Все, что мы не сказали

Вечером Ло вернулся в комнату, и Дилан уже ждал его. Не просто ждал, а сидел на кровати, скрестив ноги, с видом судьи на допросе. Ричард предусмотрительно слинял к себе, сославшись на головную боль, хотя Ло подозревал, что Рич просто не хотел быть свидетелем неизбежной сцены. — Ну, — сказал Дилан, когда Ло закрыл дверь. — Колись. — Чего? — Лололошка бросил рюкзак на стул и демонстративно отвернулся к окну. За стеклом уже стемнело, и в мутном стекле отражалась его собственная неестественно спокойная физиономия. — Не строй из себя невинность. — Дилан подошёл и развернул его за плечо. Пальцы у него были тёплые, но хватка железная. — Я тебя два часа ждал. Ричард ушёл, потому что ему плохо. Мне тоже плохо от всего этого, но я хочу знать правду. Ты влюбился в этого… этого… Харриса? Да? Дейвисон молчал. В горле пересохло, мысли разбегались, как тараканы по кухне. Он попытался придумать остроумный ответ, но язык не поворачивался сказать чего-то дельного. — Нет, — наконец выдавил он, отводя взгляд. — С чего ты взял? Мы просто… ну, играем. — Играете? — Дилан скрестил руки на груди. — Ты спал у него на плече в столовой. При всех. Ты его с ложечки кормил. Ты, блять, поцеловал его в щёку. И это ты называешь игрой? — Это шоу, — упрямо сказал Ло, чувствуя, как предательски краснеют кончики ушей. — Он предложил, я согласился. Чтобы всех достать. Чтобы эти мемы… ну, ты понимаешь… Харрис сказал, что если мы изобразим идеальную пару, то все эти слухи сами собой рассосутся. Или хотя бы перестанут быть такими мерзкими. — Понимаю, только то… — Дилан кивнул, и в его глазах загорелся знакомый опасный огонёк. — Что ТЫ краснеешь, когда говоришь о нём. Что ты смотрел на него весь обед, как… ну, как кот на сметану. Что ты не спал этой ночью, потому что, цитирую твои же слова, «всё думал о том, что он сказал». Ты думал о Харрисе. Всю ночь!! — Я думал о проекте, — соврал Лололошка, отводя взгляд в сторону. — У нас совместная работа, между прочим. Профессор сказал, что наши наработки идеально дополняют друг друга. — Врёшь, и это я знаю, — безжалостно констатировал Дилан. — Ты всегда отводишь взгляд, когда врёшь. И уши у тебя красные. Прямо как сейчас. И ещё ты начинаешь теребить край футболки, когда нервничаешь. Вот прямо сейчас ты это делаешь. Ло машинально отдёрнул руку. Дилан вздохнул, сидя на кровати похлопал по месту рядом. — Иди сюда. — Не хочу. — Иди, кому говорю, или мне тебя силком усадить? Я серьёзно, Ло. Я сейчас встану, и ты полетишь на эту кровать с такой скоростью, что кофе, который ты пил утром, попросится обратно. Ло лишь фыркнул, но всё же сел, но на самый край, готовый в любой момент вскочить и сбежать. Дилан смотрел на него долго, потом спросил тихо, почти ласково: — Ты знаешь, как он на тебя смотрел, когда ты спал? Нет, ты не знаешь, потому что спал. Но я видел. И Ричард видел. Мы оба тогда переглянулись и подумали: «Это не игра». Ло, он на тебя так смотрел, будто… ну, будто на тебя ему не всё равно. Будто ты — единственное, что имеет значение в этой переполненной столовой. — Ему всё равно, — голос Дейвисона дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Он просто… он же педант. Ему нужно было отмазаться от слухов. Не знаю, зачем ему это, зато меня теперь никто не достает вопросами о моей личной жизни. А его я просто терплю. Потому что проект, потому что удобно, потому что… — И ты в это веришь? — Дилан наклонил голову, и в его взгляде читалось такое откровенное сочувствие, что Ло захотелось провалиться сквозь землю. — А что мне остаётся? — Дейвисон резко поднялся и прошёлся по комнате, чуть не споткнувшись о чью-то кроссовку. — Мы враги, Ди. Три года. Три года мы друг друга терпеть не могли, огрызались, вечно соревновались. Портили выступления друг друга, да чего я только не делал, чтобы он от меня отстал. Помнишь, я на втором курсе подменил его чертежи? Он тогда так взбесился, что две недели со мной в универе никто не разговаривал. А теперь… теперь я вдруг начинаю… нет, я не знаю, что это вообще… Это всё неправильно. Я не могу в него влюбиться. Не в него. В кого угодно, только не в этого самовлюблённого педанта, который меня ничтожеством называл, который… — Который дал тебе конспекты, когда ты пропустил две недели из-за своей безалоберности — перебил Дилан, загибая палец. — Который заставил тебя слезть с лестницы, потому что увидел, как у тебя трясутся колени. Который стоял под дождём с зонтом и предлагал помощь, когда ты умирал возле того несчастного столба. Который смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что держит его на этом свете. Дилан замолчал, давая Ло время переварить сказанные слова. Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой, и Дейвисон чувствовал, как она давит на плечи, как вдавливает его в пол. — И всё равно, — вдруг сказал Лололошка, и в его голосе прорезалось что-то злое, отчаянное, почти дикое. — Я не могу. Понимаешь? Не могу я в него влюбиться. Даже если бы захотел. Даже если бы он мне сам признался. Даже если бы… я не могу. — Это почему же? — Дилан прищурился, подавшись вперёд. — Потому что это неправильно! — Ло вновь вскочил, заметался по комнате, задел стул, тот грохнулся, но он даже не обернулся. — Потому что он… он парень, Ди! Я… я же с девушками встречался всегда. С Окетрой, помнишь? Год мы были вместе, почти год. Она говорила, что я идеальный, что я заботливый, что со мной спокойно. А она… Он осекся, и Дилан увидел, как побелели его костяшки, сжимающие спинку стула. Вены вздулись, пальцы дрожали. — А она что? — тихо спросил Дилан, хотя уже догадывался, знал эту историю наизусть, но понимал, что Лололошке нужно выговориться. — А она… — Ло рассмеялся, но смех вышел горьким, рваным, похожим на кашель. — Она нашла себе Райю. Такую спортивную, с идеальной улыбкой, с идеальной фигурой, с идеальным чувством юмора. Идеальная, блять, девушка для моей идеальной девушки. Я застал их. В нашей квартире. В нашей кровати. В моей любимой футболке, которую я ей подарил. Она сказала… — голос дрогнул, и Ло на секунду закрыл глаза, словно физически переживал тот момент заново. — Она сказала: «Ты хороший, Ло, но ты не то, что мне нужно. Ты просто… не понимаешь меня. Ты не чувствуешь того, что нужно». Слышишь? Один год, а я «не понимал». Один год, а я был просто удобным вариантом, пока она не нашла кого-то лучше. Дилан молчал. Он помнил ту историю. Помнил, как Ло пришёл к нему посреди ночи, с красными глазами, сжимая в руке разбитый телефон — он тогда швырнул его об стену, и экран разлетелся вдребезги. Помнил, как он неделю не выходил из комнаты, как перестал есть, как смотрел в одну точку и не реагировал на голоса. Помнил, как потом Ло вдруг стал другим — более закрытым, более злым, более… неуправляемым. Словно что-то внутри него сломалось и срослось неправильно, под не тем углом. — И что? — спросил Дилан, стараясь говорить ровно, хотя внутри у него всё кипело. — Ты теперь боишься? Боишься, что это повторится? — Я не боюсь! — рявкнул Ло, но в его глазах Дилан увидел именно страх. Глубокий, затравленный, звериный страх, который прятался за злостью, за цинизмом, за дурашливыми выходками. — Я-я просто… я не хочу повторять. Не хочу снова вкладываться в кого-то, чтобы потом получить пинок под зад. Не хочу снова слышать «ты хороший, но…». Не хочу снова чувствовать себя… ничтожеством. Которое можно взять, использовать, а потом выбросить, когда найдётся вариант получше. — А Харрис? — Дилан поднялся и подошёл ближе, почти вплотную. — Заткнись! — Ло схватил со стола кружку — старую, любимую, с дурацкой надписью «Архитектор спит» — и швырнул её в стену. Керамика разлетелась на осколки с резким, звонким звуком, и в тишине, которая наступила после, этот звук показался оглушительным, как выстрел. — Заткнись, ты не понимаешь! Ты не был на моём месте! Ты не знаешь, каково это — когда человек, которому ты доверял больше всех, просто берёт и вычёркивает тебя из жизни! — А что я не понимаю? — Дилан не отступил. Он стоял и смотрел на друга, на его трясущиеся руки, на его покрасневшие глаза, на то, как он дрожит всем телом. — Что ты боишься? Что ты испугался, что этот «самовлюблённый педант» оказался лучше, чем ты думал? Что он оказался человеком? Что он оказался… нужным тебе? Что он смотрит на тебя так, как Окетра никогда не смотрела? — Да! — заорал Ло, и голос его сорвался на хрип, на какой-то жалобный, детский звук. — Да, я боюсь! Я боюсь, что он такой же! Что он тоже… что он тоже использует меня, а потом найдёт кого-то лучше, кого-то идеального, кого-то… кого-то, кто не будет каждую ночь просыпаться в холодном поту от кошмаров о падающих лестницах, кто не будет срываться на близких из-за ерунды, кто… Ло остановился и уставился в пол. На линолеум упала одна слеза, потом вторая. Он даже не заметил, когда начал плакать. — Я не знаю, — прошептал он едва слышно. — Я не знаю, что со мной. Когда он рядом, у меня сердце колотится так, что рёбра трещат. Когда он уходит, я… я ищу его глазами. В столовой, в коридоре, на лекциях. Я жду его сообщений. Я перечитываю нашу короткую переписку по пять раз. Я… — он сглотнул, и комок в горле чуть не задушил его. — Я всё время думаю о нём. О том, как он улыбнулся сегодня уголком губ. О том, что у него сестра в больнице, и он никому об этом не рассказывает, кроме меня. О том, что он один. И мне хочется быть рядом. Понимаешь? Мне хочется быть рядом с ним. Всё время. Каждую секунду. Даже когда он меня бесит — а он меня бесит постоянно, Ди, постоянно! — А я всё равно хочу быть там. Дилан молчал. Потом медленно, осторожно, словно подходил к раненому зверю, встал, подошёл и обнял Ло. Крепко, по-братски, не спрашивая разрешения. — Ну и дурак же ты, — сказал он в макушку, гладя дрожащего друга по спине. — Это же любовь, придурок. Ты влюбился. По уши. По самые гланды. И это нормально Ло, абсолютно нормально. Даже если мне этот Джон и не нравится я тебя всегда поддержу. Если надо я пройду этот путь с тобой, но пожалуйста прошу только не убивай себя из-за этого. Быть в влюбленным это еще не конец света. — Я не мог, — глухо сказал Ло, утыкаясь в плечо друга, чувствуя, как мокрая щека касается тёплой ткани. — Не в него. Мы же враги. Три года ненависти. — Были, — поправил Дилан, не отпуская. — А теперь вы «зонтик и столб». И, кажется, это серьёзнее, чем любой мем. Серьёзнее, чем любой проект. Ты его любишь, Ло. И он, чёрт возьми, тоже тебя любит. Я видел этот взгляд. Такие взгляды не играют. Они постояли так минуту, а может, час — Ло потерял счёт времени. Потом он отстранился, вытер глаза тыльной стороной ладони (когда они успели стать влажными? когда он вообще последний раз плакал?) и сел обратно на кровать. — И что мне делать? — спросил он, чувствуя себя маленьким, потерянным и одновременно каким-то удивительно лёгким. — Для начала — перестать наконец врать себе, — сказал Дилан, садясь рядом. — И перестать врать ему. А потом — посмотреть, что он будет делать. Если он тоже… ну, если это не только игра, если за этим что-то есть — ты увидишь. Он покажет. Такие, как Харрис, не умеют притворяться долго. — А если это только игра? — Ло поднял на друга красные, опухшие глаза. — Тогда ты скажешь ему, что всё, хватит, и свалишь в закат. Но, Ло, — Дилан посмотрел ему в глаза, пытаясь в них сам найти тот ответ, который Ло так боялся себе признать. — Но ты же сам знаешь, что это не так. Ты ведь чувствуешь. Ло кивнул, чувствуя, как где-то в груди разливается что-то тёплое, пугающее и такое желанное, похожее на горячий шоколад в холодный день. — И ещё, — добавил Дилан, хитро прищурившись. — Прекрати швыряться кружками. Это же была твоя любимая. Если ты забыл это я ее дарил, а ты так поступил. — …Моя — слабо улыбнулся Ло. — С архитектором. — Во-во. Теперь у тебя нет кружки. Будешь из моей пить. И Харрис, когда придет, пусть приносит новую. В качестве штрафа. Только далеко за полночь они наконец разбрелись по своим постелям. Дилан отключился моментально — задышал ровно и тихо засопел в подушку. А Ло так и лежал с распахнутыми глазами, уставившись в темный потолок. Там, в этом мраке, извилина старой штукатурки вдруг сложилась в силуэт, пугающе похожий на знакомый профиль. «Я влюбился в Джона Дейви Харриса», — подумал он, и от этой мысли внутри всё переворачивалось, падало, взлетало и снова падало. Три года ненависти, три года перепалок, три года, когда он считал его врагом, а теперь… Теперь он ловил себя на том, что прокручивает в голове каждую их встречу. «Это не игра», — повторил он слова Дилана, чувствуя, как сердце пропускает удар. — «Не может быть, чтобы с таким взглядом играли». Но что, если всё-таки игра? Что, если Харрису просто нужно было отмазаться от слухов? Что, если для него это — удобная стратегия, а для Ло — всё? Ло закрыл глаза и постарался уснуть. Перед сном он достал телефон — экран ослепил ярким светом — и написал:

Лололошка (01:17): Ты спишь?

Ответ пришёл через минуту, хотя Ло уже не надеялся. Конченый придурок (01:18): Нет. А ты почему не спишь? У тебя завтра лекция первая пара.

Лололошка (01:18): Думаю.

Конченый придурок (01:19): О чём? Надеюсь, о проекте. Потому что если ты думаешь о чем-то другом, я начинаю ревновать. Ло долго смотрел на экран. Палец завис над клавиатурой. Потом он набрал:

Лололошка (01:20): О том, что сегодня было... В столовой.

Конченый придурок (01:21): Ммм, симпампусик, тебе что понравилось? Ты про ухо? Или про ложку? Или про то, как я тебя по голове гладил?

Лололошка (01:22): Не знаю. А тебе?

Конченый придурок (01:23): Скажем так, да, я удовлетворён, но мне хочется выжать из этого как можно больше. Пока весь универ не привыкнет.

Лололошка (01:24): Мы завтра увидимся?

Конченый придурок (01:25): Ну а как же, конечно. У нас совместный проект, забыл? Профессор сказал объединить наши работы, потому что по отдельности они — хороши, а вместе — гениальны. Я зайду за тобой в 10. Не сиди до трёх ночи.

Лололошка (01:26): О боже, твою физиономию созерцать с самого утра — ну что может быть хуже. Ладно, хорошо, жди возле входа в общагу. Спокойной ночи.

Конченый придурок (01:27): Спокойной ночи, Ло. Ло уставился на экран. Ло. Не Дейвисон. Не придурок. Не Дейви-придурок. А просто Ло. Сокращение, которое никто не использовал. Кроме близких. Он улыбнулся в темноте как полный дурак, не хватало только ножками подрыгать от счастья. Но ещё рано. Пока что он просто свернулся калачиком, уткнулся носом в подушку и через десять минут наконец уснул — крепко, без снов, впервые за долгое время. А в другой комнате, через два дома от университета, Джон Дейви Харрис тоже лежал без сна. Он перечитывал переписку, улыбался в потолок и думал о том, что завтра — в 10 утра — он снова увидит его. И это было единственной мыслью, которая имела значение. Понедельник начался с того, что Ло проснулся от настойчивого стука в дверь. Не деликатного постукивания, а уверенного, ритмичного, словно кто-то отбивал такт военного марша. Дилан, спавший на своей кровати, даже не пошевелился — только перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. —Сука, да кто это приперся в такую рань? Чур я умер. ЛО ПРОСНИСЬ!!!— пробормотал Дилан в подушку, голос его был хриплым и сонным. — Открывай давай. И прекрати этот кошмар. — Сам открывай, — огрызнулся Ло, но всё же поднялся, натягивая на ходу штаны и путаясь в ногах. Стук повторился. Настойчивый, даже требовательный. Лололошка подошёл к двери, глянул в глазок — и сердце ухнуло куда-то вниз, в самый живот. На пороге стоял Джон Дейви Харрис. В руках — два стаканчика кофе, пакет с бутербродами, а на плече — рюкзак, из которого торчали ватманы. Он был в оранжевой куртке, волосы чуть влажные, будто он только что вышел из душа, и выглядел так, будто проснулся три часа назад, а не пару минут назад, как Ло. Дверь открылась раньше, чем Ло успел подумать о том, как он выглядит — лохматый, в одних штанах, с заспанными глазами и, кажется, с отпечатком подушки на щеке. — Ого, вот это тебе и доброе утро, — присвистывая, сказал Джон, и его голос был спокойным, ровным, будто он заходит к Лололошке каждое утро. — Я обещал зайти в десять. —..Эээээ — выдавил Ло, чувствуя, как его уши начинают гореть предательским алым светом. — Прости красотка, я решил, не ждать, а сразу забраться тебя. Ведь с утра надо видеть только самое прикранское. И конечно же я имею ввиду себя. — Джон пожал плечами и протянул ему один стаканчик. — Кофе, и кстати, пресс у тебя зачёт, ты когда в качалку успеваешь ходить? Между сессиями? Между истериками над чертежами? — Эээ… — Ло взял кофе, и их пальцы соприкоснулись. Мурашки побежали по спине, по рукам, даже по ногам. — Я-я ещё не умывался. И не чистил зубы. И вообще, кто пускает гостей в общагу в такое время? — Ничего, я подожду, — улыбаясь, сказал Харрис и, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь комнаты. Дилан, который, как выяснилось, уже не спал, а приоткрыл один глаз и наблюдал за этой сценой, резко сел на кровати. Волосы у него стояли дыбом, лицо было помятым, но взгляд — острым как бритва. — Ты, — он ткнул пальцем в Джона. — Ты сейчас серьезно здесь? В нашей комнате? В девять сорок пять утра? — В девять сорок шесть, — поправил Джон, оглядываясь. Взгляд его скользнул по разбросанным вещам, по столу, заваленному чертежами и пустыми кружками, по стене, где зияла свежая дыра от вчерашнего Ло-инцидента. — А у вас тут… уютно. Особенно эта дыра. Новый архитектурный ход? — Это сарказм? — прищурился Дилан. — Это констатация факта, — невозмутимо ответил Харрис. — Уют — это когда есть характер. У вас он явно есть. Ло, который успел за это время метнуться кабанчиком в ванную, умыться, почистить зубы и натянуть более-менее приличную одежду, вылетел обратно с мокрыми волосами и торопливо застёгиваемой голубой рубашкой. — Я готов, — сказал он, и только потом понял, что рубашка застёгнута на две пуговицы неправильно, и одна пуговица вообще смотрит не в ту петлю. Харрис посмотрел на него, и уголок его рта дрогнул. Глаза зажглись тем самым огоньком — тёплым, насмешливым, но беззлобным. — Зайчик, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Дейвисон, — ты пуговицы перепутал. И вообще, рубашку надо заправить. Ло опустил глаза. Точно. Вторая пуговица в третьей петле, третья — в пятой, а воротник торчит как крыло. Он начал перестёгивать, пальцы дрожали, пуговицы скользили, и Джон, вздохнув с видом человека, который видит страдания мира и не может пройти мимо, вдруг шагнул вперёд, отвёл его руки и сам поправил воротник, быстро, уверенно, касаясь шеи кончиками пальцев. Одно движение — и рубашка села как влитая. — Вот так, — сказал он, отступая на шаг и окидывая результат довольным взглядом. — А то будешь весь день ходить непричёсанный. И не забывай, что у нас сегодня встреча с профессором в два. Дилан, наблюдавший за этой сценой с выражением лица человека, которого только что переехал автобус, медленно заполз обратно под одеяло. — Я сплю, — сказал он громко и чётко, словно читал заклинание. — Мне это всё снится. Это очень странный и очень детальный кошмар. Я не видел, как Харрис застёгивал рубашку моему другу на глазах у всего общежития. Этого не было. Это всё галлюцинация от недосыпа. — Спокойных снов, — бросил Джон и, взяв Ло за локоть, вывел его в коридор. — Ты специально это сделал? — спросил Ло, когда они вышли на улицу и холодный утренний воздух ударил в лицо. — Прямо при Дилане? Чтобы что? Чтобы он нам больше не мешал? — А ты как думаешь? — Джон улыбнулся, но улыбка была не игровой. В ней было что-то твёрдое, решительное. — Твой друг слишком много задаёт вопросов. И слишком много видит. Пусть теперь думает. И привыкает. — Он и так уже всё понял, — буркнул Дейвисон, откусывая бутерброд с ветчиной и сыром. Бутерброд оказался тёплым и удивительно вкусным. — Что понял? Что мы — удобная стратегия? Или что мы — нечто большее? — Что… — Ло запнулся, прожевал, чтобы выиграть время. — Что мы играем. Джон ничего не ответил. Они шли по мокрому асфальту, мимо луж, в которых отражалось серое утреннее небо, и Ло краем глаза смотрел на профиль Джона, на его сжатые губы, на то, как он поправил лямку рюкзака, когда их плечи почти соприкоснулись. «Играем ли?» — подумал Ло, и внутри всё сжалось в тугой узел. — «И если нет — то кто сделает первый шаг?» В библиотеке они заняли свой дальний стол у окна. Тот самый, где вчера Ло спал на плече у Харриса. Ло разложил ноутбук, чертежи, фломастеры. Джон поставил перед ним второй стаканчик кофе, который предусмотрительно нёс с собой, и вытащил из рюкзака планшет с уже набросанными эскизами. — Я подумал, — сказал он, разворачивая лист, — что если соединить твою крышу с моим корпусом вот здесь, то получится единая линия. Как будто здание вырастает из земли. Как дерево. Как живой организм. Ло склонился над эскизом. Линии были плавными, уверенными, и он вдруг поймал себя на мысли, что узнаёт почерк Джона — чёткий, почти каллиграфический, без лишних штрихов, без дрожи. Таким же почерком он писал конспекты, которые давал ему, когда тот болел. Такими же линиями чертил свои проекты. Если Дейвисон Уильямс мог поплыть или растаять он бы уже это сделал. — Хорошо, — сказал Ло, проводя пальцем по изгибу крыши, чувствуя подушечкой шероховатость бумаги. — А если здесь сделать переход? Чтобы из твоего реабилитационного сада можно было выйти прямо на мою смотровую площадку? — А смотровая площадка зачем? — Джон подвинулся ближе, и теперь их плечи почти соприкасались. От него пахло кофе и мятой — зубной пастой, что ли? — Чтобы смотреть, — Ло пожал плечами, стараясь не думать о том, как близко находится лицо Харриса. — На закат, на рассвет, на людей. Просто… смотреть. Я думал, что в твоём центре людям будет нужно место, где можно побыть одним. Не в палате, не в процедурной, не в столовой, где все эти взгляды… Просто… смотреть вдаль. И молчать. Джон замолчал. Ло почувствовал его взгляд на своём лице и поднял голову. Джон смотрел на него странно — не насмешливо, не оценивающе, а так, будто видел впервые. Будто Ло только что открыл ему что-то важное. Что-то, о чём Джон сам не догадывался. — Что? — спросил Ло, чувствуя, как заливаются краской уши, щёки, даже шея. — Ничего, — Харрис отвернулся, взял фломастер и начал что-то набрасывать на чистом листе. — Просто… ты иногда говоришь такие вещи, от которых хочется… —Чего хочется? — Ло подался вперёд, почти касаясь носом щеки Джона. — Говори уже. — Ничего, — повторил Джон, но его уши тоже покраснели. Ярко, беспомощно, так, что это было видно даже при тусклом библиотечном свете. Они работали молча. Ло чертил, Джон добавлял, и их руки то и дело пересекались над ватманом, пальцы почти касались, и каждый раз Ло замирал, чувствуя, как воздух между ними становится плотным, почти осязаемым, как в грозу. В какой-то момент в библиотеку зашли первокурсницы — те самые, с розовыми заколками. Увидев их, они замерли на месте, переглянулись, а потом одна из них, самая смелая, с косичками и веснушками, подошла ближе. — Ой, вы тут работаете? — спросила она, заглядывая в эскизы с таким восторгом, будто видела Сикстинскую капеллу. — Это ваш проект? Тот самый, про который все говорят? Про который в университетской газете писали? — Да, — Джон поднял голову и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у девушки загорелись глаза. — А вы что, интересуетесь архитектурой? — Мы всем интересуемся! — выпалила она, и её подруги дружно закивали. — Особенно вами. То есть… вашим проектом. И вами. Можно сфотографироваться? — С нами? — переспросил Ло, хотя уже знал ответ. — С вами! — девушка кивнула и, не дожидаясь разрешения, достала телефон. — Вы такие классные вместе. Правда-правда. Весь универ говорит, что вы идеальная пара. Что вы даже спорите красиво. Как в кино. Ло открыл рот, чтобы сказать, что они не пара, что это всё шутка, что… — Конечно, — сказал Джон, вставая и протягивая Ло руку. Ладонь у него была тёплая, сухая, уверенная. — Иди сюда, мой хороший. Улыбнись. Ты же хочешь, чтобы у них было красивое фото? Ло взял его за руку, и Джон притянул его ближе, так, что их плечи соприкоснулись, а голова Лололошки оказалась у него на плече — так же, как вчера. Девушки запищали. Телефон щёлкнул раз, второй, третий. Кто-то снимал видео. — Ещё, ещё! — просили они. — Обнимите его, мистер Харрис! Он такой милый, когда смущается! Посмотрите, какие у него уши красные! — Он всегда милый, — сказал Джон и, повернув голову, прошептал Ло прямо в ухо, почти касаясь губами мочки: — Улыбайся, зайчик. Ты же хочешь, чтобы они отстали. Терпи. Ло улыбнулся. Получилось, наверное, криво и похоже на оскал, потому что Джон чуть сжал его плечо и тихо добавил: «Расслабься. Это же просто игра». «Игра, — подумал Ло, чувствуя, как ладонь Джона лежит на его спине, как его дыхание касается щеки. — Просто игра». Но внутри всё кричало: «Какая, нахуй, игра?!» Потому что от этого прикосновения у него внутри разрывалась бомба. Не отвращение. Не страх. А что-то горячее и липкое, отчего хотелось одновременно вмазать Джону и вцепиться в его куртку, чтобы он не убирал руку. И это бесило Лололошку аж до скрежета. Когда девушки ушли, унося с собой ворох фотографий и дикий восторг, Джон отпустил его и сел обратно, но на этот раз ближе, чем раньше. Их колени почти соприкасались под столом. — Ты хорошо держишься, — сказал он, возвращаясь к чертежам, но в голосе его не было привычной насмешки. — Для новичка. — Я не новичок, — огрызнулся Ло, чувствуя, как кровь приливает к лицу. И от того, что он краснеет, ему хотелось провалиться сквозь землю. — Я просто… не привык. — К чему ты ебаный мой рот не привык, девственник что ли? — Нет, сука не девственник. Мне нахуй не нравится, что блять ты меня трогаешь, аж мурашки пробивает, бр-ррр… Ло сказал это с таким остервенением, будто защищался. Но внутри завыла сирена: «Мурашки, дебил? Зачем ты это сказал? Теперь он знает. Теперь он знает, что ты не просто бесишься — ты реагируешь на него». Джон замолчал. Повисла тишина, в которой Ло слышал только собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. — …Ладно, я понял, — тихо сказал Джон, и в его голосе вдруг проступило что-то настоящее, неигровое. — Если тебе некомфортно, мы можем прекратить. Хоть прямо сейчас, но с последствиями того, что произойдёт дальше, я не ручаюсь. Ты же у нас неженка, потерпеть не можешь. Я и сам не горю желанием лабызаться с тобой. Скажу так, Дейвисон: вариантов у меня много, ты не волнуйся, а со своими проблемами я разберусь сам. Ну и конечно же… — НЕТ! — перебил Ло слишком быстро, слишком громко. В тишине библиотеки его голос прозвучал как выстрел. И Ло ненавидел себя за этот выстрел. Потому что «нет» вырвалось само. Потому что одна только мысль, что Джон сейчас встанет и уйдёт — навсегда, оставив его одного с чертежами и этим дурацким комком в груди, — ударила под дых сильнее, чем любой слух или мем. — Всё нормально, — выдавил он, чувствуя, как горло сдавливает от унижения. — Не, я не готов к новым слухам… лучше я просто потерплю. И я хотя бы могу легально попользоваться твоими советами без оскорбительных упреков. Он отвернулся к чертежам, но краем глаза видел, как Джон смотрит на него. Слишком пристально. Слишком долго. — Дейвисон, — голос Джона звучал ровно, но с какой-то новой ноткой. Не насмешкой. Скорее… любопытством? — Ты сейчас сам-то себя слышишь? — А ты сам себя слышишь, когда несёшь эту хуйню про «неженку»? — огрызнулся Ло, но в его тоне не было прежней уверенности. Он чувствовал, как предательски горит шея. — Я тебя насквозь вижу, Джон. Ты просто бесишься от того, что я не ведусь на твоё обаяние. «Врёшь, — прошептал внутренний голос. — Врёшь, потому что ведёшься. Потому что каждое его слово отдаётся где-то под рёбрами. Потому что когда он рядом, ты забываешь, как дышать». Джон усмехнулся — коротко, беззлобно. — Обаяние? Ты серьёзно? Дейвисон, ты первый человек, который назвал мою физиономию обаятельной. Обычно говорят «ебаная морда врага народа». — Вот и я так говорю, — буркнул Ло, но почему-то не смог удержать взгляд. Уставился в чертёж, где линии плыли перед глазами. Тишина сгустилась. А потом Джон сделал то, чего Ло не ожидал — он медленно, словно давая время отстраниться, положил ладонь на стол рядом с его рукой. Не касаясь. Просто рядом. — Слушай, — сказал он тихо, и в этом «тихо» не было угрозы. — Давай без этого дерьма. Я не знаю, что у тебя в голове творится, но если тебе так хреново от того, что я рядом… Может, это не я тебя бешу. Может, это ты сам себя бесишь. За то, что не можешь меня послать нахуй. Ло резко поднял голову. Сердце колотилось где-то в горле. — С чего ты взял? — С того, что ты дрожишь, — спокойно ответил Джон. — И не от страха. Я видел твой страх, Дейвисон. Это другое. Ло хотел огрызнуться. Сказать, что Джон ничего не понимает, что он придурок и псих. Но вместо этого из горла вырвался какой-то сдавленный выдох — смесь злости и облегчения. — Допустим, — прохрипел он. — И что с того? — А то, — Джон чуть подвинул ладонь, и теперь их мизинцы почти соприкоснулись. — Что мы оба в одной заднице. Ты бесишься от того, что тебе не плевать. Я бешусь от того, что ты тоже бесишься. Давай просто признаем: мы друг друга раздражаем до зубного скрежета, но без друг друга сейчас сдохнем. Компромисс? Ло молчал. Внутри всё кипело, путалось, хотело одновременно ударить Джона и схватить его за руку, чтобы он не убрал её. — И какой? — выдавил он наконец. — Ты перестаёшь врать себе, что я тебе противен, — Джон говорил медленно, словно читал по губам. — Я перестаю называть тебя девственником и прочей хуйнёй. Ты разрешаешь мне трогать тебя ровно настолько, насколько надо для дела, а не дёргаешься каждый раз, как током. И мы просто работаем. Без драм. Идёт? — А если я не могу? — вырвалось у Ло раньше, чем он успел подумать. — Что именно? — прищурился Джон. — Работать или не дёргаться? — И то, и другое, — прошептал Ло, чувствуя, как горит лицо. — Ты… ты действуешь мне на нервы. Но не так, как все. И это бесит больше всего. Джон замер на секунду. А потом медленно, очень медленно, убрал руку — и Ло почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Ладно, — сказал Джон и вдруг усмехнулся, но мягко, без издёвки. — Тогда договоримся так: ты будешь беситься сколько влезет. Но молча. А я не буду это комментировать. И если что — я просто сделаю вид, что не замечаю, как ты краснеешь. — Я не краснею! — Краснеешь, Дейвисон. Сейчас, например. Ло прикусил губу, чтобы не заорать. Но внутри вдруг стало легче. Странно, неправильно легко. Будто кто-то сжалился над ним и сказал: «Всё нормально, ты не один такой дурак». — Идёт, — выдавил он, не глядя на Джона. — Но если ты хоть раз скажешь «я же говорил» — я тебя убью. — Договорились. — Джон протянул раскрытую ладонь. — Мир? Ло посмотрел на его руку. Обычную, большую, с въевшейся грязью под ногтями. И почувствовал, как что-то внутри переворачивается — не от злости, а от желания прикоснуться. От этого захотелось завыть. Но он всё же вложил свою ладонь в ладонь Джона. Короткое пожатие. Тёплое. Чересчур тёплое. — Мир, — буркнул Ло и отдёрнул руку, будто обжёгся. Джон ничего не сказал. Только развернул чертежи и подвинул их ближе к Ло. — Тогда работаем. И, Дейвисон? — Что? — Дыши. А то синий уже. Ло выдохнул — с шумом, с матом про себя. Но на губах предательски полезла кривая, почти счастливая улыбка, которую он тут же спрятал, уткнувшись в бумаги. «Придурок, — подумал он о Джоне. А потом: — Придурок, придурок, придурок…» И почему-то от этого мысли стало тепло. Джон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом кивнул и снова склонился над чертежами. Но теперь его рука, лежащая на столе, была чуть ближе, чем раньше, и Ло, сам не зная зачем, подвинул свою так, что их мизинцы почти касались. И от этого притворства у него кружилась голова.

***

Вторник Вторник начался так же: ровно в 9:45 в дверь постучали. Ло уже не спал — он проснулся за полчаса до этого, чего с ним не случалось со времён первой сессии на первом курсе. Дилан с Ричардом сделали вид, что спят, хотя Ло видел, как Дилан приоткрыл один глаз, проводил их взглядом до двери, а потом демонстративно захрапел с такой громкостью, что задребезжали стёкла. — Твои соседи — талантливые актёры, — заметил Джон, протягивая Ло кофе. Сегодня стаканчик был с надписью «Самый лучший архитектор» — Ло заподозрил неладное, но решил не придираться. — Они просто хотят спать, — Ло отхлебнул кофе. — Им не нравится, что ты приходишь так рано. — А тебе нравится? — Джон наклонил голову, и в его глазах заплясали чёртики. — Я… терплю, — Ло сделал вид, что поправляет рюкзак. — Ради проекта. — Ради проекта, конечно, — Харрис усмехнулся и первым вышел в коридор. — Идём, проект ждёт.

***

По пути в библиотеку они столкнулись с Сан-Франом, который нёс стопку книг, готовую рухнуть в любую секунду. — О, смотрю, вы всё ещё вместе, — сказал он, перехватывая книги поудобнее. — А я думал, это был разовый глюк. — Почему это разовый? — Ло возмутился, сам не зная зачем. — Ну, — Сан-Фран пожал плечами, — ты же весь первый курс доказывал, что ненавидишь Харриса. Я думал, вы поспорили или типа того. — Мы нашли компромисс и много чего общего, — быстро сказал Джон и положил руку на плечо Ло. — Люди меняются, Франческо. Или ты не веришь в искупление? Сан-Фран посмотрел на них, хмыкнул и пошёл дальше, бормоча что-то про «странные времена». — Зачем ты это сказал? — прошипел Ло, когда они отошли на безопасное расстояние. — Про искупление? Это звучало так, будто мы… — Будто что? — Джон поднял бровь. — Будто мы в церковь собрались! — Разве? — Джон сделал удивлённое лицо. — А я думал, наш проект — это храм архитектуры. — Ты издеваешься, — простонал Ло, но губы сами растянулись в улыбку. В библиотеке их уже ждали. Вернее, не их, а место у окна, которое они заняли в понедельник. Войд, который, как выяснилось, тоже работал над проектом в соседнем зале, при виде них поперхнулся чаем и сделал вид, что его внезапно заинтересовала пожарная безопасность. Он так громко комментировал расположение огнетушителей, что библиотекарь дважды шикнул на него. — Твой однокурсник Войд сегодня особенно подозрителен, — заметил Джон, раскладывая чертежи. — … — Который наблюдает за нами через стеллаж с учебниками по сопромату. Ло обернулся. Войд действительно стоял у стеллажа, притворяясь, что изучает что-то очень важное. Увидев, что его заметили, он резко развернулся и чуть не сбил стремянку. — Идиот, — беззлобно сказал Ло. — Влюблённый идиот, — поправил Джон. — Что? — Ло резко повернулся к нему. — Я говорю, он выглядит как влюблённый идиот, — невозмутимо повторил Харрис. — Наверное, сохнет по кому-то из первокурсниц. Ты не знаешь? Ло выдохнул. Ему показалось, что Джон имел в виду что-то другое. Или нет? — Не знаю, — буркнул он, доставая фломастеры. — И знать не хочу. Давай работать. Они работали молча, но это молчание было другим — не враждебным, как раньше, а почти уютным. Ло ловил себя на том, что то и дело поднимает глаза на Джона. Тот сосредоточенно чертил, кусал колпачок ручки, иногда хмурился и что-то шептал под нос. И в эти моменты Ло казалось, что он видит настоящего Харриса — не «конченого придурка», а человека, который переживает за каждую линию, который хочет, чтобы проект был не просто работой, а чем-то большим. В какой-то момент мимо их стола прошла Иветт — она тоже заглянула в библиотеку за учебниками по истории архитектуры. Увидев их, она остановилась, улыбнулась той самой тёплой улыбкой, от которой Ло всегда становилось спокойно, и сказала: — Вы хорошо смотритесь вместе. Я серьёзно. Дейвисон хотел сказать, что это не серьёзно, что это всего лишь игра, что она всё неправильно поняла. Но Джон опередил: — Спасибо. Мы стараемся. Иветт ушла, цокая каблуками по паркету, а Ло уставился на Джона. — Зачем ты это сказал? — Что? — Что мы стараемся. Это же… это не… — Не что? — Джон поднял на него глаза, и в них не было насмешки. Только спокойный, внимательный взгляд, от которого у Ло перехватывало дыхание. — Неправда? Дейвисон открыл рот, но не нашёл, что сказать. Он хотел ответить: «Неправда, потому что это игра», но слова застряли в горле. Потому что это была не игра. И они оба это знали. — Мы работаем вместе, — наконец выдавил он. — Мы коллеги. Или ты хочешь сказать, что между нами есть что-то ещё? Джон долго смотрел на него. Так долго, что Ло начал считать секунды: одна, две, три, четыре… — Пока не знаю, — тихо сказал Харрис и отвернулся к чертежам. — Но, возможно, узнаю скоро. Ло остался сидеть, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. «Пока не знаю» — что это значит? «Пока» означает, что может быть? Или это вежливый отказ? Он взял маркер, но рука дрожала, и линия получилась кривой. — Перечерти, — сказал Джон, не глядя. — У тебя рука дрожит. Волнуешься? — Нет, — соврал Ло и перечертил. Линия стала ровной, но внутри всё ещё тряслось.

***

Среда В среду они почти закончили эскизы. Проект разрастался, обрастал деталями: здесь — маленький сквер с умными скамейками, там — переход между корпусами, здесь — смотровая площадка, откуда открывается вид на город. Ло увлёкся, чертил, стирал, перечерчивал, не замечая времени. — Ты голоден? — спросил Харрис, когда часы на стене показали два часа дня. — А? — Ло поднял голову. У него слипались глаза, а пальцы болели от фломастеров. — Нет, я… Желудок предательски заурчал так громко, что Войд за соседним столом обернулся. — Я понял, — Джон встал. — Сиди, я принесу что-нибудь перекусить. — Я с тобой, — Ло тоже начал подниматься, но ноги затекли, и он чуть не упал. — Сиди, — повторил Джон и положил руку ему на плечо, мягко, но настойчиво прижимая обратно на стул. — Я быстро, а то у тебя такой прогресс, не хочу, чтобы из-за голода всё разрушилось. Ты сегодня начертил больше, чем за все прошлые дни. Джон ушёл, а Ло остался сидеть, глядя на его удаляющуюся спину. В груди разливалось что-то тёплое, пугающее. «Это игра», — напомнил он себе. — «Просто игра». Но почему тогда сердце колотится так, будто это не игра? Почему он поймал себя на том, что уже полчаса не чертит, а просто смотрит на дверь, в которую вышел Джон? Через пять минут (Ло считал) вернулся Войд, который подошёл к его столу с видом заговорщика. — Слушай, Дейвисон, — сказал он, понижая голос до шёпота. — Это правда, что вы с Харрисом встречаетесь? Или это все таки какой-то прикол? — А тебе какое дело? — Ло нахмурился. — Да просто весь универ обсуждает. Ты ж его ненавидел. И он тебя. А теперь вы… — Войд замялся, подбирая слово. — Ну, вы вместе. — Мы встречаемся и так же работаем над проектом, — отрезал Ло. — вопросы. — Ясненько, — Войд поджал губы и, покачав головой, отошёл обратно к своему столу. В этот момент вернулся Джон — с двумя тарелками пасты, салатом, двумя стаканами сока и даже с парой пирожных в отдельном пакете. Поставил всё на стол, подвинул Ло салфетку. — Ешь, — скомандовал он. — И не спорь. — Ты готовить умеешь? — удивился Ло, пробуя пасту. Она была вкусной — нежной, с соусом, который явно не из столовой. — Немного, — Джон сел напротив, но есть не спешил — смотрел, как Ло жуёт. — Сестра заставила. Когда я был на первом курсе, она приезжала ко мне и заставляла готовить, чтобы я не питался одной доставкой и лапшой быстрого приготовления. Говорила: «Ты же архитектор, Джон, ты должен строить не только здания, но и своё здоровье». — Мудрая у тебя сестра, — сказал Ло, проглатывая очередной кусок. — Да, — Джон улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Она всегда была умнее меня. — А она где сейчас? — спросил Ло, и только потом понял, что спросил лишнее. Но отступать было поздно. Джон помолчал. Сжал пальцами край стола, разжал. Потом сказал: — В больнице. Но скоро выписывается. Врачи говорят, что можно будет забрать домой. — Это же хорошо? — Ло осторожно посмотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на облегчение и одновременно тревогу. — Да, — Джон отодвинул тарелку, хотя почти ничего не съел. — Это хорошо. Просто… — он запнулся, провёл рукой по волосам. — Просто я не знаю, сколько у нас времени. Я хочу, чтобы она увидела, как я закончил универ, как я защитил диплом, как я… стал тем, кем хотел стать. А вдруг не успеет? — Успеет, — твёрдо сказал Ло и, не думая, протянул руку и накрыл его ладонь своей. Пальцы Джона были холодными, и Ло вдруг захотелось согреть их, сжать, не отпускать. — Времени всегда достаточно. Не может оно просто взять и закончиться. Тем более сейчас, когда всё налаживается. Джон посмотрел на его руку, потом на Ло. В его глазах было что-то, что Ло не мог прочитать — благодарность, страх, надежда, а может, всё вместе. — Ммм, скорее всего ты прав, — тихо сказал Джон, и его пальцы чуть дрогнули под ладонью Ло. — Наверное. Они сидели так несколько секунд. Ло чувствовал тепло, которое передавалось от его руки к руке Джона, и это тепло разливалось по всему телу, согревая изнутри. — Ты поэтому смотрел на меня странно? — спросил Ло, не убирая руки. — Потому что думал о сестре? — Не только, — Джон поднял глаза. — Но… да. Отчасти. — А ещё о чём? Джон открыл рот, но в этот момент библиотекарь кашлянул так громко, что оба вздрогнули. — Молодые люди, — сказал он строго. — Здесь библиотека, а не комната свиданий. И вообще, через час закрываемся. Ло отдёрнул руку, как от огня. Джон отвернулся к окну, и Ло заметил, как покраснели его уши — ярко, беспомощно. — Извините, — сказал Джон, не поворачиваясь. Ло молчал, чувствуя, как горят щеки. Они доели молча. Потом Джон собрал посуду, выбросил её в мусорку и вернулся к чертежам. Но теперь он сидел ближе — так близко, что Ло чувствовал запах его одеколона, свежий, с нотками мяты. — Доделаем завтра, — сказал Джон, когда на часах было уже полпятого. — У меня сегодня встреча с научным руководителем. — Он помолчал, потом добавил, не глядя на Ло: — А завтра… завтра я, наверное, приду попозже. — Хорошо, — Ло кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от разочарования. — Я продолжу без тебя. Ну или подожду, хоть посплю подольше.

***

Четверг В четверг Ло поймал себя на том, что ждёт утра. Ждёт, когда Джон постучит в дверь (хоть и сказал, что придёт попозже), когда протянет ему кофе, когда они вместе пойдут в библиотеку. Ждёт этих моментов, когда их пальцы почти касаются, когда их плечи соприкасаются над ватманом, когда Джон смотрит на него тем самым взглядом — не игровым, не насмешливым, а настоящим, глубоким, от которого хочется спрятаться и одновременно никогда не отводить глаз. «Я влюблён», — подумал он, лёжа в кровати и глядя в потолок. Дилан уже ушёл на лекцию, Ричард тоже куда-то запропастился. — «Я, блять, влюблён в Джона Харриса. В того самого, которого ненавидел три года. В того, кто называл меня бездарностью. В того, кто…» Он закрыл глаза и увидел перед собой лицо Джона — не насмешливое, как на первом курсе, а спокойное, сосредоточенное, каким оно было вчера, когда они сидели в библиотеке. Или растерянное, когда Ло накрыл его руку своей. Или грустное, когда он говорил о сестре. «Это не игра, — сказал он себе. — Это никогда не было игрой. Ты просто боялся себе признаться». В дверь постучали в 10:15. Ло открыл — на пороге стоял Джон, как всегда с кофе и пакетом бутербродов. — Ты сказал, что придёшь попозже, — сказал Ло, отступая, чтобы пропустить его. — Это и есть попозже, — Джон вошёл, огляделся. — Твои соседи сбежали? — У них лекции. — А у тебя? — Джон поднял бровь. — У меня окно, — соврал Ло. На самом деле у него была лекция по строительной физике, но он не пошёл. Потому что хотел увидеть Джона. Потому что не мог ждать до вечера. — Хорошо, — Джон, кажется, понял, но ничего не сказал. Просто протянул кофе. — Идём. Сегодня нужно закончить. В библиотеке они работали как одержимые. Чертили, стирали, спорили, мирились, снова чертили. К обеду проект был почти готов — оставалось только добавить несколько штрихов и подписать детали. — Красиво, — сказал Джон, откидываясь на спинку стула и разглядывая общий лист. — Получилось красиво. — Да, — Ло смотрел на эскизы, но думал о другом. — Слушай, Джон… — М? — Джон повернулся к нему. — Ты сегодня какой-то… — Ло запнулся, подбирая слово. — Странный. — Странный? — Да. Ты всё время смотришь на меня. Когда думаешь, что я не вижу. И улыбаешься… не так, как обычно… как… я не знаю. Как будто у тебя что-то на уме. Всё хорошо или у тебя что-то случилось? Джон замер. На его лице мелькнуло что-то — испуг? Смущение? Или облегчение от того, что Ло наконец спросил? — Я… — начал он, но не закончил. В этот момент дверь библиотеки открылась, и вошёл библиотекарь, пожилой мужчина с вечно недовольным лицом и с грозным голосом, от которого у первокурсников подкашивались колени. — Молодые люди, — сказал он, сдвигая очки на нос. — Через десять минут библиотека закрывается на санитарный час. Собирайтесь. Джон выдохнул — так явно, что Ло почувствовал этот выдох кожей. И ему показалось, что Джон выдохнул с облегчением. Как будто он испугался того, что собирался сказать. — Пойдём, — сказал Харрис, быстро собирая чертежи в папку. — Я провожу тебя до общаги. Они шли по университетскому скверу, где в ветвях деревьев прыгали белки — Ло любил их считать, но сегодня ему было не до того. Джон молчал, и это молчание было тяжёлым, почти осязаемым, как одеяло, которое набросили на плечи. — Харрис, — сказал Ло, когда они подошли к двери общаги. Вокруг никого не было, только ветер гонял сухие листья по асфальту. — М? — Джон остановился, но не поднял глаз. — Ты хотел что-то сказать. В библиотеке. Что? Джон долго молчал. Ло видел, как он сжимает и разжимает пальцы, как его кадык двигается вверх-вниз, будто он сглатывает что-то очень горькое. — Завтра, — наконец сказал Джон, поднимая голову. В его глазах была решимость и одновременно страх — такой же, какой Ло видел у себя в зеркале каждое утро. — Завтра скажу. А сейчас… иди. Ты устал, да и я тоже. — Я не устал, — возразил Ло, хотя веки слипались, а спина болела от долгого сидения за столом. — Иди, — повторил Джон и, развернувшись, быстро пошёл прочь, почти побежал, словно боялся, что передумает. Ло стоял у двери, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, пугающее, неизбежное. Как цунами, которое вот-вот накроет его с головой. — Завтра, — прошептал он. — Ладно. Жду.

***

Пятница В пятницу Джон не пришёл за ним. Ло проснулся в 8 утра, умылся, причесался, надел свою любимую голубую рубашку — ту самую, которую Джон поправлял в понедельник. Сел на кровать и стал ждать. В 9:45 никто не постучал. В 10:00 — тоже. В 10:15 Ло уже начал нервничать. Дилан, который проснулся и пил чай, глядя на друга, наконец не выдержал. — Ты кого ждёшь? — спросил он, хотя отлично знал ответ. — Никого, — буркнул Ло. — Ага, — Дилан отхлебнул чай. — И поэтому ты с 8 утра сидишь в полной боевой готовности и смотришь на дверь? Может, он заболел? Или проспал? — Он не просыпает, — сказал Ло, и только потом понял, что сказал. — То есть… он всегда приходит вовремя. — Ого, — Дилан присвистнул. — Ты уже изучил его привычки? Серьёзно? — Заткнись, — Ло схватил телефон, проверяя сообщения. Ничего. В 10:30 пришло сообщение. Конченый придурок (10:28): Извини, не могу зайти. Мелкую выписывают сегодня. Я в больнице. Встретимся в универе? Ло прочитал сообщение раз, другой, третий. Сердце сначала ухнуло от разочарования, а потом забилось чаще — от радости за Джона.

Лололошка (10:29): Поздравляю! Конечно, встретимся. Как она?

Конченый придурок (10:30): Устала. Но рада. Говорит, что хочет домой. И что хочет познакомиться с моим… парнем. Ло уставился на экран. Парнем. Джон написал «парнем» без кавычек. Или с кавычками? Он перечитал — кавычек не было.

Лололошка (10:31): С парнем? У тебя есть парень? (Ло добавил смайлик — дурацкий, подмигивающий — чтобы скрыть, как дрожат пальцы)

Конченый придурок (10:32): Есть один придурок, который делает вид, что он мой парень. Может, перестанет делать вид и станет моим настоящим парнем, чтобы всё было правдоподобно? Сестра у меня проницательная, она сразу поймёт, если мы играем. Ло перестал дышать. Пальцы дрожали так сильно, что он трижды промахнулся мимо букв. Дилан, заметив его состояние, отложил кружку и подошёл ближе. — Ты чего? — спросил он. — Ты белый как мел. — Он… — Ло поднял на него глаза. — Он предложил… — Что? — Дилан выхватил телефон из рук друга, прочитал переписку и замер. — Охренеть, — сказал он тихо. — Охренеть, Ло. Это же… — Я знаю, — Ло выхватил телефон обратно и начал набирать ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

Лололошка (10:35): Зависит от того, что он за человек.

Конченый придурок (10:36): Он хороший. Немного бестолковый, вечно опаздывает, спорит по пустякам, но… хороший. И я хочу, чтобы моя сестра с ним познакомилась. Сегодня. Если он согласится. Ло посмотрел на экран. Потом на Дилана. Потом снова на экран. — Скажи ему «да», придурок, — сказал Дилан. — Скажи, пока он не передумал.

Лололошка (10:37): Он согласен.

Конченый придурок (10:38): Тогда жду тебя в семь. Адрес тот же, что и в прошлый раз. И не опаздывай. Ло убрал телефон и посмотрел в окно. За стеклом начинался новый день, серый, промозглый, но в груди у Ло было тепло и светло. Как будто внутри зажгли свечу, которую никто не мог задуть. — Я влюблён, — сказал он вслух, и голос его дрогнул. — Я, блять, влюблён в Джона Дейви Харриса. И это… это самое лучшее, что со мной случалось. — Наконец-то, — Дилан хлопнул его по плечу. — А теперь собирайся. У тебя есть всего несколько часов, чтобы не опозориться перед его сестрой. — А если она меня не примет? — вдруг испугался Ло. — А если она скажет, что я не подхожу её брату? — Тогда ты ей докажешь, что подходишь, — сказал Дилан. — Ты же архитектор, Ло. Построй мост между вами. Ло улыбнулся — широко, по-настоящему, впервые за долгое время. — Ты прав, — сказал он. — Я справлюсь. Он начал собираться, перебирая вещи, ища идеальный наряд. Дилан помогал ему, подавая то один свитер, то другой, комментируя: «Это слишком вычурно», «Это слишком просто», «Вот это — то, что надо». К шести вечера Ло был готов. Он стоял перед зеркалом, поправлял воротник и думал о том, что через час он войдёт в дом к Джону, познакомится с его сестрой, и, возможно, наконец-то перестанет бояться. «Я люблю его, — повторил он себе. — И я скажу ему это сегодня. Не завтра, не через неделю, а сегодня. Потому что время не ждёт». Он вышел из комнаты, оставив Дилана с чувством выполненного долга, и отправился навстречу своему будущему.

***

Вечер пятницы. Позорный, слякотный, пропитанный дешёвым виски и надеждой. В коридоре общежития пахло жареными семечками, чьей-то тоской и старым ковролином. Ло стоял перед дверью квартиры Харриса как приговорённый. В одной руке — бутылка красного вина (дешёвое, но с красивой этикеткой — Дейвисон не умел делать ничего наполовину). В другой — коробка пирожных с заварным кремом, которые уже начали подтекать от волнения. Сзади, подпирая стену и жуя яблоко, стоял Дилан. Его лицо выражало лёгкое любопытство палача. — Я серьёзно, — сказал Дилан, кивнув на дверь. — Не позорься. Ты сейчас выглядишь так, будто собрался на собственные похороны. Выпрями спину. — Я не горблюсь, — огрызнулся Ло, хотя на самом деле вжал голову в плечи так, что шеи почти не стало видно. — Ещё как горбишься. И руки трясутся. — Дилан откусил от яблока с хрустом, который показался Ло зловещим. — Слушай меня, Уильямс. Если он тебя убьёт — а он может, потому что Харрис в плохом настроении убивает взглядом, — я закопаю тело так, что никто не найдёт. Даже собаки. — Спасибо, друг. Ты меня очень успокаиваешь. — Я знаю. — Дилан похлопал его по плечу. — У тебя есть ещё кое-что. Ло обернулся. Из-за угла выглядывал Ричард, который, по идее, должен был уже уехать к родителям, но вместо этого сидел на подоконнике с телефоном наготове. Его глаза горели нездоровым блеском свидетеля истории. — А если вы там наконец поцелуетесь, — Ричард поднял телефон, наводя камеру, — сними на видео. Для истории. Для науки. Для потомков, которые будут изучать феномен «как два идиота три года ходили вокруг да около». — Пошёл ты, — беззлобно сказал Ло. — Обязательно. Но сначала видео. Ло глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. Он постучал. Три раза. Дверь открылась почти сразу. Слишком быстро. Будто его ждали. Будто стояли с той стороны и прижимались ухом к дереву, считая секунды. Но на пороге стоял не Джон. Его встретила девушка. Бледная, как луна в ноябре. С тёмными кругами под глазами — либо бессонница, либо тяжёлая жизнь, либо она пересмотрела все сезоны «Секретов Эймрии» за одну ночь. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого торчала кисточка. В руках — швабра, которую она держала так, будто это посох странника, а она собралась в поход через Альт-Сити. — О-о-о, — протянула девушка. В её голосе зазвучало то же ехидство, которым Джон обычно приправлял комментарии к чужим ошибкам. Тот же изгиб брови. Та же насмешливая складка у губ. Генетическое. — Ты, наверное, Лололошка. Та самая легенда, миф, человек-праздник. — Э-э… да, — выдавил Ло. Бутылка качнулась, пирожные жалобно звякнули. Девушка окинула его оценивающим взглядом — с головы до ног, задержавшись на покрасневших ушах и неестественно прямой спине. — Джон рассказывал. — Она оперлась на швабру как на трость. — Знаешь, я ожидала увидеть кого-то… менее человеческого. А ты симпатичнее, чем на фотках. Особенно той, где ты обнимаешься со столбом. На ней ты выглядел как потерянный пингвин. А вживую — ну, как потерянный, но симпатичный пингвин. Ло открыл рот, закрыл, открыл снова. Где-то в глубине сознания вспыхнула красная лампочка: «Опасность, надо сказать что-то умное». — Эм… спасибо? — Это всё, на что он оказался способен. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя, как подошвы кроссовок прилипают к чужому коврику. — А ты, наверное, сестра Харриса. Саша. — Все верно. Она самая, собственной персоной, в единственном экземпляре и без возможности возврата. — Саша сделала шаг назад, освобождая проход. — Проходи, чего встал? Ты не статуя, хотя сейчас очень стараешься ей быть. Мой брат на кухне, пытается сделать вид, что не волнуется. Знаешь, как он это делает? — Как? — Ло осторожно шагнул внутрь. — Орёт на мясо. И мешает суп так, будто это личный враг. — Саша понизила голос до конспирологического шёпота. — И ещё. У него уши красные. Как помидоры. Краснее твоих, между прочим. Плюс он уже изрядно набрался. Так что готовься. Он будет либо нежен, как котёнок, либо агрессивен, как котёнок, которому наступили на хвост. Третьего не дано. Дейвисон вошёл и сразу понял, что пропал окончательно, его шестое чувство никогда не обманывало. Квартира пахла так, будто здесь жила сама уютная смерть. Запечённое мясо со специями — розмарин, тимьян, чеснок — смешивалось с запахом свежего хлеба. Пахло кофе, корицей и ещё чем-то сладким, неуловимым. Ванилью, что ли? Или это просто Джон надушился чем-то дорогим? А ещё пахло виски. Много виски. На кухне действительно стоял Джон. Он склонился над плитой, помешивая что-то в кастрюле, но даже со спины было видно — он пьян. Движения слишком плавные для трезвого и слишком осторожные для пьяного. Он слегка покачивался, перенося вес с пятки на носок, как маятник. Рядом с раковиной, наполовину пустая, стояла бутылка виски. Хорошего. Дорогого. Услышав шаги, Харрис обернулся. Резко. Слишком резко. Лопатка, которую он держал, чиркнула по краю кастрюли, но он даже не заметил. Потому что смотрел на Ло. Глаза Джона блестели. Не от слёз — от виски, от долгого дня, от нервов. Но в этом блеске было что-то опасное. От него у Ло внутри всё перевернулось. — Пришё-ёл! — пропел Джон, растягивая слово на три слога. Голос громче обычного, с пьяной, истеричной весёлостью. — Пришёл, приплыл, прискакал! Мой хороший! Ло, зайчик, сокровище моё, бриллиант в короне моей тоски! Ло опешил так, что чуть не выронил пирожные и вино. Они играли роль влюблённых последние пару недель. С этими дурацкими ласковыми прозвищами, намёками, зонтиками, долгими взглядами. Или они что-то значили? Или Ло просто хотел, чтобы они что-то значили. Но сейчас Джон явно переигрывал — или не переигрывал, а просто был настолько пьян, что стёр грань между игрой и реальностью. — Я это… принёс, — Ло поднял подарок, чувствуя, как к щекам приливает жар. В ушах зашумело. — Вино и пирожные? — Джон сделал шаг, другой, третий. Он подошёл так близко, что Ло почувствовал запах виски, мяты и чего-то тёплого, человеческого, совершенно невыносимого. — Ты мог бы просто прийти с пустыми руками, знаешь? Просто прийти. И остаться. Навсегда. — Джон усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Ло на секунду перестал дышать. — Но раз ты у меня такой джентльмен… раз ты принёс дары… надо тебя отблагодарить. И Джон, не спрашивая разрешения, схватил Ло за запястье. Крепко. Горячими, чуть дрожащими пальцами. Притянул к себе так быстро, что Дейвисон споткнулся и чуть не упал прямо в объятия Харриса. Пирожные жалобно хрустнули. Джон лип к Дейвисону больше, чем могло вынести его бедное сердце. Он не отпускал его руку — переплёл пальцы, будто они были парой на конкурсе бальных танцев. Прижимался плечом, когда они шли к столу. А когда Ло замешкался, выбирая, куда поставить пирожные, Джон вдруг обнял его со спины, уткнулся носом в шею и замер. Ло замер тоже. Как кролик перед удавом. Как статуя. Как человек, у которого отказали все системы организма, кроме панической. Сердце колотилось в горле, пульс отдавался в висках, кончиках пальцев, пятках. Ладони мгновенно вспотели. Уши горели так, что можно жарить яичницу. Ло не знал, куда смотреть — на Сашу, которая стояла в дверях с неприлично широкой улыбкой, или на пол. — Ты чего… — начал было Ло, но голос предательски сел, превратившись в писк. Джон перебил. Пьяный Джон не умел ждать. — А ты краснеешь! — заорал он, тыча пальцем в Ло с видом первооткрывателя. — Смотрите, Саша, смотрите все! Он краснеет! Наш суровый Уильямс Дейвисон, который смотрит смерти в глаза не моргнув, теперь покраснел, как пионер на линейке! Как помидор! Как рак на сковородке! — Отстань, — пробормотал Ло, пытаясь высвободиться. Но Харрис только крепче сжал руки, прижимая его к себе так, что лопатки упёрлись в чужую грудную клетку. — Не отстану, — прошептал Джон прямо в ухо, и от горячего дыхания по коже побежали мурашки. — Ты мой. Сегодня ты мой. И я никуда тебя не отпущу. Саша, наблюдавшая из дверного проёма с шваброй наперевес, хмыкнула. Её улыбка была такой же озорной, как у брата, но в ней сквозило что-то тёплое. Одобрительное. — Фее-е… — протянула она, прижимая свободную руку к сердцу. — Вы такие милые, что меня сейчас стошнит. Прямо здесь, на ковёр. Будете потом оттирать. — Не будем, — отозвался Джон, не разжимая объятий. — И не надо. — Саша, опираясь на швабру как на клюку, проковыляла к дивану и рухнула на него с грацией мешка картошки. — Марк, выходи давай! Они уже начали! Они закончат без нас этот вечер, целоваться будут прямо при тебе! Из ванной действительно вышел Марк. С мокрыми волосами, зачёсанными назад, в футболке с надписью «Я пережил отработку с Харрисом и выжил». Надпись выцвела, растянулась и, судя по всему, не раз спасала Марка в сложных разговорах. Увидев, как Джон обнимает Ло со спины, прижав подбородок к его плечу, а Лололошка стоит красный и делает вид, что его это не касается (хотя на самом деле касается, ещё как), Марк замер. Будто дверь в ад открылась и оттуда вышли танцующие демоны. — Вы… — сказал он, и голос звучал так, будто он только что понял, что его лучший друг влюбился в главного врага. Будто все мемы, намёки, «мой хороший» и дурацкие зонтики были не шуткой, а пророчеством. — Ты реально здесь. Ты, Дейвисон, стоишь на кухне у Харриса. И он… пьян? — А ты думал, я привиделся? — Ло пожал плечами, наконец отодвигаясь от Джона на шаг. Но Джон, как магнитом, шагнул следом и положил руку ему на поясницу. Собственнически. Нагло. Невыносимо приятно. — Я молился, — сказал Марк, рухнув на диван рядом с Сашей. Диван жалобно скрипнул. — Я даже в церковь ходил. Свечку ставил. Я надеялся, что это коллективная галлюцинация. Что все эти мемы, столб, зонт — массовый психоз от отравления водопроводной водой. — Это не психоз, — Джон взял со стола наполовину пустой стакан с виски, отхлебнул, поморщился и, притянув Ло за талию обратно, громко чмокнул его в висок. Губы Джона были горячими и влажными, пахли алкоголем и чем-то сладким. — Это любовь. И я с этим ничего не поделаю. Что вы скажете делать влюблённому человеку? Вы хотите, чтобы я страдал в одиночестве? Чтобы пил один? Чтобы называл «зайчиком» свою подушку? — ДААА, — хором сказали Марк и Саша. Джон проигнорировал их с королевским достоинством. Ло покраснел ещё сильнее. Он сам не ожидал, что Джон будет таким навязчивым. Они договаривались просто изображать пару, чтобы отстали, перестали задавать дурацкие вопросы. Но этот пьяный энтузиазм… Харрис буквально не отпускал его ни на секунду. То переплетал пальцы — так, что кости хрустели. То шептал на ухо какую-то чушь — про запах волос, про то, что хотел бы просыпаться рядом каждое утро, про то, что пирожные, наверное, вкусные, но Дейвисон всё равно вкуснее (последнее было настолько пошлым, что Ло захотелось провалиться сквозь землю). То поправлял воротник его рубашки — медленно, нежно, будто это был самый важный ритуал. — Ты сегодня прекрасен, зайчик, — сказал Джон, глядя прямо в глаза Ло. И в голосе, несмотря на пьяную игривость и дурацкую улыбку, вдруг проскользнуло что-то настоящее. От этого у Ло перехватило дыхание. Потому что Джон смотрел на него так, будто Ло был единственным человеком в комнате. Будто Марка и Саши не существовало. Будто не было ни кастрюли с мясом, ни бутылки виски, ни всего остального мира. — Ты тоже, — ответил Ло, и его голос дрогнул. Он не узнавал сам себя. — Мой… столбик. В комнате воцарилась тишина. Марк, который в этот момент пил воду из стакана, поперхнулся. Вода пошла не в то горло, он закашлялся, замахал руками, лицо стало красным, потом багровым, потом цвета свеклы. Стакан выпал и покатился по полу, расплёскивая воду на ковёр. — Ты… — прохрипел Марк, вытирая подбородок. — Ты… «мой столбик»? Серьёзно? Вы это реально говорите? При живых людях? При свидетелях? При мне? — А ты что, ревнуешь? — Саша похлопала Марка по спине, помогая откашляться. Швабра свалилась на пол с громким стуком. — Хочешь, я тоже буду называть тебя столбиком? Или, может, фонариком? Или лавочкой? — Не надо! — Марк отодвинулся от неё так резко, что чуть не свалился с дивана. — Ни столбиком, ни фонариком, ни, боже упаси, лавочкой! Джон, ты пьян, прекрати к нему липнуть, на это стремно смотреть! Вы мне аппетит портите! — Ничего я не порчу, — парировал Джон, пододвигая Ло тарелку с мясом. — Ешь, зайчик. Ты сегодня мало ел. Я попрошу Дилана помочь, чтобы он следил за тем, как ты питаешься Вечер продолжился, и Ло понял, что ему нужно больше вина. Не то чтобы он не умел пить. Умел. Но обычно он знал меру. Знал, когда сказать «стоп», когда перейти на сок, когда сделать вид, что заказываешь ещё один коктейль, а на самом деле просишь воду со льдом. Но сегодня мера куда-то ушла. Растворилась в запахе розмарина, в том, как Джон смотрел на него — пьяный, неловкий, слишком откровенный, — и в том, как Саша сверлила его взглядом из-за стола. — Ты чего такой скованный? — спросила Саша, когда они наконец уселись за стол. Она сидела напротив Ло, подперев щёку ладонью, и смотрела на него так, будто он был экспонатом в музее, а она — студенткой-искусствоведом, которой нужно сдать зачёт по анатомии страха. — Расслабься. Это не допрос. Хотя, если хочешь, могу устроить опрос чтоб лучше понять, что тебя Уильямс связывает с моим Джонни. С пристрастием. У меня есть швабра, помнишь? — Я… — Ло взял свой бокал и сделал глоток. Вино было терпким, чуть сладковатым, с нотками вишни, от которых хотелось закрыть глаза и замурлыкать. — Я не скованный. — Врёшь, — Саша улыбнулась, и в этой улыбке было что-то до боли знакомое. Та же насмешливая складка у губ, что и у Джона. Тот же прищур. — Уши красные. И ты даже не притронулся к еде. Джон, ты почему не кормишь своего… как ты его назвал? Зайчик? Мой хороший? Симпампусик? — Он сам не ест, — пожаловался Джон, который сидел рядом с Ло, практически прижимаясь бедром к его бедру. Он был пьян — это стало очевидно, когда он начал говорить слишком громко и слишком быстро. — Я ему мясо нарезал, а он только пьёт. Зайчик, ты что, решил напиться в одиночку? — Я не… — Ло посмотрел в свой бокал. Вино почему-то закончилось. Совсем. Он не заметил, как выпил его. — Вот, — Джон взял бутылку и снова налил. Щедро, до самых краёв. — Пей. Но закусывай. Марк, передай ему хлеб. — Я не прислуга, — буркнул Марк, но хлеб передал. Ло откусил кусок, почти не чувствуя вкуса. Вино обжигало горло, но после третьего глотка стало легче. Мысли перестали путаться, а наоборот — обрели странную, почти пугающую ясность. — Так, — Саша отодвинула тарелку и сложила руки на столе. Теперь она выглядела серьёзной. Не угрожающей, но очень сосредоточенной. — Теперь, когда мой брат напился до состояния «я тебя обожаю, зайчик», а ты, Ло, наконец расслабился и перестал выглядеть как статуя Старика Времиния хочу задать несколько вопросов. — Саш, — начал Джон, но она перебила его взмахом руки. — Не вмешивайся. Я имею право знать, с кем мой брат собирается… ну, ты понял. — Ничего мы не собираемся, — вставил Марк, но на него посмотрели так, что он замолчал и уткнулся в свою тарелку. — Первый вопрос, — Саша подняла указательный палец. — Ло, как ты вообще терпишь этого придурка? — она кивнула на Джона. — Он же невыносим. Он может часами рассказывать, почему чей-то чертёж неправильный. Он зануда, педант и вообще социопат. Ло посмотрел на Джона. Тот смотрел на него в ответ — с каким-то странным, почти испуганным ожиданием. — Он… — Ло запнулся. Вино ударило в голову, и язык развязался сам собой. — Он не такой, каким кажется. Сначала я думал, что он просто… ну, робот. Который пришёл в универ, чтобы всех достать своей идеальностью. А потом были некоторые моменты, проявления доброты и внимания с его стороны. Так еще и сказал, что мои работы лучшие. И… — Ло замолчал, чувствуя, как к щекам приливает жар. — И он смотрит на меня так, будто я не пустое место. В комнате повисла тишина. Марк перестал жевать. Саша приоткрыла рот. А Джон… Джон взял Ло за руку под столом и сжал. Крепко. Будто боялся, что тот исчезнет. — Ладно, — Саша выдохнула. — Это было… неожиданно. Я думала, ты скажешь что-то вроде «он классно готовит» или «у него хорошая машина и много денег». А ты про душу. — У него и вправду машина хорошая, — ляпнул Ло, и все засмеялись. — Второй вопрос, — Саша снова подняла палец. — Вы правда встречаетесь? Или это всё спектакль ради чего-то? Потому что если вы играете, то вы оба гении. И психопаты одновременно. Но я больше склоняюсь к тому что вы скорее психопаты, зная своего брата... Ло открыл рот, чтобы сказать правду. Что это игра. Что они просто решили подыграть слухам, чтобы отстали. Что ничего серьёзного нет. Но слова застряли в горле. — Не знаю, — сказал он вместо этого. И сам удивился. — Как это — не знаешь? — Саша подалась вперёд. — Мы… — Ло посмотрел на Джона. Джон молчал. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие ладонь Ло, дрожали. — Мы начали с начала не самой хорошей ноты, но поговорив и все обсудив многое сложилось по полочкам. — А сейчас? — спросила Саша тихо. — Сейчас, — Ло сделал ещё один глоток вина. Бокал опустел наполовину. — Сейчас я сижу здесь, пью вино, смотрю на вашу дурацкую ёлочку на подоконнике и думаю, что не хочу уходить. Джон выдохнул. Так громко, что все услышали. — Ах вот оно что, — протянула Саша. Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Тогда третий вопрос. Самый важный. — Боже, Саш, — простонал Марк. — Оставь их в покое. Они уже и так красные, как раки. — Молчи болванчик, к тебе потом другой разговор будет, — Саша не обратила на него внимания. Она смотрела на Ло. — Что ты чувствуешь к моему брату? Настоящее. Не то, что ты говоришь в универе для всех. А то, что здесь, — она постучала себя по груди, — у тебя внутри. Ло закрыл глаза. В голове шумело. Вино тёплой волной разливалось по телу, и в этой волне было что-то освобождающее. Он не знал, что скажет, пока не открыл рот. — Я боюсь, — сказал он. — Чего? — спросила Саша. — Что он меня бросит. Потому что у меня уже так было. Я влюбился, а меня бросили. И я не хотел через это проходить снова. Но как ты и сама видишь, свое решение я уже принял на свой страх и риск. В комнате стало тихо. Даже часы, казалось, замерли. — Ло, — тихо сказал Джон. Его голос был хриплым, почти неслышным. — Посмотри на меня. Ло открыл глаза. Джон смотрел на него. В его взгляде не было пьяной игривости, не было насмешки. Только что-то тёплое, пугающе настоящее. — Ты не нужен? — переспросил Джон. — Ты думаешь, я позвал бы тебя сюда, если бы ты был не нужен? Я бы знакомил тебя с сестрой, если бы ты был не нужен? Я бы… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Я бы не назвал тебя «зайчиком» при всех, если бы ты был не нужен. — А кем? — прошептал Ло. — Тем, из-за кого я перестал бояться темноты, — сказал Джон, и это прозвучало так по-детски, так искренне, что у Ло перехватило дыхание. Саша молчала. Марк молчал. Даже вино в бокалах, казалось, перестало плескаться. — Вы ненормальные, — наконец сказала Саша, и в её голосе слышались слёзы. — Вы оба ненормальные. И я… я очень рада, что у моего брата есть кто-то, кто его боится потерять. Она встала, обошла стол и обняла Ло. Неожиданно. Крепко. Так, что он почувствовал запах её шампуня — яблоки и корица. — Если ты сделаешь ему больно, — прошептала она ему на ухо, — я найду тебя и убью. Но если он сделает больно тебе — я убью его. Вот той шваброй. У нас в семье это оружие массового поражения. Ло рассмеялся. И сам не заметил, как смех перешёл в облегчение. — Договорились, — сказал он. — А теперь, — Саша отпустила его и вернулась на своё место. — Давайте есть, пока всё не остыло. И ты, Ло, пей меньше. А то мой брат завтра будет мучиться похмельем и ты как я понимаю хочешь составить компанию? — Я не пью, — соврал Ло, но бокал отодвинул. Они ели. Говорили о всякой ерунде — о погоде, об учёбе, о том, что в столовой опять дали пересоленный суп. Саша рассказывала смешные истории из детства Джона: как он в пять лет пытался построить из кубиков небоскрёб, как в десять лет чуть не поджёг кухню, пытаясь приготовить завтрак для родителей, которые так и не пришли. Джон краснел, пытался её перебить, но Саша только отмахивалась. — А ещё он боялся пауков, — добавила она. — До ужаса. До истерики. Один раз увидел паука в ванной, заорал так, что соседи вызвали полицию. — Саша! — рявкнул Джон. — Что? Он должен знать правду. Лололошка смеялся. Смеялся так, что у него заболел живот. И в этом смехе было что-то тёплое, почти домашнее. Будто он всегда здесь был. Будто эта кухня, этот дурацкий диван, эта ёлочка на подоконнике — всё это всегда было его. — Боже, — простонал Марк, закрывая лицо ладонями. — Вы меня убьёте. Саша, дай мне всё что угодно, кроме воды. Желательно с газом. И покрепче. Мне нужно напиться, чтобы забыть этот вечер. — Для тебя только компот, — Саша указала на кувшин, в котором плавали вишни и лимоны. — Я его самолично варила. Для тебя, между прочим. Плюс нам завтра по делам ехать. Марк вздохнул, убрал ладони от лица, взял кувшин и налил себе напиток. — Ты специально это делаешь? — прошептал Ло Джону на ухо. Голос дрожал. Он ненавидел себя за эту дрожь. — Конечно, — шепнул в ответ Джон, и его пьяное дыхание обожгло кожу. — Ты так забавно смущаешься. Не могу удержаться. Играем роль — вот я и играю. Влюблённого дурачка. — Ты переигрываешь, — прошипел Ло, но внутри всё трепетало. Потому что, если это игра, почему у него так тепло на душе? Почему сердце колотится так же громко? Почему пальцы сжимают чужое колено? Почему в глазах, когда Джон смотрит на него, — не только пьяные чёртики, но и что-то ещё? Что-то глубокое, давно спрятанное, настоящее? И почему сам Ло не хочет, чтобы это прекращалось? Почему он хочет, чтобы Джон и дальше называл его «зайчиком», кормил с ложки, обнимал со спины? Почему, когда Джон отодвинулся, чтобы налить ещё виски, Ло почувствовал пустоту? Холод на том месте, где только что была чужая ладонь? — Ты чего загрустил? — спросил Джон, заметив его лицо. Пьяная весёлость исчезла, сменившись тихой тревогой. — Ло? Зайчик? Что случилось? Ло посмотрел на него. На красные уши, блестящие глаза, дрожащие руки. — Ничего, — сказал Ло, не узнавая свой голос — низкий, хриплый. — Не переборщил. И под столом, под пристальными взглядами Марка и Саши, под запах розмарина и виски, Ло сам накрыл ладонью руку Джона. И сжал в ответ. Джон выдохнул. Так, будто только что выиграл войну. А Саша, глядя на них, тихо сказала Марку: — Кажется, они забыли, что мы здесь. Марк, наконец отхлебнувший компот, мрачно кивнул: — Лучше пусть так. Я теперь часть мебели. Люстра вон и та больше привлекает внимания. — Не завидуй, — усмехнулась Саша. — Я не завидую. Я в ужасе. Но в голосе Марка не было ужаса. Была только долгая, выстраданная, обречённая нежность старого друга, который понял, что его корабль отчалил. И что остановить его невозможно. И не нужно. Ужин закончился ближе к двенадцати. Саша, утомлённая, уснула на диване. Марк наконец собрался уходить. — Я забираю Сашу к себе, — сказал он, натягивая куртку. — Пока вы меня и её совсем не добили. Джон, протрезвей уже, а то ведёшь себя как подросток на первой дискотеке. — Не напоминай, — Джон покачал головой, но от Ло не отошёл. Марк встал с дивана так резко, что пружины взвизгнули. Саша спала, свернувшись калачиком — тёмные волосы рассыпались по подлокотнику. Марк наклонился, осторожно поднял её: одну руку под спину другую под колени. Саша что-то пробормотала во сне и уткнулась носом ему в ключицу. Ло смотрел с кухонного порога. Марк кивнул ему — коротко, без улыбки. В прихожей зашуршала куртка, звякнули ключи. Дверь щёлкнула замком — сухо, точно, как выстрел пробкой. И сразу стало тихо. Той особенной, ватной тишиной, когда кажется, что в уши залили клей. Только часы на стене продолжали свою бесконечную возню. Старые, механические, с маятником, который тикал не равномерно, а с капризным «тик-так... тик-так», будто спотыкался на каждом втором ударе А потом где-то на лестничной клетке хлопнула чужая дверь. Глухо, с басовитым эхом, которое прокатилось по бетонным пролётам и умерло в мусоропроводе. И снова стало тихо. Настолько, что Ло слышал, как в кухонной раковине капает вода. Кап-кап-кап. Каждый удар по нержавейке отдавался в виске. Ло стоял посреди кухни босиком, чувствуя холодный кафель. На полу разводы от пролитого чая, крошки хлеба. Взгляд упёрся в гору грязной посуды. Тарелки были в жиру, вилки лежали крест-накрест в миске с остатками салата, на дне которой плавали жёлтые листья. Кружка с засохшим кофе — внутри твёрдая корка, похожая на потрескавшуюся землю. Ло подумал: «Надо бы помыть», но рука не поднялась. В голове шумело. Не больно, а мерно, будто включили вентиляцию. Вино разливалось по телу приятной тяжестью — в груди, в животе, в кончиках пальцев. Но где-то на периферии, за алкогольным туманом, теплилась мысль, маленькая и настойчивая: «Надо домой. Надо. Сейчас». — Не уходи, — сказал Джон. Дейвисон поднял голову. Харрис стоял у стола, опираясь на спинку стула — побелели костяшки. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, видна ложбинка между ключиц и тонкая серебряная цепочка, которую Ло раньше не замечал. Волосы растрёпаны, прядь упала на лоб. Он смотрел на Ло так, будто тот был последним человеком на земле. — Уже поздно, — ответил Ло. Голос прозвучал глухо, но он не сдвинулся с места. — Поздно — это когда мы спим. — Джон усмехнулся криво, левый угол губ поднялся выше правого. Он потянулся к почти пустой бутылке. Янтарная жидкость плескалась на донышке, жалобно булькнуло. — Давай ещё. По чуть-чуть. За то, чтобы… ну, просто за то, чтобы. Он не договорил. Язык заплетался. Джон протянул Ло гранёный стакан с оббитым краем. Ло взял. Пальцы дрожали — мелкая, противная дрожь. Он спрятал их в кулак, но стакан всё равно звонко стукнул о стол. — За что пьём? — спросил Ло. — За то, что мы ещё не спим, — ответил Джон и залпом опрокинул виски. Горло ходило ходуном, кадык дёрнулся. Дейвисон сделал глоток. Горло обожгло, по пищеводу прокатилось тепло, достигло желудка и расползлось по телу. Жар пошёл в щёки, уши, грудь. Мысли стали вязкими, как патока — липли друг к другу, путались, теряли начало и конец. Ло сел на стул, потому что ноги перестали слушаться. Джон сел напротив. Молча. Смотрел в стол, на разводы от стаканов. Провёл по одному кругу пальцем. Поднял голову. Молча налил ещё — обоим. Бутылка опустела. Они пили не чокаясь. Сначала по глотку, потом ещё, потом ещё. Горячо, солоновато на губах. Джон слизнул каплю с нижней губы. — Хорошо, — сказал Джон, и голос сел до хрипоты. — Хорошо, что ты пришёл. — Ты сам позвал, — ответил Ло, чувствуя, как язык заплетается. — Звал. — Джон кивнул слишком резко, голова чуть не упала на грудь. Он выпрямился, провёл ладонью по лицу. — Я не хотел, чтобы она что-то пронюхала… Ло не понял. Или понял, но не хотел вдумываться. Слишком глубоко, слишком правдиво. Он просто допил свой стакан — последние капли обожгли язык — и поставил его на стол. Стекло звякнуло. Джон тоже допил. Последние капли упали на скатерть, оставив тёмное пятно, которое расползалось, как крошечный океан. Клетчатая скатерть — жёлтая в красную клетку, потёртая на углах. Ло смотрел на пятно и думал: «Его не отстирать». — Я сейчас упаду, — сказал Джон совершенно серьёзно. — Я тоже, — ответил Ло. Они посмотрели друг на друга. Джон первым не выдержал — рассмеялся. Смех вышел пьяным, сбивчивым, почти истеричным — вырывался из горла рваными толчками, плечи тряслись. Ло засмеялся следом, сам не зная почему. Может, от облегчения. Может, от абсурда — два мужика посреди ночи, пустая бутылка, грязная посуда, и никто не может встать. Смеялись оба, уткнувшись в стол, пока у одного не заболел живот, а у другого не потекли слёзы — от смеси, от виски, от всего. — Пойдём на диван, — выдохнул Джон, вытирая глаза ладонью. — А то я сейчас лицом в салат упаду. — Салат уже съели, — напомнил Ло. — Тогда в пустую тарелку. Джон поднялся, шатнулся, ухватился за край стола — тот съехал на несколько сантиметров и заскрипел по плитке. Ло встал следом — голова кружилась, в ушах шумело, но он шагнул в сторону гостиной. Пол уходил из-под ног. Джон шёл впереди. Босиком. Споткнулся о ковёр, потерял равновесие — тело качнулось вперёд, руки взметнулись. И Ло, не думая, поймал его за локоть. Пальцы сомкнулись на ткани рубашки. Джон повернулся. Они стояли в полумраке — из кухни падал тусклый жёлтый свет, в гостиной было почти темно. Только луна светила в окно, тонкая, как серп. — Держишь? — спросил Джон, глядя на руку Ло на своём локте. Голос тихий, почти шёпот. — Держу, — ответил Ло. И не отпустил. Джон не двигался. Он смотрел на Ло. Долго. Тяжело. Взгляд скользнул по лицу — от глаз к губам, от губ к глазам. Ло чувствовал этот взгляд кожей. Чувствовал, как напряглись мышцы на руке Джона, как чуть заметно дрожит его нижняя губа. — Чего ты смотришь? — спросил Ло. — Не знаю, — ответил Джон. — Не могу отвести взгляд. Это прозвучало как признание. Как удар под дых. Ло почувствовал, как что-то ёкнуло в груди — то ли сердце пропустило удар, то ли виски дошёл до нового предела. Но он не стал вдумываться. Не было сил. Не было трезвости. Был только этот странный, тягучий момент, когда время остановилось, а мир сузился до двух людей в тёмной комнате, до их дыхания, до запаха виски и пота и ещё чего-то — чего-то, чем пахнет только кожа, когда её никто не целовал слишком долго. И тогда Ло шагнул вперёд. Он не думал. Не планировал. Просто сделал. Потому что не мог иначе. Он взял лицо Джона в ладони. Грубо, неумело, пальцы скользнули по скулам — кожа горячая, чуть влажная, с лёгкой щетиной. Пальцы дрожали. Джон вздрогнул всем телом, как от удара током, но не отстранился. Не сказал ни слова. Только выдохнул — горячо, прямо в губы Ло. Ло поцеловал его. Не нежно, не аккуратно. А так, как целуют, когда терпеть больше нет сил. В губы, прямо, без разбега, как бросаются в пропасть. Губы Джона оказались горячими, сухими, пахли виски и ещё чем-то горьким. Ло зажмурился, потому что смотреть было страшно. Джон не двигался секунду. Может, две. А потом его руки сами нашли талию Ло. Пальцы вцепились в ткань рубашки, сжали, притянули ближе. Он ответил. Так же неуклюже, так же пьяно, так же отчаянно. Они стукнулись зубами — Ло почувствовал резкую боль в верхней губе, — но Джон только крепче прижал его к себе, вдавил в свою грудь, так что Ло услышал, как колотится чужое сердце. Они стояли посреди комнаты, потеряв равновесие, и если бы не стена, к которой они в итоге прижались, то скорее всего обязательно упали бы... Поцелуй ломался, сбивался, начинался заново. Джон целовал уголок его губ, потом щёку, потом снова губы — сбивчиво, жадно, как умирающий от жажды хватает воду. Ло запустил пальцы в его волосы — такие мягкие, он и не знал, что у Харриса такие мягкие волосы, — и потянул, заставляя запрокинуть голову. Шея Джона открылась — бледная, с голубоватой жилкой, которая пульсировала. Ло почти поцеловал её, но передумал. Джон выдохнул ему в рот. Какой-то нечленораздельный звук. Не слово. Просто звук — низкий, горловой, полустон-полувздох. От этого звука у Ло подкосились колени. Он оторвался от его губ, но не отпустил. Они стояли, тяжело дыша, лбы касались друг друга. Лоб Джона был влажным. Сам Харрис весь покраснел, уши горели, глаза закрыты — длинные тёмные ресницы дрожали, как крылья бабочки. — Пойдём, — сказал Джон. Голос сел до хрипоты. — Куда? — спросил Ло, хотя знал куда. — На диван. Не могу больше стоять. Они пошли, спотыкаясь и цепляясь друг за друга. В гостиной было почти темно — только тусклый свет из кухни падал на половину дивана. Ло сел первым, следом рядом рухнул Джон, и какое-то время они просто сидели, тяжело дыша, плечом к плечу. А потом Джон повернулся к Дейвисону. И всё дальше пошло не по плану. Они целовались долго. Ло не помнил, когда это кончилось и начался сон. Помнил только, как Джон обнял его поперёк, уткнулся носом в шею и выдохнул: «Не уходи». А потом провалился…

***

Дейвисон проснулся от света. Солнце било прямо в лицо — уже не зимнее, бледное, а яркое, настойчивое, апрельское. Оно лезло в незанавешенное окно, плясало на пыльных половицах, на спинке дивана, на голой руке, которая лежала поперёк его груди. Руке Джона. Ло замер. Он не сразу понял, где находится. Потолок чужой. Запах чужой. Трещина на потолке, похожая на карту реки. Часы тикают — старые, сбивчивые. И тепло. Много тепла. Кто-то лежит на нём, дышит в ключицу, и каждое дыхание щекочет кожу. Харрис. Ло медленно опустил взгляд. Джон спал, свернувшись калачиком, голова на его плече, одна нога закинута на его ноги. Лицо спокойное, беззащитное, губы чуть приоткрыты. Ресницы дрожат — снится что-то. Волосы разметались по подушке, и солнечный свет играет в них, выхватывая медные пряди. Ло перевёл взгляд на себя. Он был в одних боксерах — серых, в новый, по и по виду не из дешевых. Одежда валялась на полу. На груди были явные отметины. Голова гудела. Во рту было сухо. Но это было не главное. Главное — воспоминания. Они нахлынули не сразу, а волной — сначала тёплой, смутной: виски, смех, его пальцы в волосах Джона. А потом резкой, холодной, как апрельский ручей: поцелуй. Как Джон прижал его к стене. Как они доползли до дивана, и он помнит — помнит — как его руки скользили по чужой спине, под рубашкой, по голой коже. Лололошка перестал дышать. — Бляяя, — выдохнул он беззвучно. Паника ударила в груд. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Ладони вспотели. В ушах зашумело. «Что я наделал. Что я наделал. Он же… мы же…» Он посмотрел на Харриса — на этого педанта. Джона, который всегда презирал его при любом удобном случае. У которого есть Саша. Который предложил игру… И что в итоге он сделал? Теперь лежит здесь, в чужих боксерах, на чужом диване, и не знает, как смотреть в ему глаза. Страх был липким, как смола. Ло вдруг понял, что не может оставаться ни секунды. Не может, когда Джон проснётся и посмотрит на него. Что он скажет? «Забудь»? «Это виски»? «Я не хотел»? Но он хотел. И это было самое страшное. Дейвисон осторожно сдвинул руку Дейви со своей груди. Харрис заворочался, пробормотал что-то, но не проснулся. Лололошка замер на несколько секунд, не дыша. Потом медленно, по сантиметру, выскользнул из-под него. Диван жалобно скрипнул. Ло закусил губу. Босые ступни коснулись холодного пола. Парнишка огляделся — вещи разбросаны по всей комнате. Он натянул первое попавшееся, не глядя, своё ли вообще. Джон вздохнул во сне. Ло обернулся — тот перевернулся на другой бок, одеяло сползло, и Ло увидел располосованную спину Харриса. Сердце ушло в пятки. «Беги, — сказал внутренний голос. — Беги, пока не поздно». Он нашарил кроссовки у входа. Надел, не развязывая шнурки. Куртка висела на крючке — рванул её, вешалка упала с глухим стуком. Дейвисон замер. Прислушался. Харрис не проснулся. Только часы продолжали своё «тик-так, тик-так». Ло открыл дверь. Шумно. Слишком шумно. Шагнул в подъезд, придерживая дверь рукой, чтобы не хлопнула. Закрыл осторожно, до щелчка. А потом — вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки или через весь пролет, хватаясь за перила. Сердце колотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев. На улице было холодно. Апрельское утро обманывало солнцем — воздух оставался ледяным. Лололошка выскочил из подъезда, натянул куртку на ходу и пошёл быстро, почти побежал, не разбирая дороги. Он не оглядывался. Он ушёл. Потому что стало страшно. Страшнее, чем когда-либо в жизни. Субботний ад честно слово, иначе это никак нельзя назвать. Дейвисон не помнил, как добрался до общаги. Ноги несли сами — по мокрому асфальту, мимо луж, в которых отражалось утро. В голове пульсировало, во рту было сухо, как в пустыне Сахара, а на душе — мерзко, липко, тошнотно. Он не хотел думать. Не хотел вспоминать. Но воспоминания лезли сами — обрывками, кадрами, дурацкими поворойд-снимками. Тёплые губы. Пальцы в волосах. Как Джон шептал что-то на ухо — не разобрать, пьяно, невнятно. Как они целовались. Как его прижимал Харрис к стене. Как... — Бля, — выдохнул Ло, остановившись у входа в общагу. — Бля, бля, бля. Он прислонился лбом к холодной стене. Ледяной кирпич обжёг кожу, но это было даже приятно — хоть какое-то ощущение, кроме панического ужаса. «Ничего не было, — сказал он себе. — Ничего. Я просто уснул на диване. Всё. Я не... мы не...» Но зеркальный глаз домофона отражал его лицо — помятое, с красными глазами, с каким-то синяком на скуле (откуда? когда?). И шея. Он поднял руку, дотронулся до воротника куртки. Пальцы нащупали что-то под тканью. Ло отдёрнул руку, как от огня. «Нет. Нет, нет, нет». Он заскочил внутрь, пока вахтёрша не успела его разглядеть. Пробежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чуть не сбил какого-то первокурсника с пакетом чипсов. Тот что-то крикнул вслед, но Ло не слышал. В ушах шумело. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и убежать без него. Ключ никак не попадал в замочную скважину. Руки тряслись. Лололошка закусил губу, зажмурился, сделал глубокий вдох. Ещё раз. Ещё. Щелчок. Дверь открылась, и Ло шагнул в комнату — в своё убежище, в свою нору, где можно спрятаться, залечь на дно и не вылезать до конца сессии. Но там его уже ждали. Дилан сидел на своей кровати, скрестив ноги по-турецки, поджатый, как пружина. Его кружка с надписью «Лучший сосед на свете» стояла нетронутой — кофе давно остыл. Ричард метался по комнате, накручивая круги, и в руке у него был телефон — он то подносил его к уху, то убирал. Они оба посмотрели на Ло так, будто увидели привидение. Повисла тишина. А потом она взорвалась. — ТВОЮ МАТЬ! — заорал Ричард, швыряя телефон на кровать. — ТЫ ГДЕ ШЛЯЛСЯ ВСЮ НОЧЬ?! МЫ ТЕБЕ ДВАДЦАТЬ РАЗ ПОЗВОНИЛИ! ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ?! — Рич, — Дилан встал, перехватил его за плечо, но сам смотрел на Ло с такой смесью облегчения и ярости, что тот невольно сделал шаг назад. — Мы волновались! — продолжил Ричард, вырываясь. — Волновались, как последние идиоты! Ты ушёл к Харрису вчера вечером, сказал, что «быстро»! Где «быстро»?! Час? Два? А потом перестал отвечать на сообщения! Я тебе в одиннадцать написал — ты прочитал и не ответил! В двенадцать — то же самое! В час ночи мы с Диланом уже собирались ехать в морг! — В морг? — переспросил Ло севшим голосом. — А куда, по-твоему, люди пропадают после встречи с Харрисом?! — Ричард всплеснул руками. — Думали, он тебя убил и закопал в лесу! Или ты сам напился до беспамятства и упал в реку! У тебя телефон два часа был на «не доступен»! ДВА ЧАСА, Ло! — Я... — Ло посмотрел на свой телефон, который достал из кармана куртки. Экран был разбит. Когда успел? — Я не специально. Он...наверное, упал. — А мы не спали! — добавил Дилан, и голос его дрожал от напряжения. — Всю ночь! Я, блядь, до четырёх утра в окно смотрел, не идёт ли кто! Ричард хотел вызывать полицию в два! Я еле отговорил! Говорю: «Может, он просто заснул у Харриса». А Рич говорит: «С ума сошёл? Он жене идиот что у него остаться т! Значит, точно его убили, или продали в рабство!» — Я не идиот, — тихо сказал Ло, чувствуя, как внутри всё переворачивается от стыда. — Я... простите. Я правда не хотел. Мы просто... мы пили. И я отключился. — Пили? — Ричард приблизился, внюхался. — О, да. Пили. И не сок. Ты в хламину, Ло. В полный хлам. От тебя разит за версту. — Я протрезвел уже, — соврал Ло, хотя голова гудела, а мир слегка покачивался. — Остановились, — скомандовал Дилан, пододвигая стул. — Сядь, пока не упал. И рассказывай. По порядку. Что произошло? Почему ты не вернулся? Почему не отвечал? Мы за тебя, блядь, переживали так, что у меня сейчас седые волосы вылезут! Ло сел. Руки дрожали. Он спрятал их между коленями, сжал в замок. — Я... мы работали над проектом. Потом пришла его сестра. Потом мы ужинали. Пили вино, виски. Много. Потом... потом Марк ушёл, Саша уснула. А мы остались вдвоём. И... — Ло замолчал, чувствуя, как к щекам приливает жар. — И? — Ричард скрестил руки на груди. — И я ничего не помню, — выдохнул Ло. — Помню только, что мы целовались. А потом — темнота. Я проснулся утром на диване. Голый. В одних боксерах. С этими... — он дотронулся до шеи. Дилан переглянулся с Ричардом. В глазах у обоих был шок. — С чем? — спросил Ричард, хотя уже догадывался. Ло, не говоря ни слова, стянул воротник свитера. Шея открылась — вся в багровых, фиолетовых, уже начинающих желтеть засосах. Они тянулись от ключицы до самого уха, спускались на плечо, прятались под тканью. Следы чьей-то отчаянной, жадной, пьяной нежности. Ричард присвистнул. — Охренеть, — выдохнул Дилан. — Охренеть, Ло. Это... это Харрис? Он тебя... так? — Не помню! — Ло схватился за голову, запустил пальцы в волосы и потянул. — Я ничего не помню! Я проснулся — а он рядом спит. Тоже без одежды. И у него на спине... — Ло сглотнул. — Тоже царапины. Мои, наверное. Я испугался. Я сбежал. Натянул первое, что попалось, и ушёл. Не дожидаясь, пока он проснётся. — Ты сбежал? — переспросил Ричард, и его голос сорвался на фальцет. — Ты просто взял и сбежал? Как последний трус? — А что мне нужно было делать?! — закричал Ло. — Ждать, когда он проснётся и скажет: «Это была ошибка, забудь, мы просто перепили»? Я не вынесу этого, Рич! Я не вынесу! Голос сорвался на хрип, и Ло почувствовал, как к глазам подступают слёзы. — Ло, — Дилан опустился перед ним на корточки, заглянул в глаза. — Тихо. Тихо. Всё хорошо. Ты дома. Мы здесь. Но ты нас напугал, придурок. Напугал до усрачки. Мы не спали всю ночь, думали, что с тобой что-то случилось. — Простите, — прошептал Ло, чувствуя, как в груди разрывается что-то тёплое и больное одновременно. — Я правда не хотел. Телефон разрядился, наверное. Или я его выключил... Я не помню. — Чёрт с ним, с телефоном, — Ричард сел рядом на кровать, обнял за плечи. — Главное, что ты живой. И что тебя не убили. Хотя, судя по шее, тебя... ну, в общем, не убили. — Рич! — шикнул Дилан. — А что? — Ричард пожал плечами, но в глазах у него плясали чёртики. — Я констатирую факт. Его отоварили засосами так, что он похож на жертву вампирского нашествия. А он даже не помнит, как это было! Это же... это же эпично! И трагично одновременно! — Заткнись, — беззлобно сказал Ло, вытирая глаза. — Ты не помогаешь. — А что я должен делать? — Ричард развёл руками. — Плакать вместе с тобой? Я всю ночь не спал, Ло! Я три раза хотел ехать в полицию! Я даже адрес Харриса нашёл через общую базу! Дилан меня отговаривал! А ты приходишь с засосами до ушей и говоришь, что ничего не помнишь! У меня сейчас истерика будет! — У меня уже, — буркнул Ло. — Вот и отлично, — Ричард похлопал его по спине. — Будем истерить вместе. Всем скопом. Дилан, присоединяйся. — Я лучше чай поставлю, — Дилан поднялся, прошёл к маленькому столику с электрочайником. — Ло, ты как? Голова не раскалывается? — Раскалывается, — признал Ло. — И на душе... мерзко. Я не знаю, что теперь делать. Как ему в глаза смотреть? Мы же должны были сегодня встретиться в библиотеке! А я сбежал, как последний трус! — Ты не трус, — сказал Дилан, наливая кипяток в кружки. — Ты просто дурак. Влюблённый дурак. Но не трус. — Спасибо, — простонал Ло. — Очень поддерживает. — Всегда пожалуйста. Дилан протянул ему кружку с горячим чаем. Ло взял, обжёг пальцы, но не выпустил. Тепло разлилось по ладоням, немного успокаивая бешеный пульс. — Давай по порядку, — сказал Дилан, садясь напротив. — Ты ничего не помнишь после того, как вы начали целоваться? Совсем ничего? — Обрывки, — Ло сделал глоток, обжёг язык. — Помню, что было жарко. Что он пах... не знаю, мятой и виски. Что я ... А потом — темнота. Пустота. И утро. И страх. — А что ты чувствуешь сейчас? — спросил Ричард. Ло закрыл глаза. Внутри, на самом дне, под слоем ужаса и стыда, теплилось что-то маленькое, тёплое, живое. — Я... — он запнулся. — Я хочу его увидеть. И боюсь этого. Потому что если он скажет, что это было ошибкой... я не переживу. — А если не скажет? — тихо спросил Дилан. — А если? — Ло открыл глаза, посмотрел на друзей. В их взглядах он прочитал то, что сам боялся себе признать. — Я же... я сбежал. Он проснётся — а меня нет. Что он подумает? Что я использовал его? Что мне всё равно? Что это был просто пьяный секс? — Секс? — переспросил Ричард. — То есть вы... вы это... реально? — уже шепотом сказал парень в зеленой футболке. —ДА Я НЕ ЗНАЮ! — заорал Ло, и кружка в его руке дрогнула, чай расплескался. — Я ничего не помню, Рич! Может, да, может, нет! Но судя по тому, что я был в одних трусах, и он тоже... и эти засосы... — он махнул рукой на шею. — Скорее всего, да. Или почти да. — Бля, — выдохнул Ричард, откидываясь на кровать. — Ты потерял девственность (анальную или нет) с Харрисом и даже этого не запомнил? Это же... это же трагедия! Это достойно пера Шекспира! — Ричард, заткнись, — устало сказал Дилан. — Ло, слушай. Сейчас главное — не паниковать. Ты выспался? Нет. Ты трезвый? Мне вот кажется что нет. Сначала приди в себя. Прими душ. Выпей рассолу, если есть. Поспи пару часов. А потом, когда голова будет ясной, напиши ему. Или позвони. Но не сейчас. — Дилан прав, — кивнул Ричард. — Сейчас ты скажешь какую-нибудь херню, которую потом будешь жалеть. Иди в душ, Ло. А мы пока подумаем, что делать с твоими... военными трофеями. Ло посмотрел в маленькое зеркало над тумбочкой. Засосы никуда не делись. Они алели на шее, как клеймо, как доказательство того, что вчера что-то было. Что-то настоящее. Что-то, чего он так боялся и так хотел. — Как мне это спрятать? — спросил он обречённо. — Водолазку, — сказал Ричард. — У меня есть чёрная водолазка. Возьми. Только верни. — Спасибо, — Ло выдохнул. — Вы... вы лучшие. — Знаем, — хором ответили друзья. Ло поплёлся в душ, чувствуя, как тело ломит, голова раскалывается, а на душе — мерзко и пусто. Он скинул чужую футболку, чужую джинсы, встал под горячую воду и долго стоял, глядя, как вода стекает по телу, смывая вчерашний день, вчерашний страх, вчерашние поцелуи. Но засосы не смывались. Выйдя из душа, Ло натянул водолазку Ричарда — горло закрыто, засосов не видно. Легче не стало, но хоть смотреть на себя в зеркало не так тошно. А еще он полностью отключил телефон, ведь он не хотел слышать ничьих голосов. Не хотел видеть сообщений. Не хотел знать, написал ему Джон или нет. Потому что если бы Джон написал — Ло пришлось бы отвечать. А если бы не написал — это разбило бы сердце окончательно. — Ты уверен? — спросил Дилан, глядя, как Ло зажимает кнопку выключения на корпусе телефона. Экран погас, и в комнате стало тише. Будто умер ещё один звук. — Да, — ответил Ло и уронил телефон на тумбочку. Тот глухо стукнул пластиком о дерево. — Я не хочу ничего знать. Не хочу думать. Не хочу... ничего. Дилан и Ричард переглянулись. — Оставьте меня, — попросил Лололошка, не оборачиваясь. — Пожалуйста. Они вышли. Не в коридор — просто пересели к окну, задвинули шторы, чтобы свет не бил в глаза, и замерли. Тишина в комнате стала густой, как патока. Ло лежал и смотрел в стену. На старой штукатурке была трещина — она шла от потолка к плинтусу, извиваясь, как молния. Ло следил за ней глазами, раз, другой, третий. Пытался не думать. Но мысли лезли сами. «Что я наделал. Что я наделал. Что я наделал.. Я сбежал. Как крыса. Как трус. Он проснётся — а меня нет. Что он подумает? Что ему всё приснилось? Что я его использовал? Что мне плевать?» Ло зажмурился. Перед глазами встала картина: Джон открывает глаза, поворачивает голову — а рядом пусто. Простыня остывшая. Только запах чужого тела ещё остался на подушке. Он садится на диване, трогает место, где лежал Ло. Потом видит не свою разорванную рубашку на полу. Видит свои руки — с царапинами на запястьях, которые Ло оставил, когда... «Не думать. Не думать. Не думать».

***

Сознание возвращалось так, будто его вытаскивали из смолы — медленно, с отвратительным чавкающим звуком где-то в затылке. Сначала была темнота. Идеальная, бархатная, как в гробу. Потом пришла боль. Не просто головная, а какая-то вселенская: она гудела в висках, пульсировала в челюсти и, кажется, даже в волосах. Джон лежал с закрытыми глазами и всерьёз тестировал гипотезу: «Я умер?» Оказалось — нет. Жив. Но организм явно подал заявку на аннуляцию лицензии. Он попробовал шевельнуть мизинцем — и пожалел об этом мгновенно. Тело было чужим. Тяжёлым, как мешок с мокрым песком, и каким-то… использованным. Будто кто-то взял его душу в аренду и вернул с большим пробегом и кучей царапин. Где-то в районе желудка зародился тревожный звоночек. Джон рванул в сидячее положение — и едва не отправился в нокаут. Комната совершила кульбит, разноцветные звёздочки вежливо поздоровались с ним и поплыли по кругу. Он успел заметить, что лежит на диване в гостиной, накрыт пледом (спасибо, хоть не на полу), и одет… в одни боксеры. — Твою ж мать, — прошептал он осипшим голосом и, повинуясь древнему инстинкту «выжить любой ценой», ломанулся в туалет. Джон успел. Буквально в последний сантиметр. Рухнул на колени перед унитазом, и его вывернуло так, будто желудок решил устроить генеральную уборку. Это было отвратительно, больно и по-настоящему унизительно. Спазмы сжимали его снова и снова, хотя выворачивать уже было нечего — одна горечь, один сплошной позор. Слёзы текли не от жалости к себе, а от чистой физики: организм просто не знал других способов справиться с этим кошмаром. Сколько он простоял на коленях — минуту или вечность — Джон не понял. Время потеряло значение, как в чёрной дыре. Когда спазмы наконец отпустили, он обессиленно сполз на холодный кафель, прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Кафель был ледяным — это хоть немного отрезвляло. — Бля, — повторил он, и голос прозвучал как у прокуренного аристократа. — Что. Вчера. Было? Мысли ворочались, как старые трактора в густой грязи. Джон сидел, упёршись локтями в колени, и пытался собрать хронологию из кусочков. «Пятница. Сестра выписывается. Я забираю её…» Вот оно. Он помнил больницу. Белые стены, запах лекарств, Сашину улыбку — бледную, но настоящую. Как она опиралась на его руку по дороге к машине. Как сказала в салоне: «Джон, а Марк мне рассказал про твоего парня. Тот самый, с зонтиком? Познакомишь?» И он, ни на секунду не запнувшись, ответил: «Конечно. Я его позвал». Потому что так надо было. Потому что Саша — не дура. Она смотрела своим цепким сестринским взглядом и читала его как открытую книгу. Её молчание говорило: «Я знаю, что вы играете, братец. Но давайте, я посмотрю это кино». И Джон решил сыграть так, чтобы она поверила. Чтобы не волновалась. Чтобы думала, что у него есть хоть кто-то, кроме чертежей и ночных кошмаров. «Я позвал Марка. Попросил приехать. Сказал: отвлекай Сашу, смейся, трави анекдоты. Чтобы она не смотрела на меня…». Марк согласился. Марк вообще соглашался на всё не задумываясь, как верный пёс. Ворвался в квартиру с пиццей, с громким «Привет, чокнутые!», с этим своим идиотским смехом, который обожала Саша. Они болтали, Джон готовил — мясо, картошку, салат — и пил. Много пил. Потому что без алкоголя он бы не вывез эту роль. Не смог бы смотреть на Ло с нужной степенью обожания. Не смог бы улыбаться так, чтобы сестра сказала: «О, да вы правда милые». А потом пришёл Ло. Джон помнил дверь. Помнил, как он вошел — с бутылкой вина, коробкой пирожных и этими… этими красными ушами. Саша обрадовалась. Они сели за стол. Джон наливал вино. Потом виски. Потом… Провал. Чёрная яма. Будто кто-то выключил свет и выдернул плёнку из проектора. — Блять, какой пиздец, — выдохнул он, сжимая голову руками, чтобы она не разлетелась на куски. — Я ничего. Не помню. Он сидел на кафеле, чувствуя, как холод пробирает до костей, и пытался ухватиться за любую ниточку. Джон открыл глаза и уставился на свои руки. Ладони чистые. А запястья… Он замер. На внутренней стороне правого запястья — три тонкие красные полоски. Царапины. Свежие. От ногтей. От чьих-то ногтей. — Что за… — прошептал он. Сердце сначала остановилось, а потом врубилось на полную катушку где-то в горле. Джон медленно поднялся, держась за стену (ноги тряслись, как у новорождённого оленёнка), добрался до раковины, плеснул в лицо ледяной водой. Стало легче ровно на ноль целых, хрен десятых. Вкус желчи всё ещё сидел на нёбе, как непрошеный гость. Он прополоскал рот, сплюнул, повторил. А потом поднял голову и посмотрел в зеркало. — Это… что за хуйня? — спросил он у своего отражения. На его груди, от ключицы до самого солнечного сплетения, цвели багровые, фиолетовые, уже начинающие синеть пятна. Засосы. Много засосов. Они покрывали кожу хаотично, жадно — кто-то явно не выбирал места, ставил их так, будто боялся, что его остановят через секунду. Будто торопился жить. Джон медленно повернулся, заглядывая через плечо. Спина выглядела как поле боя после артобстрела. Там, помимо засосов, были длинные красные царапины — от лопаток до поясницы. Кто-то провёл ногтями с такой силой, что следы горели и чесались. — Охренеть, — выдохнул он, коснувшись одного из засосов на ключице. Пальцы дрожали. — Охренеть, охренеть, охренеть. Он рванул из ванной, как ошпаренный, едва не размозжив голову о косяк. Гостиная встретила его бардаком: на столе — трупы бутылок, грязные тарелки, остатки салата, который уже засох. На полу — одежда. Разорванная голубая рубашка чьи-то джинсы, чья-то футболка. На диване — сбитый в калач плед и две подушки, одна на полу. И никого. Тишина. Только холодильник гудит. Джон заметался по квартире, как зверь в клетке. Заглянул за шторку — нет. Под стол — нет. В ванную — пусто. На кухню — пусто. В коридор — пусто. Только в прихожей на крючке висела чужая куртка. Чёрная, знакомая. — Ло… — прошептал он. — Твоя куртка. Значит, Ло не забрал её. Значит, ушёл в том, в чём пришёл? Или… Джон посмотрел на свои ноги. Боксеры. На полу — джинсы Лололошки и его носки. А где моя одежда? Где моя футболка? Дейвисон что, ушёл в его вещах? Или они разлетелись по всей квартире? — Бля, — сказал он в пустоту, и это слово прозвучало как молитва. — Что произошло? Он рухнул на диван, схватил телефон. Экран взорвался уведомлениями: куча пропущенных, куча сообщений. От Марка, от Саши, от одногруппников. От Ло — ноль. Джон открыл переписку. Последнее сообщение от Ло: вчера, 14:30 — «Жду в семь. Не опаздывай». Он ответил: «Буду». И всё. Джон нажал вызов. Гудки. Длинные, тоскливые, как завывание ветра в трубе. Сброс. Ещё раз. Сброс. — Да ёбаный в рот! — заорал он и швырнул телефон на диван. Телефон отскочил, кувыркнулся в воздухе и упал на пол, но, к счастью, не разбился — чехол, спасибо, купил хороший. Джон сжал голову руками, запустил пальцы в волосы и потянул. Боль отрезвила чуть-чуть. Но не настолько, чтобы прояснить картинку. «Что я сделал? Что мы сделали? Я его… он меня… я ничего не помню!» Он вскочил, прошёлся по комнате, наступил на пуговицу от рубашки — острая, сука, как игла. Выругался матом. Схватил телефон, нашёл номер Марка. Нажал вызов. — Алло? — Марк явно спал. Голос сонный, хриплый, с ноткой удивления: кто посмел разбудить короля с утра пораньше? — Марк, твою мать! — заорал Джон, не дожидаясь приветствий. — Когда вы ушли? В котором часу?! — Чё? — Марк не понял. — Джон? Ты чего орёшь? Ты вообще время видел? — Мне плевать на время! Я спрашиваю, когда вы вчера свалили?! — Ну… — Марк задумался, сонно шурша простыней. — Где-то в двенадцать. Или в час. Я Сашу отнёс к себе, она совсем устала. А что стряслось? — Мы с Ло остались? Вдвоём? — Ну да, — Марк зевнул, и Джон услышал это «аааа» с противным причмокиванием. — А чё, ты его всё таки выгнал, этого бедолагу? Мы когда уходили, он на кухне сидел, вино допивал. Вы оба уже хорошо так накидались. Я сказал тебе: «Не гони его пьяного на улицу, пусть остаётся». Джон закрыл глаза. Сердце стучало где-то в горле, перекрывая дыхание. — И больше ничего? Он… мы… вы ничего не делали? — Джон, — голос Марка вдруг стал осторожным. Очень осторожным. Слишком. — Ты чего? Что случилось? Ты до сих пор пьяный? — Я ничего не помню, Марк! — заорал Харрис, чувствуя, как к горлу подступает истерика. — Я проснулся, а тут такое! И на мне… на мне херня какая-то! Засосы! Царапины! Я весь в этом! А рядом никого нет. Не мог же я в пьяном бреду проститутку, к себе домой позвать, у меня есть свои принципы, с кем и когда. Да и на полу явно не женская одежа, а по всей видимости Дейвисона, в которой он вчера был. На том конце повисла тишина. Долгая, тяжёлая, как предгрозовое небо. — Бля, — сказал наконец Марк. — Бля, Джон. Вы что, того? — Я не знаю! — Джон схватился за голову, будто она могла отвалиться. — Я ничего не помню! Последнее, что помню, — это как мы сели все вместе за стол. А дальше — провал. Чёрная дыра. Амнезия, мать её. — Эээ… — Марк явно не знал, что сказать. — И чё теперь? — Да не ебу мать твою! Мы оба были в хламину! Я специально напился, чтобы игра была правдоподобной! А он пришёл, мы пили уже вместе, и… Джон запнулся, потому что в трубке повисла странная тишина. Не та тяжёлая, предгрозовая, которая была минуту назад. А какая-то недоуменная. Марк молчал, и это молчание начинало пугать сильнее, чем если бы он орал. — Марк? — осторожно позвал Джон. — Ты там? — Специально? — голос Марка звучал тихо, но в нём прорезалась такая стальная нотка, от которой у Джона похолодели яйца. — В каком смысле — специально, Харрис? Что именно ты делал специально? — Ну… — Джон сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. — Я же говорил. Чтобы Саша поверила. Чтобы она думала, что у меня есть парень. Чтобы не лезла с расспросами. Я попросил Ло подыграть, и… — ТЫ СОВСЕМ БОЛЬНОЙ ХАРРИС! ТЫ В КРАЙ ОБКУРИЛСЯ И ПЕРЕБУХАЛ? ИЛИ ТЕБЕ ЧТО ПОИНТЕРЕСНЕЕ ПРЕДЛОЖИЛИ, И ТЫ СОГЛАСИЛСЯ. ЧТОБЫ ЧТО ЖИЗНЬ СВОЮ УГРОХАТЬ!!! Джон отшатнулся от телефона, будто тот превратился в гранату с выдернутой чекой. Голос Марка ударил из динамика с такой силой, что, казалось, задребезжали стёкла. — ТЫ СОВСЕМ НАХУЙ ГОЛОВОЙ ОТКИНУЛСЯ?! ЭТО БЛЯТЬ ВСЁ — ЕБАННОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ?! ТЫ СЕРЬЁЗНО?! Я И ТАК ПОВЕРИТЬ НЕ МОГ, ЧТО ВЫ ВСТРЕЧАЕТЕСЬ, НО ЧТОБЫ РАЗЫГРАТЬ ТАКОЕ… А ТЕПЕРЬ ТЫ МНЕ ЗВОНИШЬ В ДЕСЯТЬ УТРА И ГОВОРИШЬ, ЧТО ТЫ ПЕРЕСПАЛ С ДЕЙВИСОНОМ?! ЕБАНЫЙ ТВОЙ РОТ, ДЖОН! Джон попытался вставить слово, но Марк уже разогнался, как паровоз, и остановить его было невозможно. — КАКОГО ХУЯ?! ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ СРАЗУ НЕ РАССКАЗАЛ?! Я У ТЕБЯ В КВАРТИРЕ БЫЛ! Я ВИДЕЛ, КАК ВЫ ДРУГ НА ДРУГА СМОТРИТЕ! ДУМАЛ, ПРАВДА ВЛЮБЛЁННЫЕ, А ОКАЗАЛОСЬ — ЦИРК С КОНЯМИ! ДА Я БЫ НИКОГДА НЕ СОГЛАСИЛСЯ В ЭТОМ УЧАСТВОВАТЬ, ЕСЛИ БЫ ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ПЬЯНКУ УСТРАИВАЕШЬ, ЧТОБЫ ПЕРЕД СЕСТРОЙ ПОНТЫ МЕТАТЬ! — Марк, тише, — попытался остановить его Джон, прижимая телефон к уху так, что оно начало болеть. — Саша услышит! Но Марк, видимо, уже ничего не слышал. Или слышал только свой собственный голос. Джон различил на заднем плане шум — кажется, Марк куда-то быстро шёл, что-то задел, чертыхнулся. А потом раздался звук открываемой балконной двери, и ветер зашумел в динамике. — Она не услышит! — заорал Марк уже на свежем воздухе, и его голос стал немного глуше, но не менее яростным. — У неё, блядь, крепкий сон! А вот у меня — нет! Я теперь до вечера не усну! ТЫ МНЕ ДОЛЖЕН ВСЁ ОБЪЯСНИТЬ, ХАРРИС! ЛИБО Я РАССКАЖУ ВСЁ ТВОЕЙ СЕСТРЕ! ВСЁ! И ПРО ЭТУ ХУЙНЮ С ЛОЛОЛОШКОЙ, И ПРО ТО, КАК ТЫ ГОТОВИЛСЯ! ПОНЯЛ МЕНЯ?! Джон закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Голова раскалывалась, перед глазами всё ещё плыли круги, но где-то глубоко внутри, под слоем похмелья и паники, проснулась холодная, расчётливая часть его мозга. Та, которая отвечала за выживание. — Ладно, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ладно, Марк. Я всё расскажу. Но это не телефонный разговор. — Ах, не телефонный?! — Марк почти смеялся, но смех был злым, истеричным. — А какой? Телеграфный? Голубиной почтой? — Приходи ко мне через час, — перебил его Джон. — Я соберусь с мыслями и всё объясню. Без криков. Без угроз. Хорошо? На том конце повисла тишина. Только ветер гулял в динамике, да где-то далеко сигналила машина. — Через час, — повторил Марк уже спокойнее, но в голосе всё ещё звенела сталь. — Если ты через час не откроешь дверь, я выломаю её. И поверь моим совам я сделаю так чтоб Саша узнала все это дерьмо. Я тебе клянусь. — Открою, — пообещал Джон. — Я пойду приберусь. Марк бросил трубку. Короткий гудок, потом другой, и наступила тишина. Джон уронил телефон на диван и уставился в потолок. Час. У него есть ровно час, чтобы вспомнить, что произошло прошлой ночью, придумать, как объяснить это Марку, и не сдохнуть от стыда и похмелья раньше времени. Он посмотрел на свою грудь — на засосы, на царапины. На запястья — на следы от чужих ногтей. — Что же мы натворили, Ло? — прошептал он в пустоту. Ответом была тишина. И яркое солнце за окном.