Все, что мы не сказали

Неделя пролетела как один бесконечный тяжёлый день. Джон перестал замечать, где заканчивается одно и начинается другое. Утро — отвезти Сашу на процедуры. День — универ, а после — грёбаная отработка с этим Дейвисоном. Ночи становились всё хуже из-за неизбежных побочек у сестры тошнота, слабость по утрам, попытки улыбаться сквозь боль, чтобы он не волновался ещё больше. Погода в начале марта выдалась очень холодной, особенно по сравнению с первой неделей. Создавалось ощущение, что она решила подыграть его мрачному настроению. Всего за три дня начало месяца словно заледенело. Небо затянули свинцовые тучи, с утра до ночи лил холодный дождь, а ветер сбивал с ног. Температура упала градусов на десять, и Джон, выходя из дома в семь утра, ёжился от пронизывающего холода, глубже кутаясь в куртку. — Ты как полярник, — хмыкнула Саша одним утром, глядя, как он заматывает шею любимым шарфом. — Замёрзнешь там со своим болванчиком на окнах? — Не, не замёрзну, — буркнул Джон, хотя уже знал, что мыть окна в старом корпусе, особенно в актовом зале, при такой погоде — то ещё удовольствие. Внутри так же холодно, как и на улице. — А он вообще кто? — Саша с любопытством смотрела на брата. — Ты про него рассказывал. Что за болванчик на ножках как там его... — Лололошка Уильямс-Дейвисон. — Джон поморщился. — Придурок с параллельной группы. Вечно опаздывает, ничего не делает, но при этом умудряется доставать всех своим оптимизмом. — Ого, — Саша улыбнулась. — Ты его прямо ненавидишь? — Да какая разница. — Джон пожал плечами, завязывая шнурки. — Ещё день, и я забуду, как его зовут. — А если не забудешь? — хитро прищурилась она. — Саш, — он поднял на неё глаза. — У меня сейчас другие проблемы. Серьёзнее, чем какой-то Дейвисон. Она сразу погрустнела, кивнула. — Ну, Джон… — Ну что? — Он подошёл, поцеловал её в макушку. — Я скоро вернусь. Марк подъедет к десяти, побудет с тобой. — Марк — золото, — вздохнула Саша. — Ты ему скажи, что я его пирожками закормлю, когда поправлюсь. — Скажу. Джон вышел под холодный дождь, с трудом раскрыв зонт — ветер так и норовил вывернуть его наизнанку. Капли всё равно стекали за шиворот, волосы растрепались, но он этого почти не замечал. В голове уже прокручивался плотный график на день: надо домыть окна, потом забрать Сашу, потом готовить ужин... Впрочем, в этом расписании нашлось место и кое-чему приятному. Он пообещал сестре, что наконец-то отвезёт её и Марка в тот самый ресторан, который она давно хотела посетить. Мысль об этом согревала лучше любой куртки, пока он боролся с непогодой по пути к университету. Джон (08:10): Я в спортзале. Жду уже пять минут. Моё время, между прочим, не резиновое, в отличие от моего терпения, которое сейчас на исходе. В голове у Джона в этот момент только одна мысль: «Этот Дейвисон вечно опаздывает. Ну где его носит?». И тут же приходит ответ. Придурок конченный (08:11): Иду. «Иду он… Хоть бы извинился, что ли. Ладно, чёрт с ним. Лишь бы доделали — и на этом всё». Пока стоит, проверяет телефон. Саша скинула пару фоток в их семейный чат «Дофигизма нормальных». Она с Марком — этот придурок корчит рожи, а она смеётся. Марк вообще тот ещё клоун, но сестру он реально веселит, и за это Джон ему даже благодарен. Хотя вслух, конечно, никогда не признает. На одной фотке Марк надел её дурацкую шапку с ушами и изображает панду. Мелкая в комментарии написала: Мелочь любимая (08:15): Этот конченый меня сегодня полдня смешил, я чуть не описалась. Джон улыбнулся, набрал:

Джон (08:15): Рад, что вы там развлекаетесь. Я тут окна мою с одним экземпляром.

Мелочь любимая (08:16): С тем самым, который бесит?

Джон (08:17): Он самый.

Саша прислала стикер с попкорном. В этот момент дверь открылась, и вошёл Ло. Джон сунул телефон в карман и поднял взгляд. Ну явился — не запылился. И выглядит… как-то хреново. Мокрый, бледный, под глазами синева. Идёт, будто каждое движение ему в тягость. Окинул его взглядом: в толстовке с капюшоном, шапки нет. Стоит, руки в карманах. Будто не мыть окна пришёл, а позировать для картины «Смерть студента». — Явился, — говорит без особой радости. — Давай работать. Сегодня последний день. Если, конечно, ты не решил умереть прямо здесь и не испортить весь этот проделанный путь. Не горю желанием видеться так часто. — Ага, взаимно… — отвечает тот сипло и идёт к лестнице. Спину держит неестественно прямо, будто боится согнуться. — Голос сел? — прищуривается Джон. Что-то ему это не нравится. Ло вообще дышит через раз. — Погода хреновая, — пожимает плечами и отворачивается. — Работаем давай. Хватит тут в метеоролога играть. Джон хотел сказать, что от погоды так не сипят, но передумал. Только покачал головой. Ладно, не хочешь — как хочешь. — Ладно. Я первый. Смотри и учись, пока можешь стоять прямо. Полез наверх. Работа привычная: тряпка, вода, стекло за стеклом. Краем глаза видит, как Ло стоит внизу, прислонившись к стене. Стоит и не шевелится. Даже не смотрит на него. Ну и ладно. Через полчаса спускается. Щёки замёрзли, но в целом нормально. Ловко перебирает ногами, прыгает с последней ступеньки. Ло так и стоит у стены, глаза закрыты. Спит, что ли? — Твоя очередь, — говорит, протягивая тряпку и ведро. — Страховку пристегни, не дури. И постарайся не рухнуть на меня сверху — у меня сегодня планы вообще-то на вечер. Ло кивает и лезет наверх. Джон смотрит, как он поднимается: медленно, тяжело, хватается за перекладины так, будто они последняя опора в жизни. На середине останавливается. Замирает. — Ты чего замер, Дейвисон? — кричит. — Ждёшь, пока птицы прилетят и доделают за тебя? Давай выше, там ещё полокна не мыто! Или гравитация сегодня работает против тебя лично? Ло дёргается и лезет дальше. Джон ходит взад-вперёд по залу, поглядывает наверх. Что-то он там копается. Полез в карман за телефоном — проверить, не писала ли эта мелочь. Она прислала новое фото: Марк теперь с её заколками в волосах, показывает язык. Мелочь любимая (09:45): Спаси, он невыносим. Я люблю вас. Джон улыбнулся. Ладно, хоть у неё всё хорошо. Поднимает взгляд наверх. Ло стоит на площадке, вцепившись в перекладину. Не двигается. — Дейвисон, блять! — орёт. — Ты чего залип? Решил проверить, сможешь ли ты уснуть стоя? Давай работай, холодно тут стоять! Я здесь, между прочим, не для того, чтобы любоваться твоими страданиями! — Работаю, работаю, заткнись! — доносится сиплое сверху. — Не отвлекай, а то упаду и размажу твои глупые надежды на нормальный вечер по всему полу. У него голос дрожит. Не от холода — Джон уже научился различать. Он там реально трясётся. Пригляделся — руки ходуном ходят. Да что с ним? — Уильямс-Дейвисон! — орёт снова. — У тебя рука дрожит! Ты пьяный, что ли? Решил отмечать окончание отработки заранее? — Иди ты на три буквы! — а это уже не сипло, это зло. Но голос сорвался на кашель, и получилось жалко. Джон вздохнул. Ладно, не лезет. Сам справится. Или не справится — ему какое дело? Достаёт телефон, листает фотки от Саши. Марк с коробкой пиццы на голове, Марк с её кошкой, Марк спит на диване с открытым ртом. Мелочь любимая (10:02): Мы сегодня в тот ресторан пойдём, помнишь, я хотела? Спасибо, что согласился нас отвезти. Джон (10:05): Конечно, помню. После отработки заеду. Мелочь любимая (10:06): Ты там с тем придурком? Джон (10:07): С ним. Он сегодня какой-то вялый. Мелочь любимая (10:09): Может, заболел? Не будь козлом. Джон (10:10): Я никогда не бываю козлом. Я просто реалист. Мелочь любимая (10:10): лол Смотрит наверх — Ло всё ещё там. Тряпка ползает по стеклу, но он будто не видит, что делает. Голова опущена, плечи трясутся. Джону вдруг становится не по себе. А если он реально больной? Если у него температура? Он же его сюда притащил, заставил лезть на высоту. Если с ним что-то случится — ему же отвечать. — Дейвисон! — кричит уже мягче. — Спускайся, хватит на сегодня, а то мне надоело смотреть на твой героический эпос. Ло начал спускаться. Медленно-медленно, вцепившись в перекладины так, что костяшки побелели. Джон смотрит и чувствует, как внутри что-то ёкает. На последней ступеньке нога Ло соскальзывает. Джон даже не думает — бросается вперёд и ловит его за плечи. Тот чуть не падает, но Джон держит. — Осторожнее, Дейвисон! — рявкает, но голос дрожит. Он реально испугался. — Я, конечно, ценю твоё желание проверить прочность моих рук, но давай без фанатизма! Ты сегодня как сомнамбула! Спал плохо? Или совесть мучила за все твои грехи? — Да нормально я спал, — бурчит Ло, вырываясь. — Просто поскользнулся. Не драматизируй, Харрис, у тебя неплохо получается быть занудой без лишних усилий. Джон смотрит на него. Бледный, губы синие, глаза мутные. Хочется спросить: «Ты как вообще? Может, врача?» Но он знает, что тот ответит. Пошлёт. И он молчит. Только качает головой. — Ладно. Давай вторую половину домоем и свалим отсюда. Пока ты не заразил своей немощью весь спортзал. Джон снова лезет наверх. Работает быстро, зло. Мысли крутятся: «Вот что за дурак, почему не скажет, если плохо? Почему все такие гордые? Я же не враг ему. Хотя… может, я и враг. Мы не особо-то ладили». Телефон пиликает. Саша скинула видео: Марк танцует под какую-то дурацкую музыку в её наушниках, она смеётся за кадром. Джон смотрит и улыбается. Вот у кого всё просто. А тут… Когда заканчивают, спускается. Ло сидит на скамейке, прикрыв глаза. Джон подходит. — Всё, — говорит. — Закончили. Наконец-то. Ебать, надеюсь, следующего раза не будет, никогда. — Ура, — без энтузиазма отзывается Ло. — Хоть в чём-то наши мысли схожи… Он встаёт, начинает собирать тряпки. Джон смотрит на его трясущиеся руки и чувствует… не знает. Жалость? Злость? И то и другое. — Так-с. Я пойду к Неверу, доложу, что мы закончили, — говорит. — Чтобы завтра уже не пришлось приходить. И ты своим идиотским видом больше не портил мне утро. — Вали уже, — бросает Ло, не оборачиваясь. — Ты сам справишься тут? Убрать всё? А то напортачишь, пока меня не будет, и привет — новая отработка за порчу имущества. — Справлюсь. Иди давай, не задерживайся. Свобода ждёт. Джон медлит. Хочется сказать что-то ещё. Спросить, как он дойдёт. Предложить зонт. Но он же пошлёт. Джон знает. Разворачивается и уходит. Идёт к Неверу, докладывает. Тот кивает, что-то помечает. Выходит, из универа — дождь льёт как из ведра. Джон раскрывает зонт и думает о Ло. У него же зонта нет. Он промокнет. Он и так уже мокрый. Бред. Почему его это волнует? Саша скидывает новое фото: они с Марком в кафе, едят десерты. Она сияет.

Джон (16:30): Красивая. Скоро буду.

Мелочь любимая (16:31): Ты какой-то грустный?

Джон (16:32): Нет, просто устал. Загрузили эти окна.

Мелочь любимая (16:33): Тот парень нормально?

Джон (16:34): Не знаю. Он странный сегодня.

Мелочь любимая (16:35): Присмотри за ним. Вдруг ему плохо.

Джон (16:35): Он меня пошлёт.

Мелочь любимая (16:36): И тебя же это никогда не останавливало) Джон улыбается. Его сестра — лучшая. Идёт домой. Дождь хлещет, но под зонтом сухо. Вспоминает, как Лололошка стоял на лестнице и трясся. Вспоминает его глаза — мутные, пустые. И чувствует себя ублюдком. Надо было остаться. Надо было заставить его принять помощь. Но он не умеет заставлять. Он умеет только злиться. Вечером они с Сашей и Марком едут в ресторан. Этот все дурачится всю дорогу, Саша смеётся, Джон улыбается, но мысли возвращаются к этому придурку. Интересно, добрался ли он? Выпил ли лекарство? Или сдох где-нибудь под забором? — Джон, ты чего такой задумчивый? — спрашивает сестра. — Всё нормально, — отвечает. — Просто день тяжёлый. Она не верит, но не лезет. А утром следующего дня дождь всё ещё льёт. Джон идёт на пары, а в мыслях по мимо сестры этот Дейвисон. Придёт ли он? Если он реально болен, то дома надо сидеть, а не по универу шастать. На первую пару Джон зашёл в аудиторию, привычно скользнул взглядом по рядам — и чуть не споткнулся. Ло сидел в углу на последнем ряду. Живой. Пришёл. Выглядел он, правда, еще хуже, чем вчера бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Но сидел, смотрел в сторону доски и даже делал вид, что слушает. Джон занял своё место через пару рядов. Краем глаза заметил, что Ло то и дело бросает на него быстрые взгляды — украдкой, словно проверяет, смотрит ли Джон в ответ. Джон делал вид, что поглощён лекцией, но сам нет-нет да и косился в его сторону. Странный он какой-то. Чего пялится? Минут через двадцать Ло перестал притворяться. Положил голову на сложенные руки и замер. Уснул, что ли? Прямо на лекции? Джон хмыкнул про себя. Ну, болван. Дома бы отлёживался, а он тут геройствует. Лекция подходила к концу, когда у Джона завибрировал телефон. Он глянул на экран — сообщение в чат старост. Старостат (09:15): Всем срочно! Вторая пара отменяется, собираемся на совет старост в В305 ауд. Явка обязательна. Джон вздохнул. Отлично, сейчас ещё и это. Ладно, значит, после первой пары надо бежать. Прозвенел звонок. Джон собрал вещи, бросил последний взгляд на Дейвисона — тот так и спал, уткнувшись лицом в стол. Будить его Джон не стал. Не его это дело, в конце концов. Вышел из аудитории и направился на совет. Дальше день завертелся совет старост затянулся, потом пара, потом ещё одна. Джон бегал по корпусам, решал какие-то вопросы, и мысли о Ло отошли на второй план. Только мелькнуло где-то на периферии интересно, он так и спит или всё-таки очухался? Ближе к обеду, когда Джон зашёл в столовую, его окликнул Сан-Фран с потока. — Слышал, твой напарник по отработке сегодня отжигал? — В смысле? — насторожился Джон. — Дейвисон этот. Говорят, припёрся на свою вторую пару, лёг и проспал все чуть ли не четыре лекции подряд в одной аудитории. Преподы даже на него внимания не обращали. Думали, что он с другой группы. А он оказывается просто дрых. Ну и короче его кто-то еле как разбудил, он встал и ушёл, шатаясь. Ну вот что за больной тип, блин. Джон замер с подносом в руках. Четыре пары? В одной аудитории? Значит, после того как он ушёл, Ло так и проспал всё утро. И никто его не тронул. А он, Джон, даже не проверил, не разбудил. — Ты чего? — спросил Сан-Фран. — Да так, — Джон мотнул головой. — Нормально. Но внутри всё похолодело. Вот же дурак. Надо было разбудить. Надо было заставить его пойти домой. А он просто ушёл на свой совет, как будто тот Ло — не его проблема. Блин сестра была права, ну не могу я просто так оставить человека, которому по виду нужна помощь. — Ладно, я поел, — бросил он и вышел из столовой. Настроение упало окончательно. Теперь ещё и это чувство вины. И ведь знал же, что ему плохо, а ничего не сделал. Только смотрел, как он засыпает, и ушёл. Остаток дня прошёл как в тумане. Джон отсидел свою последнюю пару, но мыслями был где-то очень далеко. Всё прокручивал утреннюю картину тот придурок конченный на последнем ряду, его взгляды украдкой, а потом — спящая фигура, так и оставшаяся в аудитории. После окончания учебного дня он вышел на крыльцо раскрыл зонт и направился в сторону дома. Дождь лил как из ведра ну просто настоящий ливень. Подходя все ближе к месту назначения он замер от увиденной перед ним картины. У фонарного столба, вцепившись в него обеими руками, Уильямс Дейвисон. Весь мокрый насквозь, бледный, с трясущимися плечами. Стоял и, кажется, даже не пытался идти дальше. — Дейвисон? — Джон рванул к нему, забыв про лужи. — Ты чего здесь? — Ты чего тут стоишь? — спрашивает. — Решил подружиться с уличным фонарём? Ты зелёный весь. Даже синеватый где-то. Эй, давай помогу? Тянет руку, но Ло отшатывается, как от огня. — Отвали, — сипит он. — Иди своей дорогой, Харрис. Не порть мне этот прекрасный вид своим присутствием. Джон оглядывает серую пелену дождя. Прекрасный вид? Он бредит. — Ты бредишь уже? Это называется «прекрасный вид»? Или температура мозги растопила? — А тебе какое дело? — В глазах Ло вспыхивает бешенство. — Ты, который неделю назад называл меня ничтожеством и бездарем, теперь решил в ангела-хранителя поиграть? Решил, что я без твоей великой помощи пропаду? Так вот, хуй тебе, Харрис! Не нужна мне твоя лицемерная жалость! Джона пробивает злость. Лицемерная жалость? Да он, блин, реально волнуется, а тот… — Лицемерную жалость? — говорит ледяным тоном. — Ты вообще себя со стороны видел? Ты еле стоишь, трясёшься, как осиновый лист, и при этом орёшь на единственного человека, который предложил помощь! Знаешь, в чём твоя проблема, Дейвисон? Ты слишком гордый, чтобы признать, что ты не всесилен. Что ты можешь болеть, можешь ошибаться, можешь просто сдохнуть под забором, потому что для тебя важнее сохранить лицо перед врагом! — Враг? — Ло горько усмехается. — Ты для меня даже не враг, Харрис. Ты просто пустое место, которое случайно оказалось рядом. Мне от тебя ничего не нужно — ни помощи, ни советов, ни твоего высокомерного сочувствия. Ты живёшь в своём идеальном мире, где у всех всё получается, где все вовремя сдают работы и не болеют. А в реальном мире, знаешь, бывает хреново! И я как-нибудь сам разберусь, без тебя! — Сам разберёшься? — Джон делает шаг ближе. Они стоят почти вплотную. — Ты сейчас разбираешься так, что через пять минут рухнешь в эту лужу, и тебя увезут на скорой с температурой под сорок и воспалением лёгких. И кто тогда будет разбираться? Твои друзья? Которые даже не знают, что ты болеешь, потому что ты им не говоришь? Или ты надеешься на чудо? — Заткнись! — рявкает Ло и тут же сгибается в приступе кашля. Джон молчит. Стоит и смотрит, как тот кашляет, держась за столб. Внутри всё переворачивается. Ну почему? Почему он такой дурак? Когда кашель стихает, говорит тихо. — Ты даже не представляешь, Дейвисон, как мне плевать на твою гордость. Мне вообще плевать, что ты обо мне думаешь. Я вижу человека, которому плохо, и предлагаю помощь. А ты орёшь, как будто я предлагаю тебе продать душу. — Пауза. — Знаешь, что я думаю? Ты просто боишься. Боишься, что, если примешь помощь от меня, твой образ «кругом одни враги» рухнет. Что придётся признать: мы не такие уж разные. — Мы разные, — выдыхает Ло, поднимая на него мутные глаза. — Ты — лицемерный эгоист, который притворяется, что ему не всё равно. А я — тот, кто хотя бы не строит из себя святого. Джон смотрит на него долго. Потом убирает руку, которую так и не протянул. — Как хочешь, — говорит коротко. — Лечись сам, если такой гордый. Сдохнешь — будешь самым принципиальным трупом на нашем кладбище. Разворачивается и быстро уходит. Зонт качается в такт шагам, подошвы шлёпают по лужам. Он не оглядывается. Не хочет видеть, как тот там стоит. Не хочет чувствовать эту дурацкую вину. Идёт и думает «А если он реально свалится? Если с ним что-то случится? Он же потом себе не простит». Саша бы сказала: «Ты мудак, Джон. Надо было помочь». Марк бы сказал: «Бро, ты чё?». А он ушёл. Потому что тот сам не захотел. Потому что послал его. Но внутри всё равно гадко. Достаёт телефон. Саша прислала фото: они с Марком уже дома, пьют чай, Марк показывает язык. Джон улыбается через силу. Набирает.

Джон (18:45): Вы как?

Мелочь любимая (18:46): Норм. А ты?

Джон (18:47): Норм. Встретил того парня. Он больной, под дождём стоит, послал меня.

Мелочь любимая (18:48): Оу. Ты предложил помочь?

Джон (18:48): Да. Он послал.

Мелочь любимая (18:49): Может, он просто не умеет принимать помощь. Не бери в голову.

Джон (18:50): Не беру. Иду домой.

Но он берёт. Он берёт в голову. Идёт и думает о нём. О том, как он стоял, вцепившись в столб. О том, как кашлял. О том, как зло смотрел. Дождь хлещет. Я поднимаю зонт выше и ускоряю шаг. Надеюсь, он дойдёт. Надеюсь, не сдохнет. Но если сдохнет — я себе этого не прощу. Вечер опустился на город липкой, душной мглой. В квартире горел тёплый свет, но даже он не мог разогнать тени, что, казалось, сгущались по углам. Саша выглядела уставшей после процедур — под глазами залегли синеватые тени, а кожа казалась почти прозрачной. Но она держалась, даже улыбалась, и от этого у Джона щемило сердце. Марк ворвался в квартиру к Джону с шумом, как огромный ураган, притащив множество коробок с настольными играми. Он с грохотом водрузил её на стол и начал выгружать коробки с таким видом, будто доставал сокровища из сундука пиратов. — Так-с, мои любимые брат и сестра! — провозгласил он, потрясая коробкой с «Экивоками». — Сегодня будет священная битва! Я неделю копил энергию, питался одними дошираками, чтобы вас обоих уделать! Готовьтесь плакать и подтирать свои сопли мелюзга! — Бестолочь красная, ты неделю копил энергию только для того, чтобы проиграть с разгромным счётом, как в прошлый раз? — Саша улыбнулась, но вышла какой-то скомканной, так и еще в моменте она поплотнее закуталась в плед, хотя в комнате было тепло. — Я вообще сегодня выиграю у вас двоих. Это даже не обсуждается. У меня гандикап, я самая больная, значит, мне можно жульничать. — О, это мы ещё посмотрим, — Харрис усмехнулся, расставляя на столе чашки с дымящимся чаем. — Ты просто проиграешь и заранее оправдания готовишь, хотя зная тебя... — А вот и нет! — Саша на столько резко сказал, что тут же закашляла — сухо, надрывно, натужно. Кашель продлился секунд пять, но Джону показалось, что целую вечность. — Я на чистом мастерстве, и без этих ваших поддавков. Марк, скажи ему, что я чемпионка! — Я? Сами разбирайтесь. А я пока что себе карты подтасую, — Его руки мастерки перемешивали карты, всякими различными способами. — Я сегодня просто пришёл за победой. Сашка, ты со мной в команде или как? Предлагаю создать альянс хитрости и коварства! — С тобой?! Не я сама себе команда, — гордо заявила девчушка, откашлявшись. Она провела ладонью по лбу — он блестел от пота. — Братик, дай-ка телефон, я сейчас статистику найду, кто в прошлый раз был последним. У меня все фотографии сохранились! — Давай сначала сыграем, а потом будем вспоминать прошлую игру, — Джон протянул ей чай, чтоб та согрелась. — Пей давай. С мёдом. И давайте уже наконец начнем, а то только языками молоть и можете. — Ой, кто бы говорил, — фыркнула сестра, но чай все же взяла. — Слушай, а может, ты мне ещё и градусник поставишь? И пижамку погладишь? — Если надо будет и это сделаю. — Ответил Харрис тихо, но она уже не слушала, переключив свое внимание на Мрк'грш'тракла́ра. Марк тем временем разложил поле и вновь тасовал карточки с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба человечества. Он постоянно дурачился, показывая задания, кривлялся, строил рожи, изображал животных так, что Саша падала от смеха. Но Джон заметил, что сегодня она смеётся как-то иначе — будто через силу, будто смех выдавливается, а глаза остаются серьёзными и какими-то… замученными. — Твоя карточка, бестолочь красная, — Саша прочитала задание и захихикала, но в конце хихиканья снова проскочили хриплые нотки. — Изобразить «утконоса в период линьки». Давай, я хочу это видеть! Предупреждаю, если будет не смешно — ты мне должен шоколадку! — Легко! — Мрк'грш'тракла́р вскочил, натянул плед на голову, оставив только дырку для лица, и начал ползать по полу, издавая странные звуки и периодически сбрасывая с себя плед, изображая «линьку». Младщая Харрис хохотала, но Старший Харрис слышал, как в этом хохоте появляются всё более отчётливые хрипы. — Ой, не могу, — выдохнула она, хватаясь за живот, но на самом деле схватилась чуть выше. — Братик, сними это на видео! Это же золото! Мы потом будем шантажировать его на выпускном! — Не сниму, — Джон улыбался, глядя на них, но внутри у него уже зарождался холодок. — Еще мне не хватало вот этим засорять свою прекрасную галерею. — Вот тебе и друг блин — Марк выполз из-под пледа, раскрасневшийся и довольный, но тоже бросил быстрый взгляд на Сашу. — Ладно, Коштанчик, твоя очередь. Держи карточку. Девушка взяла карточку, прочитала и загадочно улыбнулась. Губы у неё были сухие, потрескавшиеся, и она облизнула их кончиком языка. — Ну, смотрите, мальчики. Изобразить «пылесос, который наелся носков и теперь у него икота». Двое парней переглянулись между собой, пытаясь понять правильно ли они расслышали. — Это как? — спросил Марк. — А вот так! — Саша встала, поправила плед на плечах и начала ходить по комнате, издавая громкое «Вжу-у-у-у». Потом резко остановилась, схватилась за горло и начала икать, продолжая при этом слабо «вжукать». Выглядело это настолько нелепо, что Джон, который обычно держал лицо, засмеялся в голос. Но смех вышел нервным, натянутым, как струна. — Сдаюсь! — выдохнул он. — Это гениально. Откуда ты такая талантливая? — Ну как откуда, это же все гены, — скромно пожала плечами Саша. — Ладно, теперь ты, Джони. Держи. Харрис взял карточку, прочитал задание и скорчил рожу. — «Робот-пылесос, который влюбился в тапок и пытается за ним ухаживать». Серьёзно? Авторы вообще адекватные? — Ага! — Саша хлопала в ладоши. — Давай, давай, мы ждём! Марк, приготовься ржать. Это будет эпично, это будет золотой момент этого года! — Я всегда готов, — Марк достал телефон. — Я всё сниму, со всеми деталями и действиями, это надменного самолюба, эгоиста и номер один этого университета. Это какой момент будет для истории. Ну и конечно же для шантажа. Джон вздохнул, встал и начал изображать. Он двигался по комнате с каменным лицом, издавая механические звуки, потом «заметил» тапок Мрк'грш'тракла́ра, замер, и начал “подъезжать” к нему с неловкими, застенчивыми движениями, пытаясь «пригласить на танец». Те двое ржали так, что соседи, наверное, проснулись и начали стучать по батареям. — Всё, всё, я сдаюсь! — Марк утирал слёзы. — Джон, у тебя талант. Бросай универ, иди в театр. Будешь играть роботов-неудачников. — Обойдутся, — фыркнул Джон, но на душе было тепло. Ради такого смеха сестры можно и посмешищем побыть. Только бы она искренне смеялась... Они играли ещё около часа. Саша выигрывала, к её полному восторгу, она подкалывала брата при каждом удобном случае. Марк строил ей рожи, и в него сразу же летела подушка. Всё было почти идеально. Почти. «Почему „почти"? — подумал Джон. — Всё же хорошо. Она смеётся, все хорошо...» Но где-то в глубине сознания скреблись противные мыли «Что слишком все хорошо. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком похоже на прощание». — Ладно, я на кухню, — сказала Саша, резко вставая. Она пошатнулась, а Джон заметил, как она оперлась рукой о Ф — Я? — Марк сделал невинное лицо. — Никогда в жизни. Я честнейший человек здесь за столом! — Ты, так еще врёшь и не краснеешь, — Саша засмеялась и пошла в сторону коридора. Шла она медленнее обычного, чуть шаркая тапками, а Харрис проводил её взглядом, отметив про себя, что плед она так и не сняла с плеч, хотя в квартире было душно. Младшая Харрис скрылась за поворотом коридора. Джон перевёл внимание на Мрк'грш'тракла́ра, который уже рылся в коробке в поисках следующей игры. — Слушай, может, в «Манчкина» зарубимся? — предложил Марк. — Давно мы не играли, я соскучился по твоему лицу, когда я тебя выигрываю. У меня новая тактика, я её в интернете вычитал, готовься проигрывать! — Ха-х. Мечтай, — фыркнул Джон. — В прошлый раз ты проиграл с разницей в десять очков. И это не тактика была, а чистое везение. — Это была тактическая хитрость, — важно заявил оппонент. — Я давал тебе фору, чтобы потом было интереснее. Я же добрый в отличие от тебя! — Ага, конечно. Добрый ты, как удав. Прошло минуты две. Потом три. Джон прислушался — Со стороны кухни было довольно тихо. Подозрительно тихо. Не слышно ни шагов, ни шума воды, вообще ничего. — Саш? — крикнул он в сторону коридора. — Ты там как, живая? Тишина. У Джона внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Он замер, вглядываясь в тёмный проём коридора. — Саша? — повторил он громче. Снова тишина. Только мерное тиканье часов на стене. — Джон? — Марк перестал улыбаться, увидев его лицо. — Что такое? Что-то не так? — Я не знаю, — Джон вскочил, опрокинув стул, и бросился в коридор. Марк рванул за ним, налетев на угол стола и даже не вскрикнув от боли. Завернув за стенку перед ними, открылась такая картина девушка лежала на полу около двери возле туалета. Бледная — страшно бледная, с синеватыми, почти фиолетовыми губами. Без сознания. — Эй! — Джон сел рядом на колени, схватил её за плечи и начал стрясти. — Сестренка, Сашенька, очнись! Эй, милая, пожалуйста, вставай! Она не реагировала. Никак. Глаза закрыты, ресницы не дрожат, губы не шевелятся, грудь ели как вздымается. Джон трясущимися руками прикоснулся к её щеке — холодная, как воск. — Блять! — заорал он, не узнавая собственный голос. — Марк, твою мать, звони в скорую! Быстро! Живо! Марк трясущимися пальцами тыкал в экран телефона. Тыкал мимо — раз, другой, третий. Пальцы не слушались, скользили по стеклу, как по маслу. — Я... я... я не... — бормотал он, и зубы его выбивали мелкую дробь. — Не могу... блять, не могу попасть, Джон, я не... — Дай сюда! — Джон выхватил телефон у него из рук, едва не выронив, набрав нужный номер и прижал трубку к уху. Гудок. Ещё один. Ещё. — Скорая помощь, слушаю вас, — раздался спокойный женский голос. — Девушка, слушайте меня внимательно! — Джон заговорил быстро, чётко, чеканя каждое слово, хотя внутри всё дрожало и рвалось на части. — Проспект Сердца мира, дом семнадцать, квартира сорок пять. Подъезд второй, домофон сорок пять, код не нужен, мы откроем. Пациент — девушка, восемнадцать лет, без сознания около пяти минут. Диагноз глиобластома головного мозга, четвёртая степень. Химиотерапия начата неделю назад. Внезапная потеря сознания. Дыхание есть, пульс слабый, нитевидный. Губы синюшные, кожа бледная, холодная. Приезжайте срочно, реанимация нужна, счёт идёт на минуты! Диспетчер на том конце что-то быстро застучала по клавиатуре. — Вызов принят, бригада выезжает. Не отключайтесь, оставайтесь на линии. Что вы делаете? — Лежит на полу, я рядом, — голос Джона дрогнул, но он взял себя в руки. — Держу за руку. Голову приподнял, повернул набок. Ничего больше не делаю, боюсь навредить. — Правильно. Ждите. Бригада уже в пути. Слышите сирену? Джон прислушался. Где-то далеко, в ночной тишине, действительно завывала сирена. Приближалась. — Слышу. Слышу, — выдохнул он. — Спасибо. — Держитесь. Врачи будут через две-три минуты. Связь отключилась. Джон отбросил телефон в сторону и снова схватил Сашу за руку, вглядываясь в её бледное, застывшее лицо. — Сейчас, маленькая, — шептал он, не замечая мелкие дорожки слез. — Сейчас приедут. Ты слышишь сирену? Это за тобой. Только держись. Пожалуйста, держись. Марк сидел рядом на коленях, трясясь крупной дрожью, и смотрел на Джона с ужасом и благоговением. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только бессвязные хрипы и всхлипы. Он закрыл лицо руками и замер, боясь пошевелиться. Сирена взвыла под окнами. Уже через несколько минут фельдшеры были на месте. — Что случилось? — врач — женщина лет сорока с усталыми глазами и быстрыми, точными движениями — уже щупала пульс, проверяла зрачки, замеряла давление. — Давно без сознания? — Минут десять может, пятнадцать, — Джон старался говорить чётко, но голос срывался, прыгал. — У неё рак. Глиобластома четвёртой степени. Химиотерапия начата неделю назад. Сегодня днём чувствовала себя нормально, мы играли, смеялись... А потом пошла на кухню и не вернулась. Врач и медсестра переглянулись. Этот взгляд Джон запомнит на всю жизнь. В нём было всё понимание, сожаление и приговор. — Давление упало критически, — бросила медсестра, накладывая жгут на руку Саши. — Пульс слабый, еле прощупывается. Надо в реанимацию, срочно. Возможно, интоксикация на фоне химии, возможно, отёк мозга. В машине начнём стабилизацию. Девушку быстро, но бережно погрузили на носилки, накрыли кислородной маской. Она так и не пришла в себя. Даже не пошевелилась, когда её поднимали и перекладывали. — Кто поедет? — спросил врач, уже направляясь к двери. — Только один. Место только для одного. — Я, — Джон шагнул вперёд, даже не взглянув на Марка. — Марк, ты запри дверь и приезжай следом. На машине. Или на такси. Просто приезжай. — Я приеду, — Марк кивнул, шмыгая носом и вытирая слёзы рукавом. — Джон, держись. С ней всё будет хорошо. Обязательно будет хорошо. Харрис так и не ответил. Он уже втискивался в машину скорой, в уголок у носилок, сжимая холодную ладонь сестры в своих руках. Двери захлопнулись, сирена взвыла, и машина рванула с места. В машине было тесно и шумно. Визжала сирена, гудел мотор, пикали приборы. Врачи что-то делали, ставили капельницу, меряли давление, делали уколы, говорили между собой на своём профессиональном языке, в который Джон даже не вслушивался. Он смотрел только на Сашу. На её бледное, восковое лицо, на синеву под глазами, на то, как слабо, едва заметно вздымается грудь. — Держись, прошу, — шептал он, и крепко сжимал ее руку. — Я здесь. Я никуда не уйду. Слышишь? Ты только держись. В приёмном покое больницы было шумно и суетливо. Пахло хлоркой, лекарствами, чужими болезнями и человеческим отчаянием. Этот запах въедался в кожу, оседал горечью на языке, заполнял лёгкие. Сашу мгновенно поглотили белые двери реанимации с табличкой «Вход воспрещён», а Джона выплюнули в коридор — заполнять бумаги. Ручка в пальцах ходила ходуном. Строчки прыгали перед глазами, расплывались в мутные пятна. Фамилию Саши — Харрис,— он переписывал три раза. Каждый раз ошибался в буквах, которые знал с детства, с той счастливой жизни, которая закончилась сегодня вечером на полу в коридоре. В голове была странная тишина. Оглушительная, вакуумная, в которой билась только одна мысль, пульсировала где-то в виске, как набат: «Лишь бы жила. Лишь бы жила. Лишь бы жила. Пожалуйста, лишь бы жила». Время потеряло форму и смысл. Может, прошло десять минут, а может, десять часов. Из реанимации выходили и заходили люди в зелёных костюмах и масках, говорили на своём птичьем языке, бросали равнодушные фразы про «стабилизацию», «наблюдение» и «сделаем всё возможное». Джон кивал, как заводной болванчик. Слова долетали до него сквозь толстый слой ваты, которой был обложен мозг. Марк приехал через час. Влетел в приёмный покой, красный, запыхавшийся, с дикими глазами и пластиковым стаканчиком кофе в трясущейся руке. — Твою мать, там парковаться негде, я машину бросил на тротуаре, пусть эвакуируют, плевать, — выпалил он, плюхаясь рядом на продавленный, продавленный сотнями задниц стул. — Держи. Кофе. Горячий. Пей. Джон даже не взглянул на стакан. Он сидел, ввинтившись невидящим взглядом в стену напротив, и сжимал в руке телефон так, что костяшки пальцев побелели до синевы. — Что говорят? — тихо спросил Марк, боясь ответа. — Стабилизировали, — голос Харриса звучал чуждо, будто принадлежал не ему, а какому-то другому человеку, старому и уставшему. — Кризис миновал. Но… дальше будет видно. Сказали, тяжёлая интоксикация. И сердце могло не выдержать. И отёк мозга. Много всего. Сказали, будут делать всё возможное. — Это же хорошо? — Марк подался вперёд, ловя его взгляд, пытаясь найти в нём хоть искру надежды, хоть лучик света. — Слышишь? Стабилизировали — значит, вытянут! Врачи же не боги, но они стараются! Вытянут, должны! Джон промолчал. Он просто смотрел на дверь с красным крестом и табличкой «Реанимация. Вход воспрещён». В коридоре было шумно и тоскливо. Плакал ребёнок, заливаясь тоненьким голоском, где-то монотонно гудел аппарат ИВЛ, шаркали тапки проходящих мимо пациентов в казённых пижамах. Кто-то громко разговаривал по телефону, кто-то стонал, кто-то просто сидел и молчал, уставившись в одну точку. Жизнь больницы текла своим чередом, огромная, безразличная, равнодушная, перемалывающая человеческие судьбы, как жернова мелят зерно. — Ты родителям звонил? — вопрос Марка прозвучал тихо, но врезался в тишину между ними, как нож в масло. Джон вздрогнул. Дёрнулся уголок рта. — Нет. — Джон… — Марк осторожно положил ладонь ему на плечо. — Надо. Они должны знать. Они имеют право знать, что с их дочерью. И тебе… тебе самому нужна поддержка. Ты же не справишься один. — Я справлюсь. Я всегда справлялся. — Ты посмотри на себя! — Марк не выдержал, зашипел, но тихо, чтобы не привлекать внимание санитаров. — Ты белый, как эта стена! У тебя руки трясутся! Ты сам сейчас сознание потеряешь, и я буду тут с двумя проблемами и этим кофе, который остыл! Звони лучше сейчас, пока не поздно, пока совсем крыша не поехала! Джон молчал. Смотрел на дверь реанимации. Он откладывал этот звонок уже неделю. С того самого дня, как Саше поставили этот страшный диагноз — глиобластома, четвёртая стадия, агрессивная форма, шансов мало. Родители были далеко, в другом городе, у них там была своя, правильная и важная жизнь. Мать — вечно в командировках, вечно на важных встречах, вечно занятая спасением мира. Отец… да, по сути, они и не особо были в его жизни последние лет пять или больше. Джон привык решать всё сам. Свои проблемы, Сашины проблемы, бытовые вопросы, деньги — всё сам. Это был уже не просто принцип, а вопрос выживания. Но сейчас его принципы валялись на холодном кафеле реанимации. — Ты прав, — выдохнул он так, будто признал собственное полное поражение. Будто сдался. Пальцы дрожали, когда он доставал телефон. Нашёл в контактах «Мать». Долго смотрел на экран, на фотографию, где она улыбалась на каком-то корпоративе. Нажал. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, перекрывая кислород. — Алло? — раздражённый, сонный, недовольный голос. Такой знакомый и одновременно абсолютно чужой. — Джон? Ты знаешь, сколько времени? Что случилось? У меня завтра важная встреча, мне рано вставать. Он глянул на часы. Полвторого ночи. — Мам, — голос предательски дрогнул, сорвался на хрип. Он сглотнул, сжал переносицу свободной рукой, пытаясь удержать контроль над собой. — Это мы с Сашей... Мы в больнице… — Что? — в голосе матери что-то щёлкнуло, изменилось, но это была не та паника, которую ждёшь от родителя, узнавшего, что его ребёнок в реанимации. Это было раздражение. Обычное, бытовое раздражение. — Что значит в больнице? Опять? Опять ты довёл её до ручки со своей безалаберностью и дурацкими компаниями? Что на этот раз? Сломала что-то? Перепила? Попала в дурацкую историю? Джон замер. Холодок пробежал по спине, превращаясь в ледяную реку. — Нет. Всё совсем не так, — слова давались с трудом, в горле стоял ком. — У неё рак. Опухоль мозга. Злокачественная. Мы уже неделю в больнице, я хотел сам справиться, но сегодня ей стало плохо, она без сознания, она в реанимации и... — Так и сколько вам надо денег?! — перебили его на полуслове. Голос матери приобрёл привычные деловые нотки, стальные и режущие, как скальпель. — Я скину на карту, только отстаньте и не дёргайте меня по ночам. У меня завтра важная встреча с инвесторами, я не могу срываться из-за ваших… выкрутасов. Сама, небось, опять где-то простудилась на тусовке? Или не доела что-то? Вечно вы что-то придумываете чтоб привлечь внимамие. Джон зажмурился. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Он сжимал телефон так, что пластик, казалось, вот-вот треснет. — Мам, — выдохнул он, чувствуя, как внутри что-то обрывается, рвётся с кровавым хрустом. — Она в реанимации, без сознания уже больше часа. У неё губы синие были. Она… — слова застревали в горле, царапались, как битое стекло. — Она может умереть. Ты понимаешь? Твоя дочь может умереть сегодня ночью. — Не драматизируй, Джон, — в голосе матери звякнуло стальное раздражение. — Вечно ты из мухи слона раздуваешь, вечно ты истерики устраиваешь. Врачи сейчас всё сделают, на то они и врачи. Деньги я пришлю завтра утром. Всё, давай, я спать. Сами разберётесь, вы уже взрослые. — Мам, подожди! Не клади трубку, мам! Пожалуйста! Короткие гудки. Он смотрел на потухший экран. Смотрел долго, невидящим взглядом, в котором не осталось ни надежды, ни боли, только пустота. Потом медленно, как старик, опустил руку с телефоном на колено. Марк сидел рядом, бледный, с расширенными от ужаса глазами, и смотрел на него с таким выражением, будто это не Саша сейчас в реанимации, а Джон только что умер у него на глазах. Будто из Джона вынули душу. — Друг… — прошептал Марк, и в голосе его были слёзы. — Дружище… Как она может так? Джон не ответил. Он просто сидел и смотрел на белую стену больничного коридора. Внутри него что-то окончательно оборвалось. Что-то очень важное, последнее, что ещё держало его на этом свете. Та самая ниточка, которая связывала его с детством, с домом, с иллюзией, что он кому-то нужен, что у него есть семья, что есть кто-то, кроме Саши. Теперь её не было. Осталась только пустота. Гулкая, звенящая, бесконечная пустота. И дверь с красным крестом, за которой лежала его младшая сестра. Единственный человек, который у него остался в этом мире. Единственный, кого он любил по-настоящему. И он понял, что если она не выживет, то за этой дверью останется не только она. Там останется и он сам. Всё, что было в нём живого. … Утро встретило их промозглой серостью. Небо нависало низко, давило свинцовой тяжестью, и даже начинающийся рассвет не приносил облегчения — только вытягивал из теней очертания машин, больничных корпусов, одиноких фонарей, всё ещё горящих тусклым желтым светом. Джон стоял на парковке у служебного входа, прислонившись спиной к капоту старой марковской «Тойоты». Куртка нараспашку, хотя утро было холодным. В зубах — электронка, которую он уже час просто тупо сосал, даже не затягиваясь. Пальцы дрожали, и он ненавидел себя за эту дрожь. Марк сидел на корточках рядом, опираясь спиной о колесо, и тупо смотрел в асфальт. Он смолил обычную сигарету, хотя бросил полгода назад. В пачке оставалось три штуки — хватит ненадолго. — Водки бы сейчас, — глухо сказал Марк, не поднимая головы. — Дааа… Только вот водка не поможет. — Джон выдохнул пар от электронки в серое небо. — Ничего не поможет. — Знаю. Но легче было бы. Джон ничего не ответил. Он смотрел на окна реанимации — они выходили как раз на эту сторону. Третий этаж, крайнее окно. Там, за этим стеклом, лежала Саша. Под капельницами, под аппаратами, под равнодушным писком приборов. Живая. Пока живая. Он вынул электронку изо рта, покрутил в пальцах и сунул в карман. Вкус надоел, да и вообще всё надоело. — Слышь, Марк, — голос сел, пришлось откашляться. — Дай сигарету. Марк поднял на него удивлённые глаза: — Ты же вообще не куришь обычные. — Дай, говорю. Марк молча протянул пачку. Джон вытащил одну, долго крутил в пальцах, разглядывая фильтр. Потом сунул в рот и прикурил, от зажигалки которую дал друг. Противная. Довольно не из дешевых, крепкая с привкусом явно какой-то химии. Джон закашлялся с первой же затяжки, но не выбросил. Сделал ещё одну. Затем еще. — Гадость редкостная, — прохрипел он. — Ага, — кивнул Марк. — Я потому и бросил. А дешевые еще хуже, жалко деньги на ветер тратить, это можно сказать что ту дрянь курить это себя не уважать. — А сейчас? — А сейчас мне похуй на все обсолютно. Джон криво усмехнулся. В кармане завибрировал телефон. Он даже не сразу отреагировал, слишком глубоко ушёл в свои мысли. Вибрация повторилась. Потом ещё раз. — Харрис твою мать… — Марк поднял голову. — Выключи этот телефон. Джон вытащил руку из кармана свое с устройством, глянул на экран. Замер. Отец. — Ебануться просто, — выдохнул он. — Что на этот раз? — Отец. Мрк'грш'тракла́р присвистнул и поднялся с корточек, отряхивая джинсы. Он знал достаточно, чтобы понимать, что именно этот звонок ничего хорошего собой не принесёт. Харрис колебался секунду, другую, третью. Телефон всё вибрировал в руке, настойчиво, требовательно. Хотелось сбросить, не отвечать. Хотелось просто не слышать этот голос, который за пять с лишним лет ни разу не поинтересовался, как у него дела. Но привычка подчиняться сработала раньше, чем он успел подумать. Он нажал зелёную кнопку. — Да. — Доброе утро! — голос отца звучал бодро, даже слишком бодро для семи утра. Деловито, как всегда. — Не разбудил? — Нет. — Джон сжал зубы. — Я не сплю. Я вообще не спал сегодня. — Ну и правильно, молодой организм, выспишься ещё, — отец даже не спросил почему. — Слушай, у меня к тебе важный разговор. Я понимаю, что рано, но дело не терпит. Ты можешь говорить? Джон переглянулся с Марком. Тот смотрел на него с таким выражением, будто уже знал, чем это кончится. — Могу, — голос сел, пришлось откашляться. — Пап, я тоже хотел поговорить. У нас тут с Сашей... — Да подожди ты со своей сестрой, — перебил отец. — У меня действительно важные новости. Ты только послушай. Харрис замер. В груди начало закипать что-то горячее, тяжёлое. — Пап, мелкая вообще-то в больнице. В реанимации. С ночи. У неё... — Да-да, я тебя услышал, — в голосе отца прорезались стальные нотки, которые так хорошо запомнились с детства. — Но сейчас не до этого. С Сашей разберётесь, врачи там, наверное, уже всё делают. А у меня для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться. —... — Помнишь Молли Палмер? Дочка Палмеров, из той самой семьи, у них сеть отелей по всему побережью? — отец говорил быстро, деловито, как на совещании. — Так вот, я с её отцом на прошлой неделе встретился, мы всё обсудили. Отличная девушка, образованная, из приличной семьи. Им нужен надёжный зять, нам нужны связи. Я считаю идеальная для тебя пара. Джон слушал и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не так, как ночью, когда он нашёл Сашу на полу. По-другому. Будто его самого стирают, вычёркивают, превращают в функцию или вообще в производную. — Ты меня слышишь? — отец явно ждал реакции. — Через месяц у Палмеров приём, вы там познакомитесь поближе, пообщаетесь. Если всё сложится, то через полгода помолвка, через год свадьба. Я уже всё обсудил с твоей матерью, она тоже... — Отец! — голос Джона сорвался на хрип. Он сжимал телефон так, что костяшки побелели. — Вы меня не услышали, я повторюсь. Саша в реанимации. Она умирает, ты понимаешь? Твоя дочь. Моя сестра. Единственный человек, который мне дорог. Она умирает, а ты мне про какую-то Молли рассказываешь?! — Не драматизируй, Джон, — отец вздохнул, как вздыхают на нашкодившего ребёнка. — В больницах все лежат, для того они и существуют. Врачи выходят, не выходят — это их работа. А семья — это серьёзно. Ты уже взрослый, пора думать о будущем, о продолжении рода, о связях. Мы с твоей матерью решили, что Молли отличный вариант. Ты только посмотри на неё, симпатичная, воспитанная... — Да плевать мне на неё! — заорал Джон так, что Марк отшатнулся. — Ты слышишь меня?! Плевать! У меня сестра при смерти, а ты мне невесту подбираешь, как будто я скот на скотобойне! — Не смей повышать на меня голос молодой человек! — голос отца тоже стал жёстче, холоднее. — Я твой отец, и я лучше знаю, что для тебя хорошо. С Сашей разберутся врачи, если ей суждено — выживет, если нет — что ж, божья воля. Но твоя жизнь продолжается. И ты будешь делать то, что нужно для семьи. Ты меня понял? — Для семьи? — Джон рассмеялся, и смех этот был истеричным и надрывным. — Для какой семьи, а? Для той, где мать трубку бросает, когда я говорю, что её дочь в реанимации? Для той, где отец за пять лет ни разу не позвонил просто так? Для той, где мы с сестрой никому не нужны, пока не понадобилось кого-то выгодно женить?! — Джон, успокойся. Ты не в себе, я понимаю. Нервы, больница, всё это... — отец говорил спокойно, и это спокойствие было хуже любой истерики. — Поспи, приди в себя. А через месяц чтобы был на приёме у Палмеров. Это не обсуждается. Вопрос закрыт. — Да пошёл ты! — заорал Джон в трубку. — Пошёл ты со своей Молли, со своими планами, со своей грёбаной семьёй! Слышишь?! Пошёл ты нахуй! Он отнял телефон от уха и, не глядя, со всей силы швырнул его об асфальт. Телефон ударился, подскочил, разлетелся на куски. Экран рассыпался стеклянной крошкой, задняя крышка отлетела в сторону, батарея покатилась под машину. — Твою мать! — Джон ударил ногой по колесу машины, потом просто сел — Твою мать за что, какого хуя! Он орал матом, не стесняясь, не думая о том, что его могут услышать в больнице, что на парковке уже появились первые люди. Он орал так, как будто из него вырывалось всё, что копилось годами боль, обида, отчаяние, злость на весь мир, на родителей, на себя, на эту чёртову жизнь, которая забрала у него всё, кроме умирающей сестры. — Суки! — заорал он, запрокинув голову к серому небу. — Какие же вы суки! Как вы можете?! Как вы можете?! Марк стоял в двух шагах, не решаясь подойти. Глаза у него были круглые, как у совы. Он смотрел на друга, на осколки телефона, на разбитую жизнь, которая только что разлетелась вдребезги, как этот экран. — Охренеть, — выдохнул он наконец. — Харрис... Ты как? Джон тяжело дышал, опершись руками о коленки. Плечи его тряслись. Он не плакал — слёз уже не осталось. Внутри была только выжженная пустота. — Как? — переспросил он, не оборачиваясь. — Как? А хрен его знает, Марк. Хрен его знает. Он выпрямился, посмотрел на свои пустые руки. Потом перевёл взгляд на осколки телефона. Там, в этих осколках, осталась последняя ниточка, связывавшая его с миром. Теперь и её не было. Он поднял глаза на окно реанимации. Третий этаж, крайнее окно. Там его горячо любимая сестра. И там же — всё, что у него осталось. — Пошли, — сказал он глухо. — Надо вернуться. Вдруг что-то изменится. Мрк'грш'тракла́р кивнул, бросил последний взгляд на разбитый телефон и пошёл следом.

***

Утро воскресенья, когда Ло объявил о своём решении, началось с того, что Дилан, ещё не до конца проснувшийся, выполз из-под одеяла и уставился на друга мутными глазами. Взгляд его напоминал взгляд глубоководной рыбы, которую внезапно вытащили на свет, да ещё и треснули чем-то тяжёлым по голове. — Чё ты сказал? Я же не ослышался? — переспросил он, потянувшись и заодно почесывая взлохмаченную голову так, будто пытался найти там ответы на все вопросы мироздания. — Готовить? Ты? После того, как неделю только бульон хлебал и таблетки глотал? Слышь, Рич, просыпайся! У Ло температура поднялась снова! Он снова бредит! — Да что ты орешь?! — простонал Ричард, скидывая ногу с раскладушки и садясь. Он выглядел так, будто его переехал каток, а потом добрые люди собрали обратно, но пару деталей видимо потеряли. — Что случилось? Пожар? Война? Или апокалипсис? — Хуже! — Дилан ткнул пальцем в Ло. — Он говорит, что будет готовить сегодня! Для нас! У него точно мозги спеклись! Я тебе говорю… Дружище может, тебе ещё полежать надо? А мы пока скорую вызовем, на всякий случай. Скажем, у пациента кулинарный психоз. — Ди, иди сам полежи, — Лололошка уже натягивал спортивки, которые после болезни стали чуть великоваты и болтались на бёдрах, создавая ощущение, что он похудел на размер. — Я в полном порядке. Температуры нет, слабость почти прошла. И я хочу вас нормально отблагодарить. Вы же со мной как с маленьким носились. Поили, кормили, сказки на ночь читали, вот вам реально нечем заняться было. Кстати, кто мне «Колобка» вслух читал а? Признавайтесь, изверги, вы думали раз мне плохо то можно на домной издеваться?! Ричард, при этих словах резко сделал вид, что очень занят — принялся яростно чесать пятку, разглядывая её с таким интересом, будто там был нарисован план спасения мира. — Носились, это мягко сказано, — зевнул он, пытаясь скрыть смущение и одновременно уползти подальше от темы «Колобка». — Я за эту неделю узнал о тебе больше, чем за три года знакомства. Ты во сне такой... колоритный. То ругаешься, то истории рассказываешь, то Харриса посылаешь куда подальше, то требуешь, чтобы мы тебе «взрослые» сказки читали. Кстати, спасибо за шоу, было познавательно. Бесплатный театр одного актера. Если бы я записывал, мы бы уже миллионеры были на ютубе. Ло замер с футболкой в руках, так и не натянув её до конца. Голова просунулась в горловину, но руки застряли, и со стороны это выглядело так, будто футболка решила задушить своего хозяина. — В смысле, во сне? — настороженно спросил он, пытаясь одной рукой найти рукав, а другой отбиваясь от ткани. — Я что-то говорил? Что-то конкретное? Дилан и Ричард переглянулись между собой. Взгляд их друга был красноречивее любого допроса. Дилан, как опытный стратег, сообразил, что он быстрее придумает правдоподобную версию, чем сонный и не до конца проснувшийся Ричард. — Да ты ерунду всякую рассказывал. — Отмахнулся Дилан, старательно изображая безразличие и поправляя подушку. — Типа «Харрис — козёл» и «не трогайте мою подушку, она моя!». Ну и ещё про какого-то мужика в чёрном, который за тобой гонится. Короче, обычный бред больного человека. Ты ещё «Кока-колу» во сне просил и требовал, чтобы мы проверили, закрыта ли дверь. Ты главное не перенапрягайся, а то на второй круг возни с тобой я не подписываюсь. Я тебя лучше уж в больницу упеку — и то легче будет. Там медсёстры, уколы, режим... И кормят по расписанию, а не по первому требованию. — Во-во — добавил Рич, отводя взгляд и усиленно делая вид, что его внезапно заинтересовал рисунок обоев. — Мы даже не записывали, а надо было бы. Ладно, проехали. Ты про готовку серьёзно? Тогда я за. Хочу твою фирменную пиццу... нет, бургеры... Ой, так сложно выбрать! Может, всё сразу? У тебя же руки золотые, я прям не могу определиться, чего хочу больше. И вообще, после твоего супа-пюре, который ты в прошлый раз делал, я готов есть всё, что ты приготовишь. Даже если это будет жареные тараканы в томатном соусе. — Пффф вот придурки, — хмыкнул Ло, наконец справившись с футболкой, но внутри что-то неприятно кольнуло. Мужик в чёрном? Он помнил обрывки снов про родителей... Но не был уверен, что это были именно они. Ладно, потом разберётся. Сначала реализация его благодарности. — Ладно, подъём, сонные тетери. Одевайтесь, и идём на рынок. Скажу сразу приготовьтесь тащить сумки. Хоть сегодня и плачу, вы сегодня буде дополнительной рабочей силой. Возражения не принимаются, от слова совсем. — А кофе? — жалобно протянул Дилан, падая обратно на подушку. — Без кофе я не работник, я труп. — Лучше все то кофе ты бы нормально позавтракал вот четное слово — пробубнел Лололошка, пока одевал зипку. — Бутерброды уже на столе. Чайник горячий. Ну что вы так смотрите на меня вставате утыроки, пока я добрый! *** Через час, умытые, но всё ещё сонные, они уже топали на рынок. Дилан ныл, что в воскресенье надо спать до обеда, а не тащиться неизвестно куда. Ричард щурился на яркое, но ещё не жаркое мартовское солнце, как крот, и периодически зевал так, что, казалось, сейчас вывихнет челюсть. Воздух был свежий, с запахом талой земли и мокрого асфальта. Кое-где под ногами хлюпали лужи, в которых отражалось чистое голубое небо. А Дейвисон чувствовал себя полководцем, который ведет войско в бой, как говорится идем в продуктовые ряды отвоевывать самое свежее. — Так слущайте меня внимательно, план такой. — Ло достал из кармана мятую бумажку с довольно-таки понятным почерком. — Так-с начнём с пиццы нам нужна мука, дрожжи, оливковое масло, сыр моцарелла, пармезан, томаты в собственном соку, базилик и пепперони. Для бургеров фарш, лучше смешанный говядина со свининой. Потом булочки с кунжутом, обязательно свежие, салат айсберг, помидоры, лук, солёные огурцы, сыр чеддер, бекон. Потом фри ну это естественно картошка. Ну конечно же тартар для него нужно качественное мясо, желательно вырезка. Я как раз знаю одного владельца мясной лавки, дядьку Лиса, у него и купим. У него мясо ну просто песня. Дилан присвистнул, услышав список. — Ни хрена себе список. Ты уверен, что мы всё это дотащим? У нас же рук всего четыре, если не считать твои, которые после болезни ещё слабые и, теоретически, должны дрожать. — Мои руки в порядке не волнуйся, — Ло сжал кулак и демонстративно согнул руку в локте. — Я неделю только лежал и набирался сил, а не в шахте пахал. И, между прочим, напоминаю за всё это плачу я. Друзья снова переглянулись и на лице Дилана медленно, как солнце над горизонтом, расплылась довольная улыбка. — О, ну раз платишь ты, тогда я передумал ныть. Тащить сумки — это святое дело, особенно когда не из своего кармана. Готовься я разорю тебя! — Наглец… — беззлобно фыркнул Ло и зашагал к мясным рядам, лавируя между бабушкек и грузчиков с ящиками. Мясник, дядька с пышными рыжими усами, вечно испачканным фартуком и добрыми глазами, узнал Ло ещё издалека и расплылся в улыбке, отчего усы забавно зашевелились. — О, дружище! — заулыбался он, вытирая руки о фартук. — Давно не появлялся. Где ты был? Да еще и худой какой-то. Смотри, чтоб мартовским ветром не сдуло на другой конец города. — Болел, дядь Лис, — кивнул Дейвисон. — Но уже все порядке. Мне сегодня вашего лучшего мяса. На фарш для бургеров и на тартар, пожалуйста. И подскажи, у Матильды сегодня завоз овощей свежий был? — Для тебя всё самое свежее мой хороший. — Лис подмигнул и одобрительно кивнул, глядя на своего любимого клиента. — А вот тартар уважаю. Для настоящих ценителей, с характером. Сейчас я тебе вырезку дам ну вот просто пальчики оближешь. Свежайшая, час назад привезли. Пока Лололошка, как заправский сомелье, принюхивался к мясу и обсуждал с мясником степень мраморности, Дилан толкнул Ричарда локтем. — Смотри, — прошептал он. — У него тут всё схвачено. И мясник свой, и вон у того овощного продавщица ему рукой машет. Он что местная знаменитость? Или пока мы спим, он тайно закупается здесь? Что-то в этом есть не чистое но не могу понять что именно. — Соглашусь с тобой — хмыкнул Ричард, наблюдая, как Ло уверенно отбирает помидоры, поднося их к носу. — И как мы испустили что сам Уильямс Дейвисон Лололошка знатная шишка этого рынкы? Чрез время расплатившись со всем и набрав полные, неподъёмные сумки, они с трудом дотащили их до общаги. Дилан пыхтел, как паровоз, и каждые сто метров требовал привал. Ричард периодически останавливался, ставил пакеты на асфальт и тряс руками, будто отходил от тяжелой тренировки. И только Ло шёл бодро, почти в припрыжку, хотя сумки у него были тяжелее чем у друзей. *** — Ты как вообще это дотащил? Ты вообще человек? — простонал Дилан, когда они наконец вползли в свою комнату и рухнули кто на стул, кто на пол. — Ты же вообще-то болел! У тебя сил не должно быть от слова совсем! Ты что, тайно пил сыворотку на регенерацию или принимал стероиды? — А я не пил только одно кофе с утра, как некоторые. — Парировал Ло, довольно глядя на гору продуктов. — Ладно, хорош валяться, бойцы, у нас еще полно работы. Давайте разбирать трофеи. Дилан, мой руки и режь лук. И не ной, это бесполезно. Ричард, твоя задача это картошку чистить. Много картошки. Вон тот мешок. — А ты? — поинтересовался Ричард, с ужасом глядя на сетку с картофелем. — А я буду главным шеф-поваром, — Лололошка надел свой фирменный фартук, который извлёк из недр шкафа. — Я буду наблюдать и критиковать. Направлять и вдохновлять вас. — Ну уж нет, — Дилан решительно закатал рукава, настраиваясь на битву с луком. — Мы тебе помогаем, но критику оставь свою при себе. А то знаем мы тебя ещё начнёшь указывать, как резать, как жарить, какой рукой сковородку держать, а сам будешь стоять с умным видом, сложив руки. — Ой так уж и быть уговорили, помогу. — Усмехнулся Ло. — Будем работать в команде. Но если что знайте я всё равно главный. *** На кулинарном фронте развернулись настоящие боевые действия. Дилан, вооружившись огромным ножом, сражался с луком и периодически вытирал слёзы, которые лились ручьём, несмотря на все его не заплакать. — Ненавижу лук, — бормотал он, шмыгая носом и яростно тыкая ножом в луковицу. — Почему он такой злой? Его что, баба без трусов сажала, что ли? Я понять не могу! Несправедливо! Почему этим занимаюсь именно я? — Нож холодной водой сполосни, — посоветовал Ло, с хирургической точностью замешивая тесто. — И луковицу перед резкой пополам разрежь, меньше плакать будешь. А Ричард, вооружившись картофелечисткой, с остервенением сдирал кожуру с клубней, периодически отправляя очищенные картофелины в кастрюлю с водой, а очистки на пол, создавая арт-объект. — Смотрите, я тут целую Видомнию из очисток наваял, — гордо сообщил он, показывая на внушительную гору кожуры на газете. — Видомнию, говоришь? — Ло покосился на стол. — Больше похоже на небольшую, но очень живописную горную гряду в парке Эмира. Давай быстрее, Рич, у нас по плану ещё бургеры и тартар. Не останавливайся на достигнутом. — Есть, командир, — козырнул Ричард, испачкав при этом лоб картофельной землёй, и удвоил скорость. Пока тесто отдыхало под влажным полотенцем, Ло занялся фаршем для бургеров. Он вывалил мясо в огромную миску, добавил мелко рубленый лук (спасибо Дилану, который наревел целое море, но справился), чеснок, соль, перец и пару секретных ингредиентов из маленьких пузырьков, которые ни за что не хотел показывать друзьям. — Ну что ты там подмешиваешь? — заглядывал через плечо Дилан, вытирая глаза рукавом. — Дай посмотреть! Что за специи? Ты там не яд какой сыплешь? — Нельзя, — Ло ловко загородил миску спиной, как баскетболист, закрывающий мяч от соперника. — Это семейный рецепт. Тайна, покрытая мраком. Который умрёт вместе со мной. — В смысле «покрытая мраком»? — переспросил Ричард, и в его голосе мелькнула та самая нотка любопытства, граничащая с обидой. — Мы же свои! Но он быстро спохватился и махнул рукой. — Ладно, не хочешь , ну и не говори. Колдун, блин. Главное, чтобы было как всегда вкусно. Дейвисон благодарно кивнул и продолжил вымешивать фарш, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он действительно не хотел рассказывать, что этот рецепт он вычитал в старой, потрёпанной кулинарной книге ещё в своей приёмной семей, когда пытался хоть чем-то заслужить похвалу, приготовив ужин для вечно занятых родителей. Но сейчас не время для таких воспоминаний. Сейчас время готовить для друзей. Для тех, кто не дал ему пропасть. Когда фарш для бургеров отправился в холодильник «настояться», Ло вновь занялся тестом. Он ловко, словно делал это сотни раз, раскатал его на тонкие, почти идеальные круги, выложил на противень, смазал ароматным соусом из томатов и базилика и отправил Дилана нарезать пепперони. — Тонкими, почти прозрачными ломтиками, — инструктировал он. — Чтобы они равномерно распределились и отдали свой вкус, а не просто лежали кусками. — Так точно, шеф! — Дилан старательно нарезал колбасу, но то и дело, как бы невзначай, отщипывал кусочки и отправлял их себе в рот, жмурясь от удовольствия. — Я всё вижу, — строго сказал Ло, даже не оборачиваясь. — Начинка для пиццы, а не для твоего бездонного желудка. — Пара пепперони погоды не сделают, — оправдывался Дилан с набитым ртом, но стараясь говорить членораздельно. — Я контрольную проверку провожу. На качество! Вдруг она горькая или испорченная? Нельзя же чтоб мы отравились! — Ага, проверку, — хмыкнул Ричард, закончивший, наконец, с картошкой и теперь наблюдавший за этим спектаклем. — Ты уже полколбасы «проверил». Скоро от пиццы одно тесто останется. Наконец, пицца, щедро посыпанная сыром и украшенная уцелевшими кружочками колбасы, отправилась в духовку. Через несколько минут комната наполнилась умопомрачительным, божественным ароматом, от которого у всех свело скулы. Фри шипела и пузырилась в псевдофритюре, покрываясь золотистой корочкой. Котлеты для бургеров аппетитно шкворчали на сковородке, а Ло колдовал над тартаром — виртуозно, мелкими кубиками рубил вырезку тяжёлым ножом, смешивал с каперсами, корнишонами, луком-шалотом и заправлял секретным соусом из горчицы, кетчупа, капельки вустершира и ещё чего-то, от чего пахло просто невероятно. — Это есть сырым? — с сомнением спросил Ричард, сглотнув слюну и заглядывая в миску с неаппетитным, на первый взгляд, красным фаршем. — Типа просто мясо? Как зомби? Дилан как ты это вообще ешь? — Не просто мясо, а тартар, — важно поправил Лололошка. Это было любимое блюдо Дилана. Хоть он и готовил его редко, но друг всегда, наворачивая это изысканное блюдо «богов», как он её называл, но он каждый раз светился от счастья. — Это блюдо для гурманов. Сейчас попробуешь и поймёшь что к чему, ну если, конечно, тебе достанется. Дилан, если увижу, что ты тянешь свои грабли раньше времени, то останешься голодным до конца дня. *** Когда всё было готово, комната превратилась в филиал ресторана «У Лололошки». На столе, застеленном чистой клеёнкой, дымилась пицца с тянущимся сыром, горой возвышались золотистые ломтики фри, рядом стояли тарелки с сочными бургерами, из которых вытекал расплавленный сыр, и отдельно, на маленькой тарелочке, красовался тартар, украшенный желтком и веточкой петрушки. Наевшись до отвала,а точнее до состояния «если съем ещё кусочек — лопну», друзья откинулись на диван, стоящий в общей гостиной. Дилан блаженно поглаживал округлившийся живот и периодически издавал звуки, похожие на урчание сытого тигра. Ричард лениво ковырял вилкой в тарелке с оставшимся салатом, но скорее по инерции, чем от голода. — Ло, — наконец выдавил Дилан, с трудом ворочая языком после особенно удачного куска пиццы. — Я твои руки целовал. Я серьёзно. Если бы я не знал, что ты учишься на строителя-архитектора и мучаешься с этими дурацкими чертежами, я бы подумал, что ты — известный повар-самоучка, который скрывается в бегах от кредиторов или от налоговой. Или от армии фанатов. — Ага, — подтвердил Ричард, доедая ту несчастную зелень. — Ты должен открыть ресторан. Назовём «У Лололошки». Стильно, со вкусом, с намёком. И мы будем твоими самыми преданными постоянными клиентами. — Так еще и бесплатно, — поспешил добавить Дилан, приоткрыв один глаз. — Нееее, ну это наглость высшей степени, — засмеялся Ло, чувствуя, как от усталости и сытости приятно тяжелеют веки. — А ещё что? Спать меня заставите на кухне, чтобы я всегда был под рукой? Он откинулся на диван рядом с другом, чувствуя приятную, глубокую усталость и огромное удовлетворение. Друзья сыты, довольны, он сам более-менее здоров, вечер удался. За окном уже стемнело, и в комнате было тепло и уютно от лампы и ароматов вкусной еды. — Слышь, — вдруг сказал Ричард, облизывая ложку, которой доедал какой-то крем. — А ведь нам завтра в универ. Ты как, готов к долгам? Говорят, преподаватели точат на тебя зуб за пропущенные пары. Дейвисон вздохнул, и тёплая идиллия слегка померкла. — Не напоминай. У меня там, наверное долгов выше крыши. Конспекты, лабы, так еще эта дурацкая курсовая... по архитектуре здания. Которое я в глаза не видел. Боже… Какой кошмар. — Ну удачи тебе дружище, — махнул рукой Дилан, не открывая глаз. — Мы с Ричем поможем, чем сможем если надо. Скинем методички, дадим списать… Только вот при условии, что все это время готовить ты будешь. Ну или каждое воскресенье как оплата за помощь. — Ах вот вы какие!? — притворно нахмурился Ло. — Друзья только из-за еды? Я для вас просто домохозяйка? — И из-за еды тоже, — честно признался Рич. — А ты думал? Дружба дружбой, а табачок врозь. Точнее, бургеры отдельно. Но вообще-то мы тебя и просто так любим. Просто с бургерами ты нам нравишься чуточку больше. Они посмеялись, потом кое-как, переваливаясь от сытости, убрали со стола, загрузили посудомойку, и Ло наконец рухнул на свою кровать. Тело приятно ныло после долгого дня на ногах. Завтра — понедельник. А в понедельник, как говорится, день тяжёлый, и начинается самый настоящий ад. Утро следующего дня встретило Дейвисона противным, визгливым писком будильника и тяжёлым предчувствием, которое почему-то пахло не жареной картошкой, как вчера, а остывшим кофе и разбитыми надеждами. Дилан уже свалил, оставив на столе записку, написанную своим корявым, как куриная лапа, почерком: «Ушёл добывать зачётку. Если не встретимся в универе — значит, меня похитили инопланетяне, или Фарагонда поймала и заставляет пересдавать сопромат. Не проспи, придурок! И спасибо за вчера, было очень вкусно!». Ло сел на кровати, взъерошил волосы и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Вчерашний день того стоил. И даже предстоящая встреча с Харрисом и кипа долгов не казались такими уж страшными. Он встал, потянулся, и его взгляд упал на фотографию, стоящую на столе где они втроём на каком-то студенческом празднике, счастливые и чуть пьяные. «Ну ничего, — подумал Ло. — Прорвёмся как всегда, не впервой». Собрав рюкзак Лололошка, выбежал из комнаты, и поплёлся в основной корпус. Думая что скорее не все так плохо. Но реальность превзошла все самые смелые ожидания. Как только Ло переступил порог университета, время словно споткнулось и упало лицом в асфальт. В холле воцарилась звенящая тишина, которую нарушало только жужжание люминесцентных ламп. Все, абсолютно все обернулись и уставились на него. Человек пятьдесят разглядывали его с такой интенсивностью, только вот по какой причине? По углам зашептались. Шёпот нарастал, как снежный ком, катящийся с горы и сметающий всё на своём пути. — Это он... тот самый... — донеслось слева. — Да нет, ты посмотри, он же в кофте а на том фото он был в куртке... — справа. — Говорят, они с Харрисом теперь вместе квартиру снимают... — сзади. — Да ну, бред, я слышал, они на самом деле братья, просто родители разлучили их в детстве... — А я слышал, что Лололошка — это потомственный столб, а Харрис — зонт, и они встретились в прошлой жизни... — Нет, точно говорят они поспорили, кто дольше простоит под дождём, и Ло проиграл, поэтому вцепился в столб... — А Харрис ему зонт предлагал, чтобы тот не растаял, потому что Ло на самом деле сделан из сахарной ваты... Ло замер на месте. Челюсть медленно поползла вниз, пытаясь добраться до пола и спрятаться там от этого кошмара. Он моргнул шёпот не прекратился. Он зажмурился но шебуршания стали еще громче. — О, это же Уильямс Дейвисон Лололошка! — окликнул его парень с их потока по имени Войд, выныривая из толпы как черт из табакерки. — Живой! А мы уж думали, ты там со столбом обручился и теперь живёте вместе, воспитываете маленьких фонарных столбиков! — Чего блять? — единственное, что смог выдавить из себя Ло, чувствуя, как реальность сворачивается в трубочку и пытается засунуть его внутрь. — Ну ты чего, не видел? — Войд с видом заговорщика протянул телефон, на котором красовалась та самая фотография. Но подпись была новой, отредактированной: «Когда твой заклятый враг предлагает помощь, но твоя настоящая любовь — железный столб, и ты должен сделать выбор между вечностью и зонтом». — Что это? — выдохнул Ло, чувствуя, как душа потихоньку покидает тело через пятки. — Да вот кто-то скинул в общий чат, — парень пожал плечами с таким видом, будто сообщал погоду на завтра. — Скорее всего первокурсники фоткали, когда мимо проходили. Теперь это не просто мем, это целая легенда! Говорят, на этом месте теперь хотят памятник поставить. Тебе и столбу. Дейвисон закрыл лицо рукой. Под веками заплясали радужные круги. — Охренеть. Только этого ещё мне не хватало. — Да ладно тебе, — Войд хлопнул его по плечу с такой силой, что Ло чуть не сложился пополам. — Ты теперь звезда! Тебя уже с Эбардо сравнивают в мемах! Типа Эбардо и его потаенное прошлое, только ты и столб. Кстати, а Харрис тогда кто? Дракон? — Дейви Харрис? — переспросил Ло, чувствуя, что сейчас у него поедет крыша окончательно. — Ну да, — Войд понизил голос до трагического шёпота. — Его тоже неделю на минутку не было. Все думают, что вы вместе сбежали в Архей и теперь живёте в землянке, питаетесь морковкой и пишете совместные мемуары. А это фото является доказательство вашей тайной связи. — ЧЕГО?! — рявкнул Ло так, что с ближайшего шкафа слетела табличка «Осторожно, скользко». — Ну-ну, — Войд хитро прищурился и подмигнул. — А фотка говорит об обратном. Вы там такие... ну, в общем, удачи тебе. Я на пару побежал, а то препод уже лекцию начал. Кстати, он сегодня в костюме пирата, так что готовься. Войд исчез в толпе так же внезапно, как и появился, оставив Ло в полном одиночестве посреди гудящего улья. Шёпот вокруг усиливался, превращаясь в настоящий хор: — А я слышал, они на самом деле заговорщики и хотят взорвать университет с помощью зонта и столба... — Да нет, они просто решили создать новую религию — столбопоклонники... — Говорят, Дейвисон теперь официально сменил фамилию на Столбов... — А Харрис на Зонтиков... — Они теперь будут вести совместный блог о выживании в экстремальных погодных условиях... Лололошка стоял посреди холла, и мир вокруг него медленно сходил с ума. Кто-то протягивал ему плакат с просьбой подписать мем, кто-то просил сфотографироваться со столбом (с настоящим, стоящим у входа), кто-то спрашивал, не нужен ли ему агент для раскрутки. Он не выдержал. Достал телефон и набрал в общий чат с Диланом и Ричардом:

Лололошка (8:47): ЧТО ЗА ХУЙНЯ ТУТ ПРОИСХОДИТ?! ПОЧЕМУ ВСЕ ШЕПЧУТСЯ И ГОВОРЯТ, ЧТО Я ЖЕНАТ НА СТОЛБЕ И У НАС ТРОЙНЯ С ХАРРИСОМ?! ВЫ ВИДЕЛИ ЭТИ МЕМЫ?! КТО ЭТО ЗАПУСТИЛ?!

Дилан (8:48): Ахахахахаха, я видел! Ты там такой романтичный со столбом, прямо слёзы умиления. Гордость моя ааххахахахха Ричард (8:48): Поздравляю с пополнением! А когда крестины? Я хочу быть крёстным маленького фонарного столбика ахахахааах

Лололошка (8:49): ВЫ ДВА ДОЛБОЕБА! ЭТО НЕ СМЕШНО! МЕНЯ СЕЙЧАС КАЖДЫЙ ВТОРОЙ СПРАШИВАЕТ, ГДЕ МОЙ ЗОНТИК — ТО ЕСТЬ ХАРРИС!

Дилан (8:50): Ну так, а где он на самом деле? Вы же теперь не разлей вода, после этого трагичного расставания на фотографии хааххх Ричард (8:50): Да, кстати. Ты его уже пригласил на свадьбу со столбом? Или они будут делить тебя? Кто с верху, а к то снизу, ставлю сотку что столб будет под вами ахаххахаа

Лололошка (8:51): Я ВАС УБЬЮ. ОБОИХ. ЛОПАТОЙ. ПОТОМ ЗАКОПАЮ ПОД ТЕМ САМЫМ СТОЛБОМ, С НАДПИСЬЮ О БЛАГОДАРНОСТИ И ВЕРНОСТИ

Дилан (8:52): Только не под тем, он же теперь твой, священный. Нельзя осквернять место силы ААХАХАХАХХА и единства ХААХХАХАХ Ричард (8:52): Ло, не парься, это же просто мемы. Пройдёт неделя — забудут. Главное, не подливай масла в огонь, а то потом и с бетонной стеной поженят АХААХАХАХ Ло убрал телефон и обвёл взглядом холл. Толпа не расходилась — наоборот, кажется, увеличилась в размерах. Кто-то уже рисовал на стене рядом со столбом огромное сердце подписывал «Ло + Столб = любовь на веки вечные, аминь». Кто-то запустил флешмоб «Обними столб в поддержку Лололошки», и теперь очередь из желающих прикоснуться к священному столбу растянулась аж до самой столовой. Какая-то первокурсница уже продавала ленточки с надписью «Я был у столба» и делала неплохую выручку. — Доброе утро, — раздался вдруг знакомый голос за спиной. К нему подошла Иветт, одногруппница, обычно тихая и незаметная, но сейчас почему-то в огромных солнечных очках и с зонтиком в цветочек, хотя на улице было пасмурно. — Ло, привет, — загадочно сказала она, поправляя очки. — Ты не знаешь, Джон когда появится? Он не отвечает и на связь не выходит. Я уже и писала, и звонила от него просто ноль реакции. — А? — Ло моргнул, пытаясь переварить информацию.— Не знаю, — буркнул он. — Мы не общаемся. И вообще, почему ты это у меня спрашиваешь? — Тц… Ладно — Иветт загадочно улыбнулась. — Просто у него моя тетрадь по истории. А там мои конспекты причем все. А у нас на этой недели сдача конспектов и самостоятельная работа. Я без них как без рук, если ты понимаешь, о чем я. Короче, как увидишь его, передай чтоб вернул! — Увижу — скажу, — пообещал Ло, хотя уже сомневался, увидит ли он вообще Харриса в этой толпе дурдома. После второй пары его поймал Сан-Фран, тот самый, который учится с Харрисом в одной группе. — Слышь, Дейвисон, — он подошёл ближе и заговорил вполголоса. — Тут такое дело. По архитектуре здания курсовая сдача в пятницу. Препод в курсе, что тебя не было, но работу ты, говорят, сделал. И Харрис тоже. Как ты заметил его нет. Я уже обыскался звонил, писал, даже пару раз к нему домой ходил, и знаешь что, правильно его нет. — Я мне почем знать? Понятия не имею где он. — Ло начинал раздражаться всерьёз. — Я не его секретарь. И это ты вообще-то с ним в одной группе, а не я так для уточнения. — Мдаа — отмахнулся Сан-Фран. — Ладно... Короче, еще кое-что, Джодах сказал, что ваши работы самые лучшие. Типа высший пилотаж, оригинальная подача и бла бла бла. Он хочет, чтобы вы оба представили их в пятницу. Сказал, что это будет «битва титанов» или что-то такое. Там только ради ваших работ приедут какие-то важные шишки из министерства... Ну так вот, если вы оба не явитесь, нам будет полный каюк, конец. Университет закроют, студентов отправят в ссылку в Шахты добывать уголь. — Ссылку? Уголь? — Дейвисон чувствовал, как реальность трещит по швам. — Вы что, все с ума посходили? Из-за какой-то дурацкой фотографии? Или это совместный психоз, который распространяется воздушно капельным путем? — К твоему счастью, это не психоз — важно поправил его Франческо. — Вы теперь эталоны. Иконы стиля. Легенды. Кстати, народ требует, чтобы вы с Харрисом появились вместе на защите. В парных костюмах. Желательно в обнимку. И со столбом. — Чего нахуй?! — Ну, столб — это же ваш талисман, — Сан-Фран посмеялся и пожал плечами. — Без него никак. Может все-таки, у вас там карманное измерение совместное? Или вы в параллельной вселенной сейчас строите любовь? — Измерение? С меня хватит... — Ло задохнулся от возмущения. — Хотя кому я это говорю. Ладно, попробую узнать. Сан-Фран удовлетворённо кивнул, поправил челку и ушёл. Ло остался стоять в коридоре. Вокруг сновали студенты, кто-то смеялся, кто-то спешил. Группа энтузиастов тащила настоящий железный столб (откуда они его взяли?!) к доске объявлений, чтобы установить там алтарь. Кто-то уже продавал футболки с принтом «Я люблю столб» и «Зонт — наше всё». Две девушки спорили, кто больше подходит Лололошке — Харрис или столб, и дело шло к драке. А он чувствовал себя так, будто на него повесили не просто груз, а целый железнодорожный состав. Зачем ему это? Почему он должен выяснять, где этот самовлюблённый пидант, который, кажется, специально пропал, чтобы довести его до ручки? Но внутри что-то шевелилось. Беспокойство. Харрис — человек, который никогда ничего не пропускает, исчез на целую неделю. Ну ладно, если заболел — хотя, зная его педантичную натуру, он бы скорее приполз так же как и он на пары с температурой под сорок, чем пропустил лекцию. Так он даже никому не отвечает. Ни на звонки, ни на сообщения, и на дымовые сигналы, ни на телепатические послания (как утверждала одна девушка с третьего курса). Какой же это бред, чистой воды! Дейвисон делал вид что никого не замечает и пошёл на следующую пару, по дороге, чуть не споткнувшись о группу студентов, которые пытались сделать селфи со столбом, установленным посреди коридора. Весь день его преследовали. Буквально. Кто-то просил передать Харрису записку (одна записка была свёрнута в виде журавлика, другая — в виде сердечка, третья — в виде оригами дракона). Кто-то спрашивал, правда ли, что они подрались у спортзала, а потом помирились и теперь живут вместе в домике на дереве. Кто-то просто тыкал пальцем и хихикал, записывая видео для тиктока. К концу дня Лололошка чувствовал себя выжатым лимоном, который ещё и пропустили через мясорубку, а потом выбросили на свалку абсурда. — Ну как день? — спросил Дилан, когда они встретились у выхода. Он был в противогазе и с табличкой «Конец близок». — Отвратительно, — признался Ло. — Я стал местной знаменитостью. Из-за этого дурацкого фото. И почему ты в противогазе? — Инопланетная атака хаахххахх, — серьёзно ответил Дилан. — Ты разве не слышал?...Да это для фотографий надо было. Не обращай внимание. Ты лучше скажи, что с Харрисом? Его реально неделю нет. — Да еб твою налево. Теперь и ты будешь спрашивать где он? Я ему что, жена? Или сиделка? — Ну, вы теперь связаны общей славой, так что брак это дело времени, — философски заметил Дилан, снимая полностью противогаз. — Может, стоит написать? Просто узнать, жив ли твой муженек? А то вдруг он там без тебя скончался от одиночества? — С чего бы это? — огрызнулся Ло. — Он меня послал в тот день, и я его послал. Мы квиты. И вообще, с чего все решили, что мы пара? — Ну, фотография, мемы, общая болезнь, — Дилан загнул пальцы в перчатках противогаза. — Плюс народная молва. Сегодня на собрании студсовета официально признали вас «парой семестра». Даже грамоту выписали. Я принёс, кстати. Дилан достал из рюкзака свёрнутый в трубочку пергамент с печатью и золотыми буквами: «Лучшая пара года — Лололошка Уильямс Дейвисон и Джон Дейви Харрис. За стойкость в отношениях и верность железным столбам». Ло выхватил грамоту, разорвал её на мелкие кусочки и запустил в небо. Бумажки красиво закружились в воздухе и осели на голову проходящему мимо преподавателю. — Ой, — сказал Дилан. — Тебе пизда. Но ничего я знал, что так и будет по этом дал тебе копию, та в рамке. Точнее их две одна для тебя, а другая для твоего мужа. — Мне уже всё равно, — махнул рукой Ло. — Что там про Харриса? — А, да, — Дилан посмотрел на него серьёзно. Вернее, попытался, но через противогаз это было сложно. — А если он реально болен? Помнишь, как ты лежал с температурой? А он, может, один валяется, и даже ему бульон некому принести. Или его похитили инопланетяне. Или он в запое. Или у него амнезия и он бродит по городу, забыв, кто он такой. Вариантов масса. И после этой фразы Дейвисон задумался. Эта мысль уже приходила ему в голову, но он её гнал. Но сейчас, после слов Дилана и после всего этого безумного дня, она зазвучала иначе. А что, если правда? Что, если Харрис реально в беде? И никто, кроме него, не узнает? — Ладно, — вздохнул он. — Напишу. Просто спрошу про курсовую, типа напомнить. Чтобы не выглядело, что я волнуюсь. — Конечно-конечно, — Дилан хитро улыбнулся. Ты просто напоминаешь про учёбу. Никакой заботы. Абсолютно. Ты же железный человек. — Заткнись. В комнате, разобрав сумку и усевшись за стол, Ло долго смотрел на телефон. Открыл чат с Харрисом. Последнее сообщение было от него — с того дня, когда они договаривались о встрече у спортзала. Харрис тогда написал: «Завтра в 8 у спортзала, не опоздай». А он ответил: «Иду». И всё. Коротко и ясно. Как выстрел. Пальцы зависли над клавиатурой. Что писать? «Привет, ты где?» — слишком по-дружески, они же враги (вроде бы). «Ты жив вообще?» — грубо, но в данной ситуации, возможно, уместно. «По архитектуре сдача в пятницу, ты в курсе?» — по делу, но сухо, как крекер. Ло начал печатать: «Слышал, тебя нет неделю. Ты...» Потом стёр. Написал: «Эй, Харрис, ты там не помер?» Снова стёр. «Придурок, ты где шляешься?» — стёр. «По архитектуре...» — стёр. Наконец, собрался с духом и, закрыв глаза, набрал первое, что пришло в голову:

Лололошка (21:43): Слышь, народ требует твоего возвращения. Тут без тебя уже столб в коридоре поставили, флешмобы в твою честь, твои одногруппники Иветт, Сан-Фран, меня достали все. По архитектуре сдача в пятницу, если что. Препод сказал, что наши работы лучшие и что приедут какие-то шишки. Если ты не появишься, нас сошлют в Шахты уголь добывать. Я серьёзно. Короче, будь добр, объявись, пока меня не убили твои фанаты.

Отправил и сразу почувствовал, как сердце забилось где-то в районе горла. Глупо, конечно. С чего бы ему волноваться? Просто сообщение. Абсурдное, но сообщение. Ответ пришёл не сразу. Ло уже начал думать, что Харрис проигнорирует, и даже обрадовался — ну и ладно, значит, не судьба. Значит, правда инопланетяне. Но через три минуты телефон пиликнул. Конченный придурок (21:46): Привет. Да, спасибо, что напомнил про уголь и курсовую. Это очень помогло осознать серьёзность ситуации. Я помню про пятницу. Приду. И да, наши работы действительно лучшие. Будет справедливо, если мы оба их представим. Ло перечитал раз, другой, третий. «Спасибо, что напомнил»? «Это очень помогло осознать серьёзность ситуации»? «И да, наши работы действительно лучшие»? Это точно Харрис? Тот самый Харрис, который обычно пишет, как терминатор, которому запрограммировали только язвительно-оскорбительные фразы? И это «спасибо» — Может я все же умер в тот вечер... под столбом? Или как это все объяснить? Ло уставился в потолок. Потом снова на экран. А в это время за окно, уже садилось солнце. — Дилан, — позвал он тихо. — Кажется, я умер. Дилан заглянул в комнату, уже в привычной одежде. — С чего бы? — Харрис ответил спасибо. Нормально. Без сарказма. Даже сказал, что у нас достойные работы!!! Дилан присвистнул. — Харрис сказал «спасибо»? Ты уверен, что это он? Может, у него телефон украли? — Не знаю, — Ло пожал плечами. — Вроде… Стиль написания тот же. Только вежливый и доброжелательный?! — Странно всё это, — Дилан задумчиво посмотрел на друга. —Мне кажется вариант с телефон более правдоподобный. — Кто знает, — Ло отвернулся к столу. — Ладно, неважно. Главное, что в пятницу будет сдача. А мне ещё курсовую доделывать. — Удачи, — Дилан зевнул. — Я спать. Завтра рано вставать. Ночью Ло долго не мог уснуть. Всё думал о Харрисе, о его сообщении, о том дне под дождём. Вспоминал, как тот смотрел на него — не с презрением, а с чем-то другим. С чем? С беспокойством? С сочувствием? Или просто казалось? «И ещё эти слухи, что Харриса не было неделю. Неужели что-то произошло? « — Да плевать мне, — прошептал Ло в подушку. — Пусть сам разбирается. Но где-то глубоко внутри шевелилось что-то похожее на беспокойство. Или даже на...? Нет, бред. Не может быть. Он повернулся на другой бок и постарался уснуть. Перед глазами всё стояло это сообщение «Спасибо, что напомнил». Такое простое, но такое необычное для такого пиданта. Вторник начался с того, что Ло проснулся с твёрдым намерением забыть о Харрисе и сосредоточиться на учёбе. Долги по предметам висели над ним дамокловым мечом, и нужно было срочно их разгребать. Он договорился с преподавателями, что принесёт все пропущенные работы к концу недели, и теперь сидел над конспектами, переписывая лекции у Дилана и Ричарда. Но в универе его снова достали. На большой перемене к нему подошла группа первокурсников. — Вы Уильямс Лололошка? — спросила девушка с большими глазами. — Ну я, — осторожно ответил Ло, ожидая подвоха. — Ой, можно с вами сфоткаться? Вы на том фото такой крутой! Прям как герой из аниме! — А? — опешил Ло. — С какого перепугу? — Ну вы стоите такой, вцепились в столб, дождь, ветер, а Харрис с зонтом рядом, — девушка мечтательно закатила глаза. — Это же прямо сцена из дорамы! Враг предлагает помощь, а герой отказывается из гордости! — Вы вообще с ума сошли? — Ло попятился. — Никаких фото! Я не экспонат! — Ну пожалуйста! — захныкали первокурсницы. — Мы в инстаграм выложим, вы станете звездой! — Я уже звезда, — буркнул Ло. Но все таки сдался — Ладно, давайте быстро. Он сфоткался с ними, чувствуя себя полным идиотом. Когда они убежали, довольные, подошёл Дилан, который наблюдал за этой сценой со стороны. — Ты теперь местная знаменитость, — хмыкнул он. — Поздравляю. Будут брать автографы? — Заткнись, — Лололошка толкнул его в плечо. — Пошли лучше в столовую, пока там очереди нет. В столовой их встретил Ричард, уже занявший столик. — О, живой мем, — приветствовал он друга. — Садись, я тебе компот взял. Для поддержания сил. — Спасибо, — Ло плюхнулся на стул. — Вы достали уже с этим мемом. — Не мы, а жизнь, — философски заметил Ричард. — Ты лучше скажи, Харрису написал? — Написал, — нехотя признался Ло. — Он ответил. — И что? — оживились оба. — Сказал, что был не в форме, придёт в пятницу. И что наши работы лучшие. Дилан и Ричард переглянулись. — Харрис сказал, что твоя работа лучшая? — переспросил Рич. — Ты ничего не путаешь? — Не моя, а наши, — поправил Ло. — Сказал: «наши работы действительно лучшие». Типа вместе. — А знаешь, что Рич, — протянул Дилан. — Это уже почти комплимент. По меркам Харриса — признание в вечной любви. — Иди ты, — Ло отмахнулся, но внутри опять что-то шевельнулось. — Просто констатировал факт. Он же не будет врать про работы. — Ну да, — согласился Ричард. — Но само по себе это сообщение... странное. Может, заболел? Болезнь иногда перезагружает мозги. — Или он просто вежливый стал, — предположил Дилан. — Мало ли. Ло не ответил. Он ел свой обед и думал о том, что увидит Харриса в пятницу. Интересно, как он выглядит? Похудел? Загорел? Болел ли вообще? И как они теперь будут общаться после всего? После той ссоры под дождём, так еще теперь и этот слух, это странное сообщение. Остаток недели пролетел в бешеном ритме. Дейвисон сдавал долги, доделывал курсовую, и к четвергу чувствовал себя более-менее готовым к пятничной презентации. Работа у него действительно получилась интересной — он проектировал небольшое общественное здание в стиле хай-тек, с большими стеклянными фасадами и голубо-оранжевой крышей. Препод хвалил его эскизы ещё до болезни, сказал, что подача оригинальная. Но мысль о Джоне не отпускала. Он поймал себя на том, что периодически заходит в общий чат, надеясь увидеть там его сообщения. Но Харрис молчал. Нигде не появлялся, не отвечал на комментарии. Как в воду канул. В четверг вечером Ло не выдержал и снова написал.

Лололошка (23:15): Завтра во сколько сдача? Я забыл. В 10?

Ответ пришёл почти мгновенно. Конченый придурок (23:16): В 10. Аудитория 412. Я буду.

Лололошка (23:17): Ок.

И всё. Опять сухо, но без обычной язвительности. Ло посмотрел на экран и вдруг написал:

Лололошка (23:18): Ты как вообще? Поправился?

Отправил и тут же пожалел. Зачем? С какой стати? Теперь Харрис подумает, что он лезет не в своё дело. Но стереть сообщение было нельзя. Минута тянулась бесконечно. Потом вторая. Ло уже решил, что Харрис проигнорирует, и хотел убрать телефон, как вдруг пришёл ответ. Конченый придурок (23:21): Норм. А ты? Ло чуть не выронил телефон. Харрис спросил про него? Спросил, как он? Это что, реально параллельная вселенная?

Лололошка (23:22): Тоже норм. Выздоровел. Спасибо...

Конченый придурок (23:23): Ок

Лололошка (23:28): Ну, если что, пиши. Мало ли. Я не кусаюсь. Сильно хах

Конченый придурок (23:29): Спасибо. Спокойной ночи.

Лололошка (23:30): Спокойной.