами принесли его к двери, подняли на нужный этаж, втолкнули в комнату. Дилан сидел за столом, как всегда, уткнувшись в какую-то книгу. Увидев Ло, он подскочил. — О, явился! — голос привычно бодрый, но взгляд уже цепкий, встревоженный. — Ты чего такой зелёный? Решил добавить красок в свой образ или тебе реально хреново? — Нормально всё… — Ло стянул мокрую куртку, бросил её на стул и рухнул на кровать, даже не разуваясь. — В порядке я. Просто устал. Последний день… мы закончили. Дилан прищурился, окидывая взглядом его мокрую одежду, бледное лицо, трясущиеся руки. — Ага. А это что? — он кивнул на куртку, с которой на пол уже натекла лужица. — Ты почему зонт не взял? Ты же знал, что дождь собирался? Дилан открыл рот, чтобы продолжить допрос, но Ло уже отвернулся к стене и закрыл глаза. Разговор был окончен. Дилан вздохнул, подошёл, накрыл его пледом и тихо вышел, прикрыв дверь. А утро следующего дня не предвещало ничего хорошего. Ровно до тех пор, пока не началось. Дождь лил третьи сутки подряд. Город промок насквозь: серые многоэтажки казались размытыми акварельными пятнами, асфальт превратился в сплошное зеркало, отражающее тусклые фонари, и даже воздух, казалось, состоял из воды. Ло слышал этот монотонный шелест за окном, когда просыпался, когда засыпал и когда в забытьи метался между сном и явью. Казалось, дождь проник в его голову и теперь шумел там, заглушая мысли. Дилан (8:00): Ты сегодня идёшь? Если всё-таки болеешь — сиди дома. Не надо геройствовать, твой героизм уже никто не оценит, кроме гробовщика.

Лололошка (8:46): Иду. Нормально всё. Я в порядке.

Врал, конечно. Но себе в этом признаваться не хотелось. Первая пара прошла как в тумане. Ло сидел на последнем ряду, тупо глядя в доску, и ничего не соображал. В голове шумело, в глазах двоилось, а в горле саднило так, что глотать было больно. Он несколько раз ловил на себе взгляд Харриса — тот сидел через несколько парт и периодически оборачивался. Но Ло делал вид, что не замечает. «Смотри, смотри, — думал он, — может, хоть мысленно сгоришь от любопытства». Когда прозвенел звонок, Лололошкой с трудом поднялся и поплёлся в следующую аудиторию. Вторая пара была по сопромату — самый ненавистный предмет после геодезии. Он сел в углу, положил голову на сложенные руки и… вырубился. Мозг просто отключился, решив, что с него хватит. Очнулся Дейвисон оттого, что кто-то тряс его за плечо. Он поднял мутные глаза и увидел перед собой незнакомого парня. — Эй, чувак, ты в порядке? Пара уже давно закончилась. И следующая тоже. И ещё две. Ты проспал четыре лекции подряд. Ло моргнул, пытаясь осознать услышанное. Четыре? Он проспал четыре пары? Как? — Который час? — сипло выдавил он. — Третий час. Иди домой уже, тебе явно не до учёбы. Он кое-как поднялся, хватаясь за парту, чтобы не упасть. Голова кружилась так, что стены вокруг плыли и менялись местами. Он собрал рюкзак — руки тряслись, молния никак не хотела застёгиваться — и, пошатываясь, вышел в коридор. В коридоре было пусто и тихо — все разошлись. Дейвисон побрёл к выходу, считая шаги, чтобы не отключиться прямо здесь. Десять, двадцать, тридцать... На крыльце он остановился, вдохнул холодный влажный воздух и понял, что ему очень, очень хреново. Нужно в аптеку. Срочно. Дождь не просто усилился — он озверел. Холодные косые струи хлестали по лицу, затекали за шиворот, пробирались под одежду ледяными пальцами. Ло натянул капюшон глубже, но это помогало слабо — вода уже нашла все. Он побрёл в сторону заветного киоска, едва различая дорогу. На середине пути ноги отказались слушаться. Голова закружилась так сильно, что пришлось остановиться и вцепиться в фонарный столб — единственное, что держалось вертикально в этом тонущем мире. Перед глазами всё плыло, к горлу подкатывала тошнота, а дождь барабанил по капюшону, заглушая даже мысли. Ло зажмурился, пережидая приступ. — Дейвисон? До боли знакомый голос пробился сквозь шум воды. Ло открыл глаза — и сквозь мутную пелену увидел Харриса. Тот стоял под зонтом, в тёплой непромокаемой куртке, и смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать: смесь удивления, брезгливости и… беспокойства? С рюкзака Джона стекала вода, но сам он выглядел сухим и собранным, как будто вышел из параллельной реальности, где не бывает ливней и температуры. — Ты чего тут стоишь? — спросил Джон, подходя ближе. — Решил подружиться с уличным фонарём? Ты зелёный весь. Даже синеватый где-то. Эй может давай помогу? Лололошка почувствовал, как внутри закипает злость. Эта дурацкая забота от человека, который ещё неделю назад называл его ничтожеством, сейчас бесила больше всего. Больше, чем боль в горле. Больше, чем головокружение. Больше, чем этот бесконечный дождь. — Отвали, — просипел Ло, отталкиваясь от столба и тут же снова за него хватаясь. — Иди своей дорогой, Харрис. Не порть мне этот прекрасный вид своим присутствием. — Прекрасный вид? — Джон оглядел серую пелену дождя, мокрые кусты, лужу у ног Ло. — Ты бредишь уже? Это называется «прекрасный вид»? Или температура мозги растопила? — А тебе какое дело? — Ло развернулся к нему, и в глазах полыхнуло бешенство. — Ты, который неделю назад называл меня ничтожеством и бездарем, теперь решил в ангела-хранителя поиграть? Решил, что я без твоей великой помощи пропаду? Так вот, хуй тебе, Харрис! Не нужна мне твоя лицемерная жалость! — Лицемерную жалость? — Джон сузил глаза, и его голос стал ледяным, как этот дождь. — Ты вообще себя со стороны видел? Ты еле стоишь, трясешься, как осиновый лист, и при этом орёшь на единственного человека, который предложил помощь! Знаешь, в чём твоя проблема, Уильямс Дейвисон? Ты слишком гордый, чтобы признать, что ты не всесилен. Что ты можешь болеть, можешь ошибаться, можешь просто сдохнуть под забором, потому что для тебя важнее сохранить лицо перед врагом! — Враг? — Ло горько усмехнулся, и капли дождя попали в рот. — Ты для меня даже не враг, Харрис. Ты просто пустое место, которое случайно оказалось рядом. Мне от тебя ничего не нужно — ни помощи, ни советов, ни твоего высокомерного сочувствия. Ты живёшь в своём идеальном мире, где у всех всё получается, где все вовремя сдают работы и не болеют. А в реальном мире, знаешь, бывает хреново! И я как-нибудь сам разберусь, без тебя! — Сам разберёшься? — Джон шагнул ближе, и теперь они стояли почти вплотную — мокрый, дрожащий Ло и Джон под зонтом, с которого ручьями стекала вода. — Ты сейчас разбираешься так, что через пять минут рухнешь в эту лужу, и тебя увезут на скорой с температурой под сорок и воспалением лёгких. И кто тогда будет разбираться? Твои друзья? Которые даже не знают, что ты болеешь, потому что ты им не говоришь? Или ты надеешься на чудо? — Заткнись! — рявкнул Ло, но голос сорвался на хриплый кашель. Он согнулся, пытаясь прокашляться, и чувствовал, как мир вокруг плывёт ещё сильнее. Джон молчал, пока Ло кашлял, сгибаясь пополам и держась за столб. Когда приступ стих, Джон тихо сказал: — Ты даже не представляешь, Дейвисон, как мне плевать на твою гордость. Мне вообще плевать, что ты обо мне думаешь. Я вижу человека, которому плохо, и предлагаю помощь. А ты орёшь, как будто я предлагаю тебе продать душу. — Он помолчал. — Знаешь, что я думаю? Ты просто боишься. Боишься, что если примешь помощь от меня — твой образ «кругом одни враги» рухнет. Что придётся признать: мы не такие уж разные. — Мы разные, — выдохнул Ло, поднимая на него мутные глаза. — Ты — лицемерный эгоист, который притворяется, что ему не всё равно. А я — тот, кто хотя бы не строит из себя святого. Джон долго смотрел на него. Потом убрал руку, которую так и не протянул. — Как хочешь, — коротко бросил он. — Лечись сам, если такой гордый. Сдохнешь — будешь самым принципиальным трупом на нашем кладбище. Он развернулся и быстро пошёл прочь, даже не оглянувшись. Зонт качался в такт шагам, подошвы шлёпали по лужам, и через несколько секунд фигура Харриса растворилась в серой пелене дождя. Лололошка проводил его мутным взглядом и снова схватился за столб. В голове шумело, перед глазами темнело. Он простоял так, наверное, минуту, пытаясь прийти в себя и заодно осознать, что только что произошло. — Лицемер хренов, — прошептал он в пустоту. — Иди ты... сам лечись... Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с потом и слезами, которые Ло отказывался признавать. Он почувствовал, как силы окончательно покидают его. Ноги подкашивались, столб казался единственной опорой в этом тонущем мире. Но нужно было идти. До аптеки оставалось совсем немного. Он собрал остатки воли в кулак и оттолкнулся от спасительной опоры. Каждый шаг давался с чудовищным трудом — ноги заплетались, перед глазами плыли цветные круги, дождь заливал глаза. Ло то и дело останавливался, хватаясь то за стены домов, то за заборы, то за собственную куртку, которая, казалось, весила тонну. До аптеки он добрался каким-то чудом. Зашёл внутрь, в тепло и сухость, и чуть не рухнул прямо у порога. Аптекарша, пожилая женщина с усталым лицом, посмотрела на него с тревогой. — Молодой человек, вам плохо? Вызовете скорую? — Нет-нет, — просипел Ло. — Просто дайте... антибиотик... и жаропонижающее... сильное... Она покачала головой, но лекарства дала. Ло выпил одну таблетку прямо там, запив водой из кулера. Стало чуть легче — или показалось. Скорее, просто надежда умирает последней. Обратная дорога к общаге была ещё хуже. Дождь не стихал — казалось, он набирает силу, чтобы окончательно добить жалкого промокшего насквозь студента. Ноги заплетались, Ло то и дело останавливался, чтобы не упасть, и считал шаги, как мантру «…двадцать, сорок, шестьдесят...». Мысли путались, перед глазами плыло, но он упрямо шёл вперёд, потому что идти было единственным, что он мог делать. Город уже утонул в вечерних сумерках. Фонари зажглись тусклым оранжевым светом, их отражения дрожали в лужах, разбегаясь золотистыми змейками от каждого порыва ветра. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопными газами и приближающейся ночью. Где-то сигналила машина, где-то хлопала дверь подъезда, где-то смеялись прохожие — чужая жизнь кипела вокруг, но до Ло не долетало ни звука. Мысли ворочались в голове медленно и вязко, словно холодный мёд, которым кто-то неосторожно залил его сознание. Они цеплялись друг за друга, путались, перетекали из одной в другую, не принося ни ясности, ни облегчения. Иногда он ловил себя на том, что смотрит в одну точку и не видит ничего, кроме серого мелькания асфальта под ногами. Иногда — что считает шаги, хотя зачем — непонятно. Тело двигалось на автопилоте, а мысли блуждали где-то далеко: возвращались к сегодняшнему дню, к дурацкой отработке, к Харрису с его вечно недовольным лицом, к его последним словам, которые почему-то застряли в голове: «Мы не такие уж разные». Бред. Они разные. Совсем разные. И только холодный ветер, задувающий за шиворот, напоминал, что ты здесь, ты идёшь, и дорога всё ещё не кончилась. Общага выросла перед ним как спасительный остров. Ло добрался до двери, ввалился в подъезд и, хватаясь за перила, кое-как дополз до своего этажа. В коридоре было пусто и тихо — все на парах или отсыпаются после ночных гулянок. Он дошёл до знакомой двери, схватился за ручку, но пальцы предательски соскользнули. Пришлось прислониться лбом к холодному косяку, чтобы не упасть. В голове гудело, перед глазами плыли тёмные пятна, и единственным желанием было рухнуть и забыться. Дверь распахнулась неожиданно. — Ло! — Дилан застыл на пороге, а за его спиной в кресле завис Ричард с телефоном. — Ты чего стоишь тут как призрак? Мы думали, ты снова на отработке, а ты тут решил с дверю пообниматься? Проверяешь, выдержат ли косяки твой всеми любимый характер? — Ди… — просипел Ло и качнулся вперёд. Ноги отказали окончательно. Мир качнулся, пол поплыл под ногами, и, вцепившись в косяк мёртвой хваткой, он начал медленно оседать, как сломанная марионетка. — Еб твою мать! — Дилан рванул вперёд, подхватывая его под мышки. — Ричард, хорош пялиться в телефон, помогай! У нас тут одно тело решило эффектно рухнуть в обморок! Оскар за драматичный выход гарантирован! Ты хотя бы предупредил на что ли. Ричард вылетел в коридор, и вдвоём они затащили Дейвисона в комнату, практически протащив волоком до его комнаты. Усадили на стул возле кровати, Ло все время пытался что-то сказать, но язык не слушался — только смотрел на друзей мутными глазами и тяжело дышал, со свистом выдыхая воздух. Дилан приложил ладонь к его лбу и тут же отдёрнул, будто сунул руку в кипяток. — Охренеть. У него температура. Такое ощущение, что я яичницу на лбу могу пожарить. С беконом. И наверное тостами. — Давно ты такой горячий, придурок конченный? — Ричард уже стаскивал с Лололошки мокрую куртку, которая противно хлюпнула и, кажется, весила как гантеля. — Ты где вообще шлялся а? Под ливнем загорал? Решил стать экспонатом «Человек-амфибия»? — С утра… — просипел Ло заплетающимся языком. — Всё норм… — Норм?! — Дилан всплеснул руками так, что чуть не снёс настольную лампу. — Ты синий! Ты мокрый, как утопленник, которого окунули в прорубь! Ты еле стоишь! Рич, снимай с него всё мокрое, пока я аптечку найду. Дилан метнулся к столу, сгрёб бутылку с водой и стакан, заодно достал из ящика аптечку. А Ричард уже помогал раздеться Лололошке, стаскивая мокрые кроссовки и носки, с которых буквально текла вода. — Господи Иисусе, — простонал Дилан, глядя на лужу образовавшуюся на полу. — Ты что, в луже делал снежного ангела я понять не могу? Или ты в ней купался как в море? Спасибо теперь у нас тут собственный бассейн. Рич, тащи полотенце, пока мы не поплыли! Ричард кинул ему махровое полотенце, и они вдвоём начали стаскивать с Ло остатки одежды. Тот мычал что-то невнятное, но не сопротивлялся — сил не было. Свитер снимали вдвоём, потому что он намертво прилип к телу, будто вторая кожа. — Так, — Дилан оглядел комнату, — ищем сухое. Вон там его полка с футболками. Рич, дай тащи любую. Сухую футболку натянули кое-как, даже не удосужившись надеть штаны — оставив его в трусах, и спешно закутали в одеяло. Тело Ло сотрясала крупная дрожь, зубы выбивали неконтролируемую дробь, а взгляд мутнел — зрачки медленно закатывались, проваливаясь в темноту. — Охренеть… — выдохнул Ричард, глядя на него. — Дилан, это пиздец. — Погоди, — Дилан сунул Ло под мышку градусник. — Сейчас узнаем масштаб трагедии. Минута тянулась бесконечно. Ло уже не дрожал — его колотило так, что кровать ходила ходуном. Дилан вытащил градусник, глянул и присвистнул. — Тридцать девять и шесть. — Он побледнел. — Это хана. Рич, беги за Максом, из триста пятнадцатой. Пусть тащит свои причиндалы. Ричард вылетел за дверь, а Дилан сел рядом с Ло, прикладывая мокрое полотенце к его пылающему лбу. — Держись, друг, — тихо сказал он. — Сейчас починим. Ты у нас живучий. Через полчаса Макс — высокий парень с вечно сонным лицом, но золотыми руками, — сделал жаропонижающий укол, проверил давление и оставил инструкции. — Если за ночь не упадёт — вызывайте скорую. Я серьёзно. У него может быть двухстороннее воспаление. — Он посмотрел на бледное лицо Ло, потом перевёл взгляд на парней. — Скажите мне… он вообще идиот? Кто с такой температурой под дождём гуляет? Высказав всё, что думает, Макс ушёл. Ричард присел на край кровати, глядя на бледное лицо друга. — Дилан, — тихо сказал он. — Иди к себе на кровать. Я тут посижу. Вдруг что. — Нет уж, — Дилан мотнул головой. — Сидим вместе рядом. Я всё равно не усну. Да и вдвоём веселее. Они устроились Дилан на стуле возле стола, Ричард — в ногах кровати. Притушили свет, оставив только ночник. Ло метался во сне, бормотал что-то неразборчивое, дышал тяжело, с хрипами. Часа через два началось самое странное. — Нет… — вдруг отчётливо произнёс Ло. Голос был испуганным, почти детским. — Не надо… пожалуйста… Дилан напрягся, переглянулся с Ричардом. — Ло? — позвал он тихо. — Ты чего? — Не трогайте… — Ло замотал головой на подушке, руки вцепились в одеяло. — Я не хочу… не надо… там холодно… Ричард медленно сел прямо. — Он в бреду, — шепнул он. — Мама… — выдохнул Ло, и голос его дрогнул. — Я не могу… я не хочу туда… Дилан сжал кулаки, глядя на мечущегося друга. В горле встал ком. Друзья переглянулись. Их друг метался, сжимая одеяло побелевшими пальцами. — Не бейте... я всё сделаю... я хороший, я буду хорошим... — бормотал он. — Только не оставляйте... я не виноват, что я такой... — Что за хрень? — шепнул Рич, пододвигаясь ближе. — Тсс, — Дилан приложил палец к губам. Он выглядел напряжённым, но не удивлённым. — Вы не родители мне... вы никогда ими и не были... — Ло всхлипнул во сне. — Я знаю, что вы меня не любите... я знаю... но зачем вы меня взяли, если я вам не нужен? — Господи, — выдохнул Рич. — Дилан, это что, правда? Он из приёмной семьи? Дилан медленно кивнул, но ничего не сказал. Он сжал губы и отвернулся к окну, будто не хотел продолжать этот разговор. — Вы только деньги за меня получаете... — голос Ло стал злым, полным горечи. — А я для вас пустое место... хуже собаки... — Ты знал? — Рич уставился на Дилана. — Ты знал про это? — Знал, — тихо ответил Дилан, не оборачиваясь. — Мы с ним со школы знакомы, ещё со средних классов. Я многое знаю. Но он не любит, когда об этом говорят. — И ты молчал? — А что я должен был сказать? — Дилан наконец повернулся. — Это его жизнь, его боль. Не мне разбалтывать. — Чтоб вы сдохли! — вдруг выкрикнул Ло, и его лицо исказилось гримасой ненависти. — Чтоб вы сгорели в аду, твари! Я вам не раб! Я человек! Я живой человек, а не ваша собственность! Он забился, пытаясь скинуть одеяло, и Дилану пришлось придержать его за плечи. — Тише, тише, друг, — зашептал он. — Ты в безопасности, ты в общаге, мы с тобой. Ло на секунду затих, но потом снова забормотал: — И этот Харрис туда же... строит из себя... думает, что лучше всех... а сам... сам такой же... лицемер хренов... тоже смотрит свысока... думает, что я ничтожество... а я... я докажу... я всем докажу... я не кусок дерьма... я не отребье... — Ого, — Рич поднял брови. — А вот и Харрис припёрся. Даже в бреду достал. — Заткнись, — шикнул Дилан. — Ненавижу его... — Ло заскрипел зубами. — Ненавижу, когда он так смотрит... будто я пустое место... будто меня нет... а я есть! Я есть, слышите?! — Он почти кричал. — Я не ничтожество! Это вы все ничтожества! И Харрис, и эти... эти... приёмные уроды... все! — Дилан, — голос Рича дрогнул. — Мне страшно. У него реально крыша едет. — Это горячка, — Дилан старался говорить спокойно, хотя руки тряслись. — Температура мозг плавит. Но ты прав... мне это не нравится. Ло снова затих, тяжело дыша, потом забормотал тише, почти неслышно: — Мама... мамочка... почему ты меня бросила? Почему ты не забрала меня? Я же хороший... я стараюсь... я учусь... я всё делаю... только приезжай... пожалуйста... я буду послушным... я не буду плакать... я буду есть что дадут... только забери меня отсюда... Дилан отвернулся, смахивая что-то с глаз. Рич сидел белый, как стена. — Дилан, — сказал он твёрдо. — Я сейчас вернусь к себе за вещами и останусь здесь. На всю ночь. Вдвоём мы с ним справимся. А тебе одному нельзя — загоняешься. — Рич, ты не обязан... — Заткнись, — Рич уже вставал. — Я его друг. Мы его друзья. И если у него такая жесть в голове, мы обязаны быть рядом. Я мигом. Он выбежал из комнаты, а Дилан остался сидеть, глядя на мечущегося в бреду Ло и слушая его тихие, полные боли стоны. — Держись, друг, — прошептал он, беря Ло за руку. — Мы с тобой. Мы тебя не бросим. Никогда. Ло что-то пробормотал в ответ, сжал его пальцы и затих, проваливаясь в глубокий, тяжёлый сон. Через десять минут вернулся Рич с рюкзаком, подушкой и пледом. Они устроились по обе стороны от кровати Ло, как два ангела-хранителя, готовые ловить каждое его движение, каждый стон. Ночь тянулась бесконечно. Ло метался, бормотал, иногда вскрикивал, иногда плакал во сне — тихо, по-детски, разрывающее. Дилан и Рич по очереди меняли полотенце на его лбу, давали воду, когда он приходил в себя на несколько минут, и снова сидели, слушая этот кошмар. — Не хочу обратно... — бормотал Ло. — Там холодно... там темно... они кричат... не надо, не надо... я не виноват, что разбил тарелку... я случайно... Потом вдруг начинал злиться: — Уроды! Ненавижу! Я сбегу! Вы меня не найдёте! Я вам не вещь! Иногда его голос становился совсем тихим, почти неразборчивым: — Лучше бы я не родился... лучше бы меня сразу... зачем я такой? Дилан сжимал зубы и молча гладил его по плечу. Рич сидел, уставившись в одну точку, и молчал. Ближе к утру Ло затих. Дышал ровнее, лицо расслабилось, температура, кажется, спала. Дилан осторожно потрогал его лоб — прохладнее, чем было. — Кажется, отпустило, — выдохнул он. Рич кивнул, но с кровати не встал. Они сидели молча, глядя на спящего друга, и каждый думал о своём. О том, что люди иногда носят в себе такие раны, о которых даже лучшие друзья не догадываются. — Мы никогда не расскажем ему, что слышали, — тихо сказал Рич. — Согласен, — кивнул Дилан. — Это его личное. Если захочет — сам расскажет. Дилан потянулся за телефоном и быстро набрал сообщение в чат старосты:

Дилан (5:45): Привет, мы трое — я, Ло и Рич — сегодня и завтра не придём. У Ло температура под сорок, мы с Ричем за ним ухаживаем, сами могли заразиться. Отпроси, пожалуйста, у препода.

Через минуту пришёл ответ: Староста (5:47): Охренеть. Ладно, понял. Выздоравливайте. Я предупрежу. Дилан убрал телефон и посмотрел на Рича. — Всё, официально мы на больничном. — Ага, — Рич усмехнулся. — Няньки-добровольцы. … — Ди... — просипел Ло, но глаза тут же снова закрылись. Дилан подскочил к кровати, но Ло уже не реагировал — дышал тяжело, неровно, но спал. Или снова провалился в беспамятство? Граница между сном и бредом сейчас была слишком тонкой. — Ло? — осторожно позвал Дилан, трогая его за плечо. — Эй, ты как? Дейвисон что-то невнятно пробормотал, повернул голову на подушке и затих. Дилан потрогал его лоб — горячий, но не такой, какой был ночью. Температура держалась, но уже не зашкаливала. — Он не пришёл в себя, — тихо сказал Дилан, глядя на Ричада. — Просто на секунду открыл глаза и вырубился обратно. Рич подошёл ближе, всматриваясь в бледное лицо Ло. — Спит. — Или опять в отключке. Сложно понять. Они вернулись на свои места — Ричарда на пол, на импровизированную лежанку, Дилан на стул. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — не напряжённой, а задумчивой. — Слушай, — вдруг начал Рич, глядя в потолок. — Я вот о чём думаю. Он же всегда такой... ну, ты знаешь. Улыбается, шутит, вечно со всеми тусуется, помочь готов. Помнишь, как на первом курсе он для всей группы конспекты по истории переписывал, потому что у половины тетради потерялись? А как с первокурсниками возится, когда они поступают? Все же к нему идут, он никому не отказывает. Дилан молча кивнул, глядя на спящего Ло. — А вчера, — продолжал Рич, — когда я из столовой шёл, видел, как он какому-то парню с другого этажа помогал рюкзак занести. Тот чуть ли не плакал, что всё потерял, а Ло просто улыбнулся и сказал: «Бывает, не парься, я помогу». — Это он умеет, — тихо ответил Дилан. — Помогать. Быть рядом. — И мы ни разу не задумывались, — Рич повернул голову к Дилану. — Ни разу не спросили, а сам-то он как? Ему-то кто помогает? Дилан молчал долго. Потом вздохнул. — Я спрашивал. Один раз. Он сказал: «У меня всё норм, не парься». И я... я не стал лезть. Думал, правда всё норм. — А оно вон как, — Рич кивнул на Ло. — Ночью такое нёс... Я никогда его таким не видел. Даже представить не мог, что у него внутри. — Никто не мог, — Дилан потёр глаза. — Он слишком хорошо прячет. — Зачем? — Рич смотрел на спящего друга с какой-то новой, только возникшей болью. — Зачем он всё это в себе носит? Почему не говорит? Мы же свои, мы бы поняли. — А что бы мы поняли? — Дилан усмехнулся, но беззлобно. — Что он из приёмной семьи? Что там с ним делали... то, что он ночью кричал? Мы бы, может, и поняли. А он бы чувствовал себя уязвимым. Слабым. А он не может быть слабым, ты же знаешь. Ему надо быть тем, кто помогает. Кто улыбается. Кто держится. — Чтобы мы не догадались, — тихо сказал Рич. — Чтобы мы не догадались, — подтвердил Дилан. Они замолчали. Где-то в коридоре общаги хлопнула дверь, послышались шаги, чей-то смех. Обычное утро обычного общежития. А здесь, в этой комнате, время словно замерло, охраняя чужую тайну. — Знаешь, — вдруг сказал Рич, — я, наверное, никогда не смогу на него так смотреть, как раньше. Не в плохом смысле. Просто... я теперь буду видеть не только его улыбку. — А что? — А всё, что за ней, — Рич пожал плечами. — То, что он нам не показывает. Дилан кивнул. — Это и называется дружбой, наверное. Видеть не только то, что тебе показывают. Ло во сне что-то тихо пробормотал, повернулся на другой бок и затих. Дилан осторожно поправил на нём одеяло. — Выздоравливай, друг, — прошептал он. — Мы тут. Мы никуда не денемся. А за окном вставало солнце, разгоняя остатки ночного тумана. Новый день начинался, и в этом новом дне у Лололошки было два друга, которые теперь знали о нём чуть больше. И любили его чуть сильнее.

***

(P.s. От автора: Дальнейшие моменты и сюжет будет повторяться, для того чтоб понять в дальнейшем поведение персонажа. ) Джон Дейви Харрис ненавидел своё имя. Вернее, не само имя — с этим как раз всё было в порядке, звучало солидно, респектабельно, как и полагается наследнику строительной империи. Он ненавидел то, что за этим именем стояло. Точнее, то, чего от него ждали. С самого детства его жизнь была расписана по минутам. Элитная школа, частные репетиторы, уроки этикета, летние стажировки в офисах JDH Corporation, где отец тыкал пальцем в чертежи и ронял: «Запомни, сын. Это всё будет твоим. Если не облажаешься». Отец не умел говорить мягко. Он умел только ставить задачи и контролировать их выполнение. Мать появлялась в его жизни наездами — то с одного курорта, то с другого, — всегда красивая, всегда пахнущая дорогими духами и всегда чужая. Она целовала его в лоб, оставляла подарки и исчезала. Джон перестал ждать её, когда ему было двенадцать. К восемнадцати годам он научился идеально играть роль. В университете он был тем, кого хотели видеть преподаватели: блестящий ум, безупречная посещаемость, острый язык, который ему прощали за гениальность. Он разносил в пух и прах студенческие презентации, указывал на ошибки с улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь землю, и делал это так изящно, что даже обижаться было как-то неловко. «Похоже, кто-то забыл выучить формулу дисконтирования. Советую освежить знания — может, в следующий раз получится не так… примитивно». Эту фразу с семинара по экономике запомнили все. И долго ещё шептались за его спиной. Джону было плевать. Он привык, что за спиной шепчутся. С детства — то с завистью, то с ненавистью, то с восхищением. Он научился не оборачиваться. Но был и другой Джон. Тот, о котором не знали ни преподаватели, ни однокурсники, только его единственный друг Марк — его единственный друг, с которым они дружили ещё со школы. Этот Джон исчезал вечерами в лабиринте городских огней. Менял строгий пиджак на кожаную куртку, идеально уложенные волосы — на лёгкую небрежность и превращался в завсегдатая модных клубов. Бармены знали его заказ: «Виски-кола, но виски двойное, лёд отдельно». Охранники при входе приветственно кивали. Девушки и парни провожали взглядами — красивый, богатый, опасный. Идеальная комбинация. В клубах он отрывался по полной: танцы до утра, алкоголь, случайные связи, смена партнёров, как перчаток. Это было единственное место, где он мог не думать. Не думать о том, что отец снова будет сверлить его взглядом на семейном ужине. Не думать о том, что мать опять не приехала на его день рождения. Не думать о том, что внутри — выжженная пустыня, которую ничем не заполнить. — Ты сам себя гробишь, — говорил ему Марк, когда Джон в очередной раз приползал домой под утро. — Долго так не протянешь. — Протяну, — отмахивался Джон. — Я Харрис. Мы живем вечно. Он врал сам себе. И сам это знал. Иногда по утрам, глядя в зеркало после очередной бессонной ночи, он ловил себя на мысли: «А что, если всё это — просто маска? И какая часть меня настоящая?» Тот ли он, кого видят преподаватели? Или тот, кто танцует на барной стойке в три часа ночи? Или тот, кто в редкие минуты тишины просто сидит на подоконнике, смотрит на город и чувствует… пустоту? Ответа не было. *** Всё случилось в ночь до той злополучной ситуации на геодезии. Джон был в клубе «Атмосфера». Гремела музыка, мелькали цветные огни, в вип-ложе собралась компания: Марк, пара знакомых девушек, какой-то друг друзей, имени которого Джон даже не запомнил. Он пил виски, лениво отвечал на вопросы и думал о том, что всё это ему уже надоело. Клуб надоел. Тусовки надоели. Люди надоели. В час ночи он вышел на улицу проветриться. Стоял, прислонившись к стене, смотрел на редкие машины и пытался понять, почему внутри так паршиво, когда снаружи всё идеально. Телефон зазвонил резко, разрывая тишину. На экране высветилось «Саша». Его младшая сестра. Единственный человек в семье, которого он действительно любил. Она никогда не звонила так поздно без серьёзной причины. — Джон! — голос Саши дрожал, срывался. — Я в травмпункте! Упала с велосипеда, сильно ударилась! Мне страшно, Джон… Сердце пропустило удар. Весь клубный туман вылетел из головы мгновенно. — Где ты? Какая больница? Я еду. Он бросил трубку, влетел обратно в клуб, схватил куртку и ключи от джипа, бросив Марку на ходу: — У меня ЧП. Разбирайся сам. Марк что-то крикнул вслед, но Джон уже не слышал. Он гнал по ночному городу, нарушая все мыслимые правила. Джип летел по пустым улицам и спать ему было на правила ДТП, а в голове билась одна мысль: «Только бы с ней всё было хорошо. Только бы не случилось ничего серьёзного». В травмпункте было шумно, людно и пахло лекарствами. Джон нашёл Сашу в коридоре — она сидела на кушетке, бледная, с заплаканными глазами, с перевязанной рукой и огромной ссадиной на лбу. — Саша, — он сел рядом, обнял её, чувствуя, как она дрожит. — Что случилось? Рассказывай. — Я… я каталась в парке, темно было, не заметила яму… — всхлипывала она. — Упала, ударилась головой… Скорую вызвали прохожие. — Голова? — Джон напрягся. — Врачи смотрели? — Да, отправили на снимок. Жду результат. Они прождали ещё час. Потом их вызвали в кабинет. Врач — уставший мужчина в очках — смотрел на снимки с непроницаемым лицом. — Мистер Харрис? Вы опекун? — Я её старший брат, — Джон сжал руку Саши. — Что случилось? Врач помедлил, потом развернул снимки. — Помимо перелома лучевой кости — это мы зафиксировали, рука в гипсе будет около месяца — есть ещё кое-что. На МРТ мы обнаружили… — он ткнул пальцем в тёмное пятно на снимке. — Вот здесь. Это может быть последствием удара, а может… может быть и старой травмой, которую вы не долечили. Или что-то ещё. Нужно провести дополнительные обследования. Джон почувствовал, как внутри всё холодеет. — Что значит «что-то ещё»? Вы можете сказать конкретнее? — Пока нет. Нужно больше данных. МРТ с контрастом, консультация невролога. Я рекомендую госпитализацию хотя бы на сутки. Саша побледнела ещё сильнее. Джон сжал её руку. — Делайте всё, что нужно. Деньги не вопрос. — Джон… — прошептала Саша. — Я боюсь. — Я рядом, — ответил он. — Никуда не уйду. Они провели в больнице всю ночь. Сашу положили в палату, взяли кровь на анализы, сделали дополнительные снимки. Джон сидел в коридоре на неудобном пластиковом стуле, пил кофе из автомата и смотрел, как за окном медленно светлеет небо. В голове было пусто. И одновременно слишком много мыслей. Он думал о Саше, о том, как она росла у него на глазах, как он учил её кататься на велосипеде, как она смеялась, когда он строил ей рожицы. Он думал о родителях — отец сейчас в командировке в Аллатере, мать где-то в пустыне. Звонить им? А смысл? Отец скажет: «Разбирайся сам, ты уже взрослый». Мать вздохнёт: «Дорогой, я переведу деньги на лечение». И всё. Никто из них не приедет. Никогда не приезжают. Он думал о себе. О том, что за всей этой мишурой — клубы, вечеринки, случайные связи — он просто убегает. От отца, от матери, от пустоты внутри. А сейчас, когда случилось реальное ЧП, когда сестре нужна помощь, он сидит здесь и понимает: кроме него, у неё никого нет. И, чёрт возьми, он не имеет права облажаться. В семь утра вышел врач. — Мистер Харрис, первичные результаты будут готовы к обеду. Ожидайте. — Спасибо, будем ждать. Он зашёл в палату к Саше. Она спала, бледная, но уже без того испуганного выражения. Джон посидел рядом, погладил её по голове. Потом посмотрел на часы. Восемь утра. Через час у него лекция по геодезии. У Невера. Того самого препода, который терпеть не может опозданий. Джон вздохнул. Можно было бы не идти — сослаться на семейные обстоятельства, Невер бы понял. Но Джон знал: если он сейчас пропустит пару, если даст слабину, потом будет сложнее заставить себя вернуться в этот безумный ритм идеального студента. А выпадать из ритма нельзя. Отец следит за успеваемостью. Репутация должна быть безупречной. Он оставил Саше записку, договорился с медсёстрами, что заедет за чистой одеждой и вернётся, и помчался домой — переодеться и собраться. --- Домой он влетел без пятнадцати девять. Быстро принял холодный душ, чтобы взбодриться, натянул первую попавшуюся футболку и джинсы, кинул в рюкзак тетради. В зеркало посмотрел мельком — и поморщился. Под глазами тени, вид уставший, волосы торчат. Не идеально. Но времени приводить себя в порядок нет. Он вылетел из квартиры и рванул в универ. По пути заскочил в аптеку — купить Саше витамины и то, что прописал врач. Белый пакетик сунул в рюкзак. До лекции оставалось пять минут, Бежать в кедах по скользкому тротуару — то ещё удовольствие. Уже возле лекционной аудитории он глянул в телефон, который всё это время был на беззвучном. Марк (01:45): Эй, ты куда пропал?! Марк (01:45): Джон?! Блин, ответь! Марк (09:00): Ты на пары идёшь? Эта старая ворона уже тут! Марк (09:40): Эй, мистер Идеальный, ты где вообще?

Джон (09:49): Сука… я уже под дверью, но не успел.

Джон (09:49): Блин, есть вариант зайти? Он вообще в хорошем расположении духа?

Марк (09:50): Уууу, чувак. Тут полный трындец. Он очень зол. Ещё и половины группы нет. Марк (09:51): Если только незаметно и сразу сесть на первые ряды.

Джон (09:51): Понял, спасибо.

Он тихо приоткрыл дверь и, стараясь ступать бесшумно, двинулся вдоль стены к спасительной первой парте. Оставался всего шаг, когда чья-то нога наступила на старую половицу. Раздался предательский скрип, который в гробовой тишине лекции прозвучал как выстрел. Джон замер и обернулся, мысленно проклиная того идиота, который рушит его идеальный план. За его спиной, согнувшись в три погибели и застыв в нелепой позе, стоял Лололошка Уильям Дейвисон. Его главный враг, вечный источник раздражения, тот самый придурок, который вечно опаздывает, ничего не успевает и при этом умудряется сохранять наглую уверенность, что мир крутится вокруг него. Зрелище было настолько нелепым, что Джон чуть не рассмеялся, несмотря на весь ужас ситуации. Их взгляды встретились. «Только не это», — ясно читалось в глазах у обоих. Дальше было как в тумане. Они замерли друг напротив друга, как два нашкодивших кота. — Ты? — одними губами прошептал Джон. — Какого чёрта? — Живи тихо, — беззвучно огрызнулся Ло. Продолжить перепалку им не дали. Резкий, картавый голос мистера Невера разрезал тишину аудитории. Профессор даже не обернулся. — Мистер Харрис и мистер Дейвисон. Я, конечно, ценю этот показательный спектакль немого кино у меня за спиной. Но не могли бы вы, раз уж почти доползли, занять свои места и объяснить всему потоку, что такого важного происходит в дверях, что вы решили пренебречь геодезией? По аудитории прокатилась волна смешков. Джон побагровел так, что стал одного цвета с гербом университета на стене. Лололошка, вздохнув, понял: сегодняшнее утро войдет в историю их вражды. Под прицелом десятков любопытных глаз и язвительной усмешки преподавателя, двум заклятым врагам ничего не оставалось, кроме как проследовать на свободные места. Джон, кипя от злости на Дейвисона, рухнул за первую парту справа, демонстративно отвернувшись от прохода. Лололошка, плюхнулся слева. По иронии судьбы, места в первом ряду были сдвоенными. Какая удачи просто. Джон уставился в доску стеклянным взглядом. В голове гудело. Холодный душ взбодрил тело, но мозг всё ещё работал в режиме «ночь в больнице + бег через весь город + встреча с этим… этим…». Он покосился налево. Лололошка сидел, ссутулившись, и смотрел на преподавателя с таким видом, будто тот читал лекцию на древнекитайском. Пустые глаза, взлохмаченные волосы, на щеке след от подушки — видимо, тоже не выспался. — Итак, продолжим разбор методов нивелирования, — голос Невера вывел его из ступора. — Мистер Харрис, будьте добры, повторите, что такое геометрическое нивелирование и чем оно отличается от тригонометрического. Джон вздрогнул. Вопрос застал врасплох — впервые за два года. Он открыл рот, но ответ застрял в горле. Вместо формул перед глазами стояло лицо Саши, слова врача: «Результаты будут после обеда». — Мистер Харрис? — Невер приподнял бровь. — Геометрическое нивелирование… — Джон сглотнул, лихорадочно пытаясь собраться. — Это метод определения превышений с помощью горизонтального луча визирования. Тригонометрическое использует наклонный луч и вычисляется через… через… Он запнулся. Формула вылетела из головы напрочь. В аудитории повисла тишина. Кто-то сзади хихикнул. Джон, любимчик преподавателей, не мог ответить на элементарный вопрос! — Через тангенс угла наклона и горизонтальное проложение, — раздался тихий, сиплый шёпот справа. Джон скосил глаза. Лололошка, не глядя на него, уставился в пустую парту, но губы его шевелились. — Через тангенс угла наклона и горизонтальное проложение, — повторил Джон вслух. — Превышение вычисляется по формуле h = d * tg ν. Невер удовлетворённо кивнул: — Хорошо, мистер Харрис. Садитесь. И постарайтесь не засыпать на моих лекциях. Джон выдохнул и снова покосился на Ло. Тот сидел с каменным лицом, но в уголках губ пряталась ехидная усмешка. — Спасибо, — еле слышно буркнул Джон. — Не за что, — так же тихо ответил Ло. — А ты, оказывается, не такой уж и идеальный. Джон стиснул зубы. Хотелось огрызнуться, но сил не было. Да и прав он был — не идеальный. Сегодня точно нет. Он отвернулся и уставился в тетрадь, делая вид, что записывает. На самом деле рука выводила каракули, а мысли были далеко, в больничной палате. Телефон под партой тихо вибрировал. Марк (10:15): Ты как? Выжил? Марк (10:16): Я видел эту сцену. Это было эпично. Вы с Дейвисоном теперь звёзды.

Джон (10:17): Заткнись.

Марк (10:17): А чё это вы вместе крались? Подружились, что ли?

Джон (10:18): Нет. Случайность.

Марк (10:19): Ага, ага. Случайность. Ты ему щас дырку продырявишь, а когда Невер спросил…

Джон (10:19): Он меня щас продырявит идиот.

Марк (10:20): Ого! Дейвисон Харриса? Мир сошёл с ума. Харрис убрал телефон и покосился на Дейвисона. Тот сидел, подперев щеку рукой, и водил пальцем по столу. Ни ручки, ни тетради у него не было. «Идиот, — подумал Джон. — Пришёл на лекцию без ручки». Но почему-то это его не раздражало. Скорее, вызывало странное чувство… родства? Они оба сегодня были не в своей тарелке. Джон вспомнил, как Лололошка спас его от позора. Шёпотом подсказал формулу. Мог бы промолчать, дать ему опозориться — было бы за что. Но не промолчал. — Слушай, — шепнул Джон, не поворачивая головы. — У тебя ручки нет? — Ага, — так же тихо ответил Ло. — Забыл. Джон молча достал из рюкзака запасную и, не глядя, сунул её под локоть Ло. Тот удивлённо уставился на ручку, потом на Джона. На его лице мелькнуло странное выражение — смесь недоумения и благодарности. — Спасибо, — одними губами сказал он. — Записывай давай, — буркнул Джон. — А то Невер опять прицепится. Ло хмыкнул, но ручку взял и даже начал что-то строчить в тетради, которую одолжил у соседа. Джон краем глаза видел его каракули — такие же неразборчивые, как и его собственные сегодня. Остаток лекции прошёл в странном молчаливом перемирии. Джон ловил себя на том, что периодически косится на Ло. Тот то ёрзал, то чесал нос, то замирал, уставившись в доску. Живой, настоящий, неидеальный. И от этого почему-то становилось спокойнее. --- Когда пара закончилась, и преподаватель отпустил группу, аудитория мгновенно ожила. Джон первым делом схватил телефон, но заветного сообщения от врача всё не было. Он уже собрался бежать, как вдруг ледяной голос Невера остановил его: — Мистер Дейвисон и мистер Харрис. Останьтесь. Джон замер, потом медленно положил рюкзак обратно. Аудитория опустела подозрительно быстро. Даже те, кто обычно копался вечно, испарились за минуту. Невер неторопливо собирал бумаги, скреб мелом по доске и, казалось, специально тянул время. Ло переминался с ноги на ногу, Джон стоял как статуя. Наконец профессор повернулся. Очки поблескивали в свете ламп, лицо выражало усталую брезгливость. — Я, знаете ли, повидал многое за свои годы, — начал он тихо, отчего стало ещё страшнее. — Студенты опаздывали, прогуливали, списывали. Но чтобы два моих довольно талантливых ученика устроили цирковой номер с подкрадыванием... — он сделал паузу. — Вы хоть понимаете, насколько жалко это выглядело? Ладно этот, — он указал на Лололошку. — Но вы, Джон Дейви Харрис, от вас я такого никак не ожидал. Джон открыл рот, но Невер жестом остановил его: — Молчать. Я не спрашиваю, я констатирую. И сейчас буду решать вашу судьбу. Он прошелся вдоль доски, заложив руки за спину. — Мистер Харрис. Вы — гордость факультета. Ваше имя должно быть синонимом ответственности. А вы... — он покачал головой с таким видом, будто Джон лично плюнул ему в душу. — Впервые опаздываете. Да ещё и в таком виде. — Невер брезгливо окинул взглядом помятую футболку Джона. — Надеюсь, причина уважительная? Или мне ставить вопрос о вашей профпригодности как старосты? Джон оставался спокойным: — Причина уважительная, мистер Невер. Я могу объяснить... — Объясните, — кивнул Невер. — Но не сейчас. Сейчас я решаю, что с вами делать. Он перевел взгляд на Ло, и тому захотелось провалиться сквозь землю. — А вы, мистер Дейвисон, — протянул профессор с нескрываемым сарказмом. — Ваше поведение меня уже не удивляет. Опоздания, несданные работы. Хотя идеи у вас бывают толковые, и чертежи неплохие. Но этот балаган... Вы вообще учиться сюда пришли или что? Лололошка промолчал, сжимая кулаки в карманах. — Отработка, — отрезал Невер. — И не простая. Вы оба будете убирать кабинет после пар всю следующую неделю. И подготовите совместный доклад по теме «Виды геодезических разбивок». Защита — в пятницу. — Вдвоём? — вырвалось у Ло раньше, чем он успел подумать. — Вдвоём, — ледяным тоном подтвердил Невер. — Может, хоть так научитесь взаимодействовать, а не устраивать цирк. Свободны. --- — Дейвисон. Голос прозвучал громче, чем я планировал, но мне было плевать. Я вышел из аудитории и увидел, как Ло медленно оборачивается в коридоре. Телефон хрустел в моей руке, будто я пытался раздавить бутылку. Холодная злость разливалась по венам. — Чего тебе, «гордость факультета»? — он сложил руки на груди, изображая расслабленность, но я видел, как дёрнулся его кадык. — Будешь читать нотации о том, как я испортил твою безупречную репутацию? Или автограф дать? Я сегодня щедрый. Я шагнул вперёд, сокращая расстояние. Мне хотелось стереть эту дурацкую ухмылку с его лица. — Автограф оставь на заявлении об отчислении. — Мой голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Пригодится, когда Невер поймёт, что ты не просто бездарь, а ещё и проблема на его голову. — Ого, — Ло присвистнул и выпрямился, пытаясь казаться выше. — А кто полчаса назад строил из себя пай-мальчика и строчил конспектик? Быстро ты сдулся, Харрис. Я приблизился ещё на шаг. Мысль о том, что он вообще замечает, чем я занимаюсь, вызывала тошноту. — Это не язвительность, Дейвисон. — Я смотрел прямо в его наглые глаза. — Ты даже ручку сегодня забыл. Сидел как бездомный и хлопал глазами. У тебя мозги вообще функционируют или только для декорации? — А ты всё высматривал? — он попытался перевести всё в шутку, но я видел, как заходили желваки на его скулах. — Следил за мной? Я скривился. Мечтать о таком, как он? Боже упаси. — Мечтать не вредно. — В моём голосе звенел металл. — Замечать идиота, который сидит в метре от тебя и сверлит взглядом потолок, не требует особой наблюдательности. Вопрос в другом: как ты вообще умудрился поступить? По блату? Или приёмная комиссия была в отпуске? Ло явно закипал. Хорошо. Пусть злится. Может, хоть какая-то искренняя эмоция, а не этот дурацкий паясничающий фасад. — Слушай, Харрис, — процедил он. — Ты бы лучше объяснил, какого хрена ты сегодня в таком виде явился? Решил побыть обычным смертным один денёк? Почувствовать, как живут простые люди? Я дёрнулся, будто от пощёчины. Чёрт. Он заметил. Этот придурок заметил, что сегодня я не в своей обычной дорогой одежде. Но я быстро взял себя в руки, натянув на лицо самую холодную из своих усмешек. — Ах вот оно что, — протянул я приторно-сладко, хотя внутри всё сжалось. — Дейвисон решил поиграть в психолога? Это что-то новенькое. Обычно ты играешь только в «угадай, на какую пару я сегодня забью» и «сдам ли я хоть одну работу в срок». Судя по твоей успеваемости, во вторую игру ты так и не научился. — Зато у меня есть друзья, — Ло шагнул ко мне, и теперь мы стояли почти вплотную. — А ты даже поговорить нормально не с кем. Думаешь, я не замечаю, как ты всегда один сидишь? В груди кольнуло. Больно. Но я не подал виду. — Одиночество — это когда ты один. — Я склонил голову набок, глядя ему прямо в глаза. Пусть видит сталь. Пусть знает. — А изоляция — это когда вокруг идиоты, с которыми не о чем говорить. Так что, Дейвисон, я не одинок. Я просто изолирован от таких, как ты. Это большая разница. — Ах ты ж... — он дёрнулся, занося кулак. Я даже не пошевелился. Ударит? Ну и пусть. Может, физическая боль заглушит ту, что разъедает изнутри. — Что? Ударишь меня? — я вскинул бровь, наслаждаясь его бешенством. Или пытаясь насладиться. — Давай. Это будет идеальным завершением твоего утра. Опоздание, позор, отработка и теперь ещё драка. Мечтаешь пополнить портфолио достижений? Судя по твоей успеваемости, там как раз пустовато. — Заткнись! — рявкнул он так, что в пустом коридоре эхо заметалось по стенам. — А то что? — я подался вперёд, и теперь мы стояли нос к носу. Я чувствовал его дыхание, видел тёмные круги под глазами — интересно, у меня такие же? — но в моих глазах горел холод. Единственное, что у меня осталось. — Напишешь жалобу? Ой, прости, ты же даже ручку забыл. Как ты будешь писать жалобу, Дейвисон? Пальцем на стене? — Я могу сделать так, что ты пожалеешь, что сегодня вообще встал с кровати, — прошипел он. Я зло рассмеялся. Смех вышел каким-то надтреснутым, чужим. — О, я уже жалею. — Слова падали в тишину коридора тяжёлыми камнями. — Жалею, что не пошёл другой дорогой. Жалею, что не свернул, когда увидел твою рожу у входа. Жалею, что вообще родился в один день с таким ничтожеством. — Ничтожество? — Ло схватил меня за воротник футболки, смяв дешёвую ткань. — Да я хоть человек, Харрис! А ты — ходячий калькулятор! Ты даже чувствовать нормально не умеешь, только циферки в голове щёлкаешь! Я даже не пытался вырваться. Пусть держит. Какая разница? Я посмотрел на его руку с брезгливым любопытством — странно, что меня вообще ещё может хоть что-то задеть после всего. — А ты умеешь? — спросил я тихо. — Чувствовать? И что ты сейчас чувствуешь? Злость? Обиду? Унижение? Или просто адреналин от того, что впервые в жизни хоть что-то сделал, кроме как проспал и опоздал? — Ты... — он занёс кулак. И в этот момент я вдруг расслабился. Совсем. Сил не осталось. Ни на злость, ни на этот дурацкий спектакль. Пустота внутри разрасталась, заполняя всё. — Только попробуй, — сказал я тихо, глядя ему прямо в глаза. В моём взгляде не было страха. Не было злости. Только выматывающая, бесконечная пустота. — Бей, Дейвисон. Тебе станет легче на пять минут. А мне плевать. Мне абсолютно плевать. Его кулак замер в воздухе. Я видел, как что-то мелькнуло в его глазах — то ли страх, то ли недоумение. Медленно он разжал пальцы. Я отшатнулся, поправил помятую футболку и, не глядя на него, пошёл по коридору. Каждый шаг отдавался в висках глухой болью. Но через пару шагов я остановился. Не знаю, зачем. Наверное, привычка всегда дожимать до конца. — Завтра в пять, — бросил я через плечо. — Не опаздывай. Хотя о чём это я... Ты же никогда не можешь прийти вовремя. Я развернулся и быстро зашагал к выходу. Спина горела от его взгляда. Идиот. Зачем я вообще ввязался? Зачем дал ему ручку? Зачем сейчас напомнил про завтра? В его кармане лежала та самая ручка, которую я ему одолжил. Он так и не вернул. Впрочем, я и не ждал. --- Джон вышел на улицу под мелкий дождь и, достав телефон, набрал номер больницы. Сердце колотилось где-то в горле. — Алло, это Джон Харрис, брат Саши Харрис. Есть новости? Голос на том конце провода звучал устало и сочувственно: — Мистер Харрис, результаты готовы. Вам лучше приехать лично. Разговор не по телефону. У Джона похолодело внутри. — Я скоро буду. Он сорвался с места и побежал к стоянке, даже не попрощавшись. В голове билась одна мысль: «Только бы не случилось худшего. Только бы с ней всё было хорошо». Он бежал по коридору, и впервые за долгое время ему было плевать, кто на него смотрит. Идеальный фасад рушился на глазах, и внутри была только боль и страх за сестру. Но вместе с этим — странное, почти незаметное тепло от того, что сегодня утром, в самый паршивый день его жизни, нашёлся человек, который просто протянул ему ручку. Или подсказал формулу. Неважно. Важно, что не дал упасть. А позади, в пустом коридоре университета, остался Лололошка, который даже не подозревал, какую роль сыграл сегодня в судьбе Джона Харриса. И который вдруг поймал себя на мысли, что завтра в пять ему почему-то совсем не хочется опаздывать. Джон влетел в приёмный покой, промокший насквозь и запыхавшийся. Вода стекала с волос за шиворот, но он не замечал. Перед глазами всё плыло от одной только мысли: «Разговор не по телефону». Врачи так говорят, когда что-то серьёзное. Когда рак. Когда жить осталось... — Мистер Харрис? — из кабинета выглянула медсестра. — Доктор Моррисон ждёт вас. Проходите. Джон вошёл. За столом сидела заведующая отделением — та самая пожилая женщина в очках. Рядом с ней стоял молодой мужчина в белом халате с папкой в руках. — Присаживайтесь, Джон. Это доктор Стивенс, нейрохирург-онколог. Мы пригласили его для консультации. Джон не сел. Он вцепился в спинку стула, чувствуя, как немеют пальцы. — Что с Сашей? Говорите сразу. Доктор Моррисон кивнула Стивенсу. Тот открыл папку и разложил на столе снимки МРТ. — Мистер Харрис, давайте сразу к делу. У вашей сестры диагностирована злокачественная опухоль головного мозга. Глиобластома, четвёртой степени злокачественности по классификации ВОЗ. Это самая агрессивная форма первичных опухолей мозга. Джон покачнулся. Четвёртая степень. Самая агрессивная. — Но... как? Ей только восемнадцать! Она здоровая, у неё никогда ничего не болело... — К сожалению, возраст не защищает от таких диагнозов, — мягко сказал Стивенс. — Глиобластома может возникнуть в любом возрасте, хотя чаще встречается у пожилых. У Саши, судя по снимкам, опухоль развивалась уже несколько месяцев, просто симптомы были неявными. Головные боли, которые она могла списывать на усталость, лёгкие головокружения... — Она ничего мне не говорила, — выдохнул Джон. — Потому что не придавала значения. Это нормально. Молодые люди редко думают о таких вещах. Джон подошёл к столу, вглядываясь в снимки. Тёмное пятно в височной области, которое он уже видел в прошлый раз, теперь выглядело больше. Или ему казалось? — Почему рак? В смысле! — Мы не хотели подтверждать после первичного осмотра, — признала доктор Моррисон. — Отек тканей после удара и кровоизлияние скрывали истинную структуру образования. Когда мы сделали МРТ с контрастом и биопсию, картина прояснилась. Это не киста. Это солидная опухоль с инфильтративным ростом. — Переведите, — Джон сглотнул. — Простыми словами. Стивенс взял указку и ткнул в снимок: — Вот здесь, в височной доле, находится новообразование размером примерно четыре на пять сантиметров. Оно не имеет чётких границ — клетки опухоли прорастают в здоровую ткань мозга, как корни дерева в почву. Поэтому, даже если мы сделаем операцию, полностью удалить её невозможно. Часть раковых клеток останется, и они начнут расти снова. — Какая стадия? — Третья-четвёртая. По факту — уже четвёртая, потому что есть участки некроза — омертвения ткани внутри опухоли. Это признак высокой агрессивности. Джон сел. Ноги перестали держать. — Шансы? Операция, химия, лучевая — всё что угодно. Деньги есть. Любые деньги. Я продам всё, найму лучших в мире... — Джон, — Стивенс посмотрел ему в глаза. — Дело не в деньгах. Дело в природе этой опухоли. При глиобластоме стандарт лечения — максимально возможное удаление, затем лучевая и химиотерапия. Это даёт в среднем от двенадцати до пятнадцати месяцев жизни. У некоторых пациентов — до двух лет. Но полное излечение... — он покачал головой. — За тридцать лет практики я не видел ни одного случая полного излечения от глиобластомы четвёртой степени. — Пятнадцать месяцев? — Джон не верил своим ушам. — Вы говорите, ей осталось пятнадцать месяцев? Ей восемнадцать лет! — Я говорю о статистике. Иногда бывает дольше. Иногда меньше. Многое зависит от расположения, от ответа на терапию, от общего состояния организма. Саша молодая, сильная, у неё хороший иммунитет — это плюс. Но опухоль расположена рядом с речевым центром и двигательными зонами. Это ограничивает наши возможности. — Что значит "ограничивает"? — Мы не можем удалить её агрессивно, не задев здоровые ткани. Если мы повредим речевую зону, Саша потеряет способность говорить. Если заденем двигательные пути — может быть паралич. Поэтому хирург будет работать очень аккуратно, убирая только основную массу. Останется инфильтративная часть — те самые "корни". Их будем добивать лучевой и химией. — И сколько она проживёт? Реально. Стивенс помолчал, потом убрал очки. — Я не люблю давать прогнозы, Джон. Но вы спрашиваете честно — я отвечу честно. При таком диагнозе пятилетняя выживаемость — меньше пяти процентов. Это статистика по всем возрастам. Для молодых пациентов цифры чуть лучше, но ненамного. В большинстве случаев мы говорим о годах. Один-два года качественной жизни при хорошем лечении. — Один год, — повторил Джон. — У меня есть один год, чтобы... Он не договорил. В горле встал ком. — Мы будем бороться, — твёрдо сказал Стивенс. — Я обещаю вам, что сделаем всё возможное. Протоколы лечения постоянно совершенствуются, появляются новые препараты. Возможно, через год будет что-то, что продлит ей жизнь ещё. Но чудес обещать не могу. — Я не верю в чудеса, — глухо ответил Джон. — Я верю в деньги и в лучших врачей. — Это хорошо. Потому что лечение будет дорогим. Очень дорогим. И тяжёлым. Для неё — физически. Для вас — морально. Вам придётся быть рядом каждый день. Поддерживать, когда она будет сдаваться. Тащить на себе, когда она не сможет идти. Вы готовы? Джон поднял глаза. В них была сталь. — Это моя сестра. Я готов на всё. Доктор Моррисон кивнула: — Тогда давайте к делу. Мы начинаем завтра с курса лучевой терапии. Потом — химия. Сашу нужно будет привозить каждый день в течение трёх недель. Потом перерыв, потом новый цикл. График составим позже. — Я привезу. — И ещё, Джон. — Она помедлила. — Саша просилась домой. Говорит, что не хочет лежать в больнице. Если вы готовы взять ответственность, мы выпишем её под ваше наблюдение. Будете приезжать на процедуры. — Да. Я заберу её сегодня. — Хорошо. Тогда привезите ей свежую одежду. Она не хочет ходить в больничном. И поговорите с ней. Скажите правду. Она имеет право знать. Джон кивнул и вышел. В коридоре он прислонился к стене и несколько минут просто стоял, пытаясь дышать. В голове билась одна мысль: «Один год. Может, два. А потом...» Потом он заставил себя идти. К Саше. Она сидела на кровати, обхватив колени здоровой рукой, и смотрела в окно. Услышав шаги, обернулась. В глазах — надежда и страх. — Джон! Ну что? Он подошёл, сел рядом, взял её за руку. И сказал правду: — Саш, это…это…Это рак. Глиобластома. Четвёртая стадия. Она побелела. Губы задрожали. — Я... я умру? — Не завтра. Не через месяц. Мы будем лечиться. Лучшие врачи, всё, что можно. Я буду рядом. Всегда. — Сколько? — спросила она тихо. — Сколько мне осталось? — Врачи говорят... может быть, год. Может, два. Если повезёт — больше. Но мы не будем считать. Мы будем жить. Каждый день. Ты слышишь? Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом разрыдалась — громко, навзрыд, уткнувшись ему в плечо. — Я не хочу умирать, Джон! Я не хочу! Мне только восемнадцать! — Я знаю, малыш. Я знаю. — Он гладил её по голове, чувствуя, как слёзы душат его самого. — Но мы справимся. Ты сильная. Я рядом. Мы всё пройдём вместе. Она плакала долго. Потом затихла, только всхлипывала. — Забери меня отсюда. Пожалуйста. Я хочу домой. К себе. Там Мурка, там мои вещи, там я смогу дышать. — Заберу. Сегодня же. — Привези мою одежду. Не хочу это больничное. Хочу свои футболки. И тапки-зайчики. — Уже привёз. — Он кивнул на пакет, который оставил у входа. — И кофту с капюшоном, и книги, и зарядку. Она посмотрела на пакет и вдруг слабо улыбнулась сквозь слёзы: — Ты самый лучший брат на свете. — Я знаю, — он попытался улыбнуться в ответ. — Поэтому ты меня и терпишь. Она фыркнула и прижалась к нему. — Джон... А мама с папой? Он помолчал. — Я им позвоню. Они приедут. Она кивнула, но в глазах было понимание. Они оба знали, что родители могут и не приехать. Или приехать, но слишком поздно. Или не тем, кем нужно. — Ты же не бросишь меня? — спросила она тихо. — Никогда. Вечером Джон забрал Сашу из больницы. Вёз её в её дом, держа за руку всю дорогу. Молча. Потому что слова были не нужны. У крыльца их встретила Мурка — серая кошка с зелёными глазами. Саша взяла её на руки, прижала к себе. — Здравствуй, малыш. Соскучилась? Кошка замурлыкала. Джон занёс вещи, помог Саше разобраться, сходил в магазин за продуктами. Потом они сидели на кухне, пили чай, и он рассказывал ей дурацкие истории про универ, чтобы она смеялась. Она смеялась. И в этом смехе была жизнь. А ночью, когда Саша уснула, Джон вышел на крыльцо, сел на ступеньки и долго смотрел на звёзды. В руке дымился вейп — он курил уже открыто, не прячась, плевать на всё. Мурка сидела рядом, щурилась на луну. Было тихо, только где-то далеко лаяли собаки да шуршали листья. Телефон завибрировал. Телефон завибрировал. Звонок от Мрк'грш'тракла́ра. Марк: Ну и где тебя носит? Ты пропал с радаров вообще Марк : Алло, Харрис, ты живой вообще? Я уже звоню третий час Марк: Если ты в клубе и просто забил на меня — убью. Если что-то случилось — напиши, я бегу Джон затянулся, выпустил облако пара в темноту.

Джон: Жив. Не в клубе.

Марк: О, явился. А где тогда? Голос какой-то... странный. Что случилось?

Джон: Помнишь, я говорил про Сашу? Про больницу?

Марк: Ну да. Вы ждали результаты. Что там?

Джон: Это Марк...

Пауза. Марк не отвечал секунд тридцать. Потом. Марк: ...Что происходит? Что именно Джон?

Джон: Рак. Глиобластома. Четвёртая стадия.

Марк: ... Марк: Твою мать, Джон. Твою же мать. Ты серьёзно?

Джон: А похоже, что я шучу?

Марк: Нет. Не похоже. Блин... Как она? Что говорят врачи?

Джон: Год-два. Если повезёт.

Марк : ... Марк: Эй ты куда опять пропал?

Джон: Это пиздец. У сестры...

Джон: Рак. Четвёртая стадия. Год-два. Мне надо утром её увезти, потом учёба... арх, ещё и эта ёбанная отработка. За что мне это всё.

Марк: Слушай меня. Ты сейчас домой? К ней?

Джон: Я у неё на крыльце сижу. Она спит.

Марк: Правильно. Сиди. Не уходи. Я завтра с утра приеду. Во сколько её везти?

Джон: В семь. В больницу.

Марк: Я буду в шесть тридцать. Адрес скинь.

Джон: Ты чего? У тебя же пары...

Марк: Да пошли они, эти пары. Харрис, ты идиот? Какие пары, когда у тебя такое? Я сказал — приеду. Давай адрес.

Джон: Спасибо. Правда.

Марк: Не благодари. Мы ж друзья. И Сашка мне как сестра. Я её с пелёнок знаю. Не смей отказываться, понял?

Джон: Понял.

Марк: И ещё. Ты это... не запивай сейчас. Я знаю твои закидоны. Не надо. Джон усмехнулся в темноту. Марк знал его слишком хорошо.

Джон: Не буду. Обещаю.

Марк: Держись. Завтра буду. Если что ночью — звони сразу. Мне похер, что я спать буду.

Джон : Хорошо.

Марк : Иди в дом. Не замёрзни там. Завтра тяжёлый день.

Джон : Иду.

Он убрал телефон и ещё раз затянулся вейпом. Вкус ментола обжёг горло. Рядом на ступеньку прыгнула Мурка, уставилась на него зелёными глазами. — Что смотришь? — хрипло спросил Джон. — Осуждаешь? Кошка моргнула и отвернулась. Он курил долго, пока электронная сигарета не начал мигать красным. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. О Саше. О родителях, которым он даже не стал звонить — какой смысл? Отец пришлёт денег и скажет «решай сам», мать вздохнёт и пообещает приехать через месяц. О Марке, который вдруг оказался ближе, чем родная семья. И о завтрашнем дне, который обещал быть адским. Он поднялся, погладил кошку и зашёл в дом. Саша спала, свернувшись калачиком под одеялом. Джон поправил ей одеяло, поцеловал в лоб и лёг на диван в гостиной — чтобы быть рядом, если вдруг понадобится. Утро следующего дня началось с того, что Джон даже не понял, спал он или просто проваливался в забытье на несколько минут. Телефон зазвонил в шесть ноль-ноль. Марк. — Я подъезжаю, — без приветствия сказал он. — Кофе захватил. Открывай. Джон все-таки принял вертикальное положение, рассматривая квартиру сестры, растирая лицо пытаясь окончательно проснуться если это можно было так назвать. Мурка, её кошка, спавшая у него в ногах, недовольно фыркнула и перебралась на другое место — подальше от временного постояльца, который опять не давал ей нормально досмотреть кошачьи сны. Он прошлёпал к двери, впустил Марка. Друг ворвался в дом, как маленький ураган — с двумя стаканчиками кофе, пакетом круассанов и решительным выражением лица. — Где она? — сразу спросил Марк, скидывая кроссовки прямо посреди прихожей. — Спит ещё. Ей к восьми в больницу, процедура в девять. — Отлично. — Марк сунул ему кофе. — Пей давай. Слушай, ты вообще себя видел? — он прищурился, разглядывая друга. — Хуево выглядишь, чувак. Мешки под глазами как у старого боксера. Тебе бы домой и отсыпаться неделю, а то образ идеалиста сразу рухнет. Все подумают, что ты не спишь ночами, потому что деньги печатаешь на подпольном станке, а не потому, что за сестру переживаешь. Джон слабо усмехнулся, принимая кофе: — Спасибо за диагноз, доктор. Я в норме. — В норме он, — фыркнул Марк, проходя в комнату. — Ладно, я сейчас сам её отвезу. Ты давай, собирайся и дуй на учёбу. Джон покачал головой, делая глоток горячего американо. — Марк, у тебя пары... — А у тебя, блин, не пары? — перебил Марк, разворачиваясь на пятках. — Слушай сюда. Я всё продумал. Я забираю Сашу, везу в больницу, сижу с ней там сколько надо, потом привожу обратно. Ты в это время спокойно идёшь на учёбу. Я буду тебе писать каждый час, отчитываться. Как она, что говорят врачи, какие таблетки дали, съела ли больничную котлету. Договорились? Джон вздохнул, поставил стаканчик на тумбочку и посмотрел на друга в упор: — Марк, ты и так редко появляешься на парах. Серьёзно. Кузьмин уже три раза отмечал твоё отсутствие на технической механике. А пропустишь сегодня — потом будешь закрывать сам или через обходные пути, как обычно. Это ж не впервой. Ты же у нас мастер разруливать ситуации в последнюю ночь перед экзаменом. К тому же та часть предметов, которая тебе нравилась, ты уже досрочно сдал. А на то, что осталось, тебе всё равно. Но проблемы с посещаемостью могут вылезти боком. Ты же не хочешь остаться на третий курс из-за того, что меня прикрывал? Марк усмехнулся, закатывая глаза, и плюхнулся в кресло напротив: — Харрис, ты такой милый, когда пытаешься быть ответственным. Прямо как тот пёсик из мема, который несёт разрушенную игрушку, а думает, что спас мир. — Он потянулся за круассаном, разорвал упаковку. — Мои проблемы с универом я как-нибудь разрулю. У меня связи, смекалка и харизма. А если серьёзно — ну отчислят, подумаешь. Папа опять вставит про семейный бизнес, я покиваю, а через месяц всё забудется. Зато Саша запомнит, что мы рядом. Или ты думаешь, ей сейчас важно, сколько у меня прогулов? Джон молчал, глядя на то, как Марк жуёт круассан, совершенно не заботясь о крошках на футболке. Мурка, услышав шуршание упаковки, тут же материализовалась у ног гостя и требовательно мяукнула. — А этой чего? — Марк отломил кусочек, протянул кошке. — На, брысь. Так что, Харрис, договорились? Ты идёшь в душ, приводишь себя в божеский вид, едешь в универ и делаешь вид, что ты прилежный студент. А я беру штурвал на себя. — Ты правда это сделаешь? Марк хлопнул себя по коленям, вставая: — Харрис, ты меня обижаешь. Мы же семья. Ну, не кровная, но ближе некуда. И Сашка мне реально как сестра. Помнишь, как она в прошлом году принесла мне пирожки, когда я с температурой валялся? А я даже не просил. Просто узнала от тебя и приперлась через весь город. Так что теперь мой черёд. Всё, решено. Ты идёшь в душ, собираешься и едешь в универ. А я тут пока присмотрю. Джон хотел возразить, но Марк уже шёл на кухню, греметь посудой. Через минуту оттуда донеслось: — Слушай, а у тебя молоко нормальное есть? Или опять просрочка? О, блин, Мурка, а ну брысь со стола! Я кому сказал! Джон усмехнулся и поплёлся в душ , где было у Саши бесконечное количество баночек с шампунями и гелями. Горячая вода немного привела его в чувства, хотя тени под глазами никуда не делись. Он побрился найдя у нее новую упаковку одноразовых станков которые она купила для него на всякий случай, надел свежую рубашку и фирменные оранжевые вельветовые брюки, которые вчера захватил с собой, причесал влажные волосы, и слегка разбил их руками для легкой небрежности, что очень офигенно смотрелось с его стилем. Подошёл к зеркалу в прихожей. Из отражения на него смотрел уставший парень с тёмными кругами — синяки от бессонных ночей никак не хотели уходить. «Надо купить консилер, — промелькнуло в голове. — И патчи под глаза. А то закончились ещё пару дней назад, а я всё новые не куплю. И хорошо бы забежать к себе, но времени скорее всего уже нет ». Он вышел из ванной и замер в проходе в комнату. На спинке стула висел Сашин свитер — тот самый, огромный, с оленями, который она стянула у него года два назад и теперь носила как свой. На подоконнике валялись её конспекты по истории, прижатые его же кружкой с отбитой ручкой. А на полке, среди её учебников для первого курса, торчала его тетрадка по сопромату — забыл после очередной ночёвки. В последнее время они часто оставались друг у друга. То она приезжала к нему (его квартира напротив универа, в пятнадцати минутах ходьбы через два двора), потому что в общаге вечно шумно и соседки устраивают девичники до утра. То он сваливал к ней, когда хотелось побыть рядом с кем-то родным после тяжёлого дня. Ночевали вместе — он на диване, она на своей кровати, но до трёх ночи могли трепаться или смотреть дурацкие комедии, от которых оба ржали до слёз. Иногда пытались делать вид, что учатся: он с третьего курса, она с первого. Но обычно учёба быстро превращалась в обсуждение, кто кого бесит в их группах, и заканчивалась заказом пиццы и очередным фильмом. А утром он варил кофе, она делала бутерброды, и это было их маленьким ритуалом. Теперь она на первом, он с Марком на третьем. И как-то так вышло, что вместо весёлых ночёвок — больницы и процедуры. Джон сглотнул, отвернулся от её вещей, накинул рюкзак. Когда вышел в коридор, Марк уже стоял в куртке, залипая в телефон. — Саша просыпается, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Я завел машину, так что мы через десять минут будем на месте. Ты иди, не жди. Я позвоню, как только что-то станет ясно. — Марк... — Харрис, иди уже. — Марк поднял глаза и вдруг добавил серьёзно: — Ты держись там. Я знаю, что ты пашешь как лошадь, чтобы и учёбу не провалить, и за Сашей следить. Но ты не один, окей? Мы справимся. Джон кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Через полчаса Саша проснулась, вышла к ним — бледная, с кругами под глазами, но улыбнулась, увидев Марка. — Марк! Ты пришёл? Саша посмотрела на брата. Джон кивнул. — Он сам вызвался. Я буду на телефоне. Если что — сразу звони. — Хорошо, — она обняла его. — Только не переживай сильно. Я справлюсь. — Я знаю. Он смотрел, как они уезжают — Марк, подхвативший Сашу под руку, усадивший её на переднее сиденье, заботливо пристегнувший ремень. Потом выдохнул, достал вейп, затянулся прямо на крыльце и пошёл собираться. В универ он приехал за пять минут до первой пары. Техническая механика. Преподаватель, пожилой доцент Кузьмин, уже раскладывал чертежи на кафедре. Джон скользнул за парту, достал тетрадь. Рядом кто-то шептался: — Смотри, Харрис пришёл... А говорят, у него проблемы... — Да брось, у Харриса не бывает проблем, он же робот… Он сделал вид, что не слышит этих отморозков. Кузьмин начал лекцию, и Харрис механически записывал формулы, хотя перед глазами стояла Саша в больничном коридоре. И как по зову телефон завибрировал в кармане, Джон достал его и на экране высветилось: Марк(8:42): Довёз. Сидим в очереди. Саша в телефоне зависает, говорит, что уже вообще не нервничает. Держимся. И не успев ничего сделать как сразу же на практике Кузьмин вызвал его к доске. — Мистер Харрис, расчёт напряжений в балке. Справитесь? Джон подошёл к доске, взял мел. Руки двигались сами, выписывая уравнения, рисуя эпюры. Он ответил безупречно, как всегда. Кузьмин довольно кивнул: — Пять. Садитесь. Остальным стоит брать пример. Джон сел и поймал на себе несколько завистливых взглядов. Обычно он не замечал их, но сегодня они царапали. «Пример... Если бы они знали...» На перемене он выскочил в коридор, достал заветную вещь. Где на экране уже высвечивались новые сообщения. Марк(9:47): Завели в кабинет. Врач сказал, процедура займёт часа два. Саша махнула мне рукой и улыбнулась. Держу кулачки. Ты вообще как?

Джон(9:48): Отвечал у доски. Всё норм. Напиши, как выйдет.

Марк(9:50): Ок. Иди учись, зубрила. Вторая пара — МДК, междисциплинарный курс, где нужно было защищать курсовую работу. Джон подошёл к преподавателю, пожилой женщине с добрыми глазами, и положил на стол папку. — Мистер Харрис, ваша работа готова? — удивилась она. — Вы же сдаёте на неделю раньше срока. — Да, я закончил. Если можно, хотелось бы защитить сегодня. Она пролистала чертежи, расчёты, пояснительную записку. Потом подняла глаза. — Это безупречно. Я даже не ожидала такого уровня. Вы, как всегда, на высоте. Пять с плюсом, можете идти. Джон кивнул и вышел из аудитории под шепоток сокурсников: — Опять Харрис вылез... Да сколько можно... — У него, наверное, папа репетиторов нанял... — Или сам чертит за него... Он сжал зубы и пошёл по коридору. В кармане завибрировал телефон — Марк прислал фото: Саша в больничном кресле, с подключёнными датчиками, но улыбается и показывает большой палец. Подпись: «Всё пучком. Начали процедуру. Держись». Джон выдохнул. Написал: «Спасибо». И пошёл на следующую пару. Конструкции зданий и сооружений. Это был предмет, который Джон любил. Здесь он мог отключиться от всего и думать только о схемах, нагрузках, узлах. Преподаватель, строгий профессор Архипов, сразу вызвал его к доске. — Харрис, покажите нам расчёт фермы для большепролётного здания. Задание повышенной сложности. Джон вышел. Мела не хватило — он попросил новый кусок, начал чертить. В аудитории стояла тишина — даже те, кто обычно шушукался, притихли, глядя, как он виртуозно выводит линии, подписывает усилия, пишет формулы. Через пятнадцать минут расчёт был готов. — Вопросы есть? — спросил Архипов у группы. Тишина. — Тогда, мистер Харрис, садитесь. Пять, разумеется. И рекомендую всем присутствующим внимательнее относиться к учёбе. Некоторые студенты, — он обвёл взглядом аудиторию, — вместо того чтобы завидовать, могли бы попросить помощи у такого знающего сокурсника. Но у нас, видимо, гордость не позволяет. Джон сел, чувствуя спиной колючие взгляды. Телефон пиликнул — Марк. Марк(11:23): Процедура закончилась. Врач сказал, прошло хорошо. Сейчас отдохнёт, и через час поедем домой. Она просила тебе передать, чтоб не переживал и кушал нормально. А то ты опять, наверное, бутербродами своими питаешься. Джон усмехнулся уголком губ. Быстро набрал:

Джон(11:24): Скажи ей спасибо. И что я нормально ем.

Марк(11:26): Пиздишь, конечно. Ладно, потом разберёмся. Когда пара закончилась, и преподаватель вышел, к нему подошёл парень с последней парты, Стив, вечный троечник. — Слушай, Харрис, — начал он с кривой усмешкой, — ты бы хоть раз ошибся, что ли. А то смотреть тошно. Прям идеальный. — Отвали, Стив, — устало сказал Джон, собирая рюкзак. — А то что? Папе пожалуешься? — хохотнул кто-то сзади. Джон резко обернулся. В глазах вспыхнуло, но он сдержался. Только сжал лямку рюкзака так, что побелели костяшки. — Ребята, вы бы своими долгами занялись, — спокойно ответил он. — У Стива, кажется, три пересдачи. У Тома — две. А у меня просто нет времени на ваши комплексы. И вышел, не дожидаясь реакции. В коридоре он прислонившись к стене достал телефон. Руки дрожали. Не от злости — от усталости. И от мыслей о Саше. Новое сообщение от Марка — видео. Он открыл. Короткий ролик: Саша сидит в машине, укутанная в плед, жуёт яблоко и машет в камеру. Закадровый голос Марка: «Смотри, Харрис, мы уже в пути! Всё хорошо, претензий к больнице не имеем, кормили нормально. Везу пациента домой». Джон улыбнулся — впервые за день. Написал:

Джон(11:50): Вы лучшие. Очень

Марк(11:52): Знаем. Ты давай там, не кисни. Вечером созвонимся. Я у неё посижу, ты если что — приезжай после отработки.

Джон(11:55): Хорошо. Спасибо.

Марк(11:57): Да иди ты со своим спасибо. Лучше пятёрку мне по техмехе обеспечь.

Джон(12:57): Договорились.

Четыре часа. Отработка в пять. Джон решил не идти домой — остался в библиотеке, пытаясь читать методичку, но буквы сливались. В голове крутилось: «Только бы она нормально перенесла процедуру. Только бы не было хуже». Марк(15:32): Устроились. Всё пучком. Ты как там? Не спи на учебниках.

Джон(15:33): Не сплю. Читаю.

Марк(15:35): Врёшь. Ладно, давай, до вечера. В 16:45 я пошёл к кабинету геодезии. Дверь была заперта, но ключ, как и договаривались, оставили у вахтёрши. Захожу, включаю свет. В нос сразу ударяет запах пыли и мела — классика. Подхожу к доске, беру тряпку и начинаю стирать старые записи. Делаю это механически, почти не глядя. В мыслях — Саша. Дверь скрипит. Я оборачиваюсь. На пороге стоит этот... Лололошка Дейвисон. Взлохмаченный, рюкзак на одном плече, но, о чудо из чудес, без опоздания. — Явился, — бросаю я через плечо и снова отворачиваюсь к доске. — Даже не опоздал. Вот это прогресс, а завтра что, снег выпадет? — Стараюсь, — цедит он, кидая рюкзак на первую парту. — Что делать надо? — Для начала — не садись за первую парту, — даже не оборачиваюсь. — Нам убирать кабинет, а не лекцию слушать. Веник в углу, тряпки в шкафу. — Сам разберусь, — огрызается он и прётся к шкафу, нарочно задевая меня плечом, когда проходит мимо. Я даже не дёргаюсь, только сильнее сжимаю тряпку. — Осторожнее, Дейвисон, — ледяным тоном произношу я, глядя в доску. — Мебель здесь казённая, а ты, я смотрю, с ней на «ты» с первого курса. — А ты, я смотрю, с тряпкой на «вы», — парирует он, распахивая дверцу шкафа. Оттуда вываливается стопка старых карт и едва не прибивает его. — Ого! Тут даже археологические раскопки проводить можно. — Лучше бы ты там и остался, — бормочу я себе под нос, но достаточно громко, чтоб он услышал. — Что ты сказал? — Я сказал, что веник слева от тебя. Если ты, конечно, способен отличить веник от собственных мозгов. Хотя для тебя это, наверное, сложная задача. Краем глаза вижу, как он сжимает кулаки, но сдерживается, вытаскивает веник с совком и демонстративно громко хлопает дверцей. — Слушай, Харрис, — начинает он, подметая проход между партами. — А чего ты такой дерзкий? С детства характер портили или это профессиональное — богачей так учат на людей сверху вниз смотреть? Я усмехаюсь, продолжая тереть доску. — С детства? Нет, Дейвисон. Это просто со временем вырабатывается иммунитет к идиотам. Чем больше с ними общаешься, тем сильнее хочется дерзить. Тебе этого не понять, у тебя, видимо, иммунитета нет — ты сам разносчик этой заразы. — Ого! — Он аж присвистнул и перестал мести. — А ты, я смотрю, сегодня в ударе. Что, выспался? Хотя постой, ты же вчера лохматый был, как воробей после драки. Сегодня причесался. Свидание, что ли? Я замер. Сердце кольнуло. Саша. Процедура. Год-два. Какое, к чёрту, свидание? — Не твоё дело, — отрезал я и с удвоенной яростью принялся тереть уже чистую доску. — Ой, всё-всё, понял, — ухмыляется он, качая веником, как указкой. — Попал в точку! Девушка? Или, может, парень? Я не осуждаю, Харрис, в наше время главное — чтобы человек был хороший. Хотя с твоим характером даже кактус сбежит. Я резко разворачиваюсь. Тряпка летит в ведро, поднимая фонтан брызг. — Слушай ты, — цежу я, приближаясь. — У тебя фантазия только в таких плоскостях и работает? Ниже пояса? Неудивительно, учитывая, что выше пояса у тебя пустота. Он вскидывает брови. — Пустота? — Ло картинно прижимает руку к груди. — Ты ранил меня, Харрис. Прямо в самое сердце. Если оно у меня есть, конечно. А то вдруг и там пустота, как ты говоришь? — Не сомневайся, — я скрещиваю руки на груди. — Пустота. Я удивляюсь, как ты вообще дышишь. Наверное, по инерции. Или просто лень остановиться. — А ты, значит, дышишь глубоко и осмысленно? — Он отставляет веник и тоже шагает навстречу. — Каждым вдохом планируешь, как бы ещё кому-нибудь жизнь испортить? — Я никому жизнь не порчу, — ледяным тоном отвечаю я. — Я просто говорю правду. Если для тебя правда — это испорченная жизнь, то проблема не во мне. — О, правда! — Он всплескивает руками. — Святая правда от Джона Харриса! Записывайте, люди! Сегодня он поведает нам, как правильно жить! Как вовремя сдавать работы, как не опаздывать и как быть идеальным... роботом! — Роботом? — Я криво усмехаюсь. — Лучше быть роботом, чем амёбой, которая плывёт по течению и даже не замечает, что тонет. — О, тону! — Он хватается за сердце. — Спасите-помогите! Харрис сказал, что я тону! Назначает спасательную операцию? — Я бы с радостью дал тебе утонуть, — я делаю ещё шаг. Мы почти вплотную. — Но Невер почему-то решил, что мы должны возиться с этой отработкой вместе. Так что давай просто сделаем дело и разойдёмся. Навсегда. — С удовольствием, — с вызовом глядит он мне в глаза. — Только ты первый начал. — Я первый? — Я зло рассмеялся. — Ты вчера в коридоре меня за шкирку схватил! Я, по-твоему, должен был промолчать? Обнять тебя? Сказать «спасибо, что помял мою одежду»? — Ты меня оскорбил! — Он тычет пальцем мне в грудь. — Назвал ничтожеством! — А ты не ничтожество? — Я перехватываю его руку и отбрасываю в сторону. — Ты даже веник нормально держать не умеешь! Посмотри, что ты намёл! Он оборачивается. Полоса, которую он «подмёл», выглядит так, будто по ней прошёлся ураган и решил, что мусор должен лежать ровным слоем. — Зато я хотя бы не трясусь над каждой пылинкой, — огрызается он. — Ты посмотри на себя! Доску трёшь, как будто от этого зависит судьба человечества. Расслабься, Харрис! Мир не рухнет, если на доске останется немного мела! — Для тебя, может, и не рухнет, — я снова беру тряпку и демонстративно протираю край доски. — Ты вообще, кажется, живёшь в мире, где всё можно. Опаздывать можно. Забивать на учёбу можно. Людей оскорблять можно. А когда тебе отвечают — ты обижаешься. — Я не обижаюсь! — рявкает он. — Я просто не понимаю, почему ты такой... такой... — Какой? — вскидываю бровь. — Умный? Ответственный? Или просто не такой, как ты? Потому что, Дейвисон, если кто-то не пьёт, не курит и не прогуливает пары — это ещё не значит, что он робот. Может, у него просто другие приоритеты. — Какие? — щурится он. — Стать главным занудой универа? Получить медаль «Лучший подлиза преподавателей»? — Хотя бы что-то, — парирую я. — А ты к чему стремишься? Стать профессиональным спринтером по утрам? У тебя неплохо получается, кстати. Сегодня всего на минуту опоздал. Прогресс. — Да пошёл ты! — Он хватает веник и швыряет его в угол. — Ты просто завидуешь! Завидуешь, что я живу, а ты существуешь! — Чему завидовать? — смеюсь я. — Тому, что у тебя долги по половине предметов? Тому, что твой сосед пишет тебе гневные сообщения, потому что ты даже куртку без напоминания надеть не можешь? Тому, что ты сегодня снова забыл тетрадь? Да, Дейвисон, я просто мечтаю о такой жизни! Он замер. Смотрит на меня подозрительно. — Ты что, следишь за мной? — О боже, — я закатываю глаза. — Ты такой самовлюблённый, что даже не замечаешь, как громко разговариваешь в коридорах. Твой друг Рич орёт так, что в соседнем корпусе слышно. И про куртку, кстати, он тоже орал. В столовой. При всём потоке. Ло смущается, но быстро берёт себя в руки. — Ну и что? — бурчит он. — Хочешь сказать, у тебя нет друзей, с которыми можно вот так? — У меня есть друзья, — я отворачиваюсь к доске, снова начинаю тереть. — Просто я не ору о своих проблемах на всю столовую. — Какие проблемы? — вдруг тише спрашивает он. — У тебя что-то случилось? Я замер. — Не твоё дело, — тихо говорю я. — Харрис, — он подходит ближе. — Ты вчера был лохматый, помятый, с тёмными кругами. Сегодня — как с иголочки, но глаза всё равно... Ну, сам знаешь. Если что-то серьёзное... — Тебе какое дело? — резко оборачиваюсь. Во мне закипает злость, где-то глубоко — усталость и боль. — Мы друг друга терпеть не можем. Мы враги. И вдруг ты начинаешь проявлять участие? Дейвисон, это новый тактический ход? Решил добить меня жалостью? — Нет, — пожимает он плечами. — Просто... Ну, мало ли. Может, тебе поговорить не с кем. — А ты у нас теперь психолог? — усмехаюсь я. — Бесплатные консультации? Или только для избранных? — Для дураков, которые сами не знают, чего хотят, — ляпает он и тут же, кажется, жалеет об этом. Я сжимаю тряпку так, что вода течёт на пол. — Знаешь что, Дейвисон? — тихо говорю я. — Ты прав. Я не знаю, чего хочу. Но я точно знаю, чего я НЕ хочу. Я не хочу, чтобы всякие... — я запнулся, — ...чтобы всякие выскочки лезли в мою жизнь. У тебя своих проблем полно. Разберись сначала с ними, а потом уже в душу лезь. — Я не лезу! — огрызается он. — Я просто спросил! — Вот и не спрашивай! — Я шагаю к нему, сжимая тряпку как оружие. — Мы здесь не для душевных разговоров. Мы здесь для отработки. Так что бери свою метлу и делай вид, что работаешь! — А ты не указывай мне! — Он шагает навстречу. — Тоже мне, начальник нашёлся! — Я не начальник, я просто единственный адекватный человек в этой комнате! — рявкаю я. — Адекватный? — смеётся он мне в лицо. — Ты на себя в зеркало смотрел? У тебя глаз дёргается! — У меня глаз не дёргается! — Я дёргаюсь, и правда, глаз дёргается. — О, дёргается! — тычет он пальцем. — Ещё как дёргается! Вон, смотри! — Заткнись! — Я замахиваюсь тряпкой. — А ты меня заставь! — Он поднимает веник, как меч. Мы замерли друг напротив друга. Я с мокрой тряпкой, он с веником. Глаза горят, дыхание сбилось. Ещё секунда — и мы бы кинулись друг на друга. — А ну стоять! — рявкает голос от двери. Мы оба замерли и медленно повернули головы. В дверях стоит Мистер Невер. С ключами в одной руке и какой-то папкой в другой. Лицо у него такое, он только что увидел, как два его студента собрались устроить гладиаторские бои прямо в его кабинете. — Я, значит, возвращаюсь за забытыми ведомостями, — медленно произносит Невер, обводя нас взглядом. — И что я вижу? Двое моих студентов... — он делает паузу, — ...с веником и тряпкой. Вы что тут, в рыцарей играете? Или решили выяснить, кто из вас более достоин стать уборщиком месяца? Мы одновременно опустили свои «оружия». — Мистер Невер, мы... — начинает Ло. — Молчать! — рявкает преподаватель. — Я не договорил! Он прошествовал к столу, грозно стуча каблуками. — Значит так. Мало того, что вы опоздали на мою лекцию. Мало того, что устроили цирк с подкрадыванием. Мало того, что я назначил вам отработку. — Он повернулся и уставился на нас поверх очков. — Вы теперь ещё и выясняете отношения в моём кабинете? С применением инвентаря? — Мы не выясняли, — пытается вставить Ло. — Я сказал — молчать! — Невер стучит папкой по столу. — Я ещё не закончил! Тишина. — Так, — трёт виски. — Отработка продлевается. На всю неделю. И не просто уборка кабинета — вы будете мыть окна во всём старом корпусе. — Что?! — вырывается у нас обоих. — А вы хотели, чтоб вас ещё и похвалили? — зловеще улыбается Невер. — Завтра в восемь утра. Жду вас здесь. С тряпками, вёдрами и хорошим настроением. Опоздаете — добавлю мытьё полов в спортзале. Всё понятно? — Да, — убито отвечаем мы хором. — Замечательно. — Он забирает папку со стола и идёт к выходу. У двери оборачивается: — И прекратите уже друг друга убивать. Вы не на ринге. И даже не на детском утреннике. Вы в университете. Ведите себя соответственно. Дверь захлопывается. В комнате мёртвая тишина. Ло медленно опускает веник на пол. Я роняю тряпку в ведро, она противно чавкает. — Ну, — говорит Ло спустя минуту, — поздравляю. Мы только что превратили неделю ада в две. — Это ты виноват, — тихо говорю я. — Я? — всплёскивает он руками. — Ты первый начал с этой доской! — Ты первый про мою личную жизнь начал спрашивать! — Я просто спросил, как дела! — А я не просил! — А ты не будь таким... таким... — Каким?! — Закрытым! — выпаливает он. — Ну серьёзно, Харрис! Неужели так трудно просто по-человечески ответить? Без этих твоих... подколов? — А ты сам? — я поднимаю на него глаза. — Ты же тоже меня подкалывал! И ещё как! — Потому что ты первый начал! — Ты первый схватил меня за шкирку! — Ты первый назвал меня ничтожеством! — Ты первый опоздал! — Ты первый родился! Я замер. Потом неожиданно фыркнул. А потом — сам не поверил — я рассмеялся. Коротко, хрипло, но вполне искренне. — Ты идиот, Дейвисон, — говорю я, всё ещё усмехаясь. — А ты зануда, Харрис, — отвечает он и тоже невольно улыбается. Мы стоим ещё немного. Напряжение в воздухе немного рассеивается. — Ладно, — я вздыхаю и подхожу к ведру. — Давай доделаем это. Пока нас снова не спалили. — Ага, — он поднимает веник. — Слушай, Харрис... А что у тебя всё-таки случилось? Если не хочешь — не говори. Просто... Ну, если надо будет помочь — обращайся. Я хоть и идиот, но не совсем безнадёжный. Я долго смотрю на него. Потом отворачиваюсь и тихо говорю: — Спасибо. Но не надо. Сам разберусь. — Как знаешь. Мы молча доделываем уборку. Впервые за долгое время — без перепалок. Просто работаем. Когда я выхожу из универа, уже темно. Сажусь в машину, достаю вейп, затягиваюсь, глядя на фонари. Телефон пиликает. Марк (19:42): Отчёт за день. Сашу привёз домой в четыре. Процедуру перенесла нормально, сказала, что немного тошнило, но врач дал таблетки. Сейчас спит, я посидел с ней, покормил. Кошку погладил. Всё чинно-благородно. Завтра снова отвезу, ты не парься. Как твои пары? Джон долго смотрел на экран. Потом набрал: Джон (19:44): Спасибо. Ты даже не представляешь, как выручил. Пары прошли. Получил пятёрки, как всегда. И отработку продлили на неделю теперь ещё окна мыть будем. Марк (19:45): Ого! За что? Джон (19:45): Долгая история. С Дейвисоном поругались, Невер застукал. Марк (19:46): С Лохом? Ну вы даёте. Ладно, держись там. Если что, я рядом. Завтра в шесть тридцать буду. Джон (19:46): Ок. Споки. Марк (19:47): Споки. Обними Сашку от меня. Джон убрал телефон, завёл машину и поехал к сестре. В голове крутилось: «Неделя мытья окон. С этим придурком. Господи, за что?» Но где-то глубоко внутри шевельнулось что-то странное. Почти тёплое. Может, потому что впервые за долгое время рядом оказался кто-то, кто просто спросил: «Что случилось?» И не ради выгоды. Джон тряхнул головой, отгоняя мысли, и въехал во двор Сашиного дома. В окнах горел свет. Мурка сидела на подоконнике и смотрела на него, как судья. — Иду, иду, — пробормотал Джон, выбираясь из машины. Завтра будет новый день. Новая война. Новые окна. Но сегодня он просто хотел побыть рядом с сестрой. Пока она ещё здесь.