Все, что мы не сказали

Джон стоял на балконе, опершись руками о холодные перила, и смотрел на серое утро. Небо над городом было бледным, выцветшим, как старая фотография. Где-то внизу, на проспекте, уже шумели машины, кто-то сигналил, кто-то торопился по своим делам. Обычная жизнь. А у него внутри всё перевернулось. Он затянулся мятным стиком. Горячий пар обжёг горло, и на секунду стало легче. Только на секунду. «Что произошло?» Вопрос бился в висках, как запертая птица. Джон прокручивал в голове вчерашний вечер снова и снова, но картинка обрывалась на том моменте, когда они сидели за столом. Ло улыбался. Что-то говорил. Саша смеялась. Марк разливал вино. А потом — темнота. Провал. Чёрная дыра, в которой исчезло несколько часов жизни. Он посмотрел на свои руки. На царапины на запястьях. Следы от чужих ногтей. Его ногтей? Или Ло? — Бля, — выдохнул он в серое небо. Стик закончился. Джон достал новый, вставил в айкос, затянулся. Вкус мяты смешивался с горечью во рту, и от этого хотелось выплюнуть, выбросить, забыть. Но он продолжал курить. Стик за стиком. Потому что если остановиться, то придётся думать. А думать он боялся. «Я напился специально. Чтобы игра была правдоподобной». Эта мысль пришла утром, когда он стоял перед зеркалом и смотрел на засосы на своей шее. Он тогда подумал: «Ну вот, я переиграл. Теперь Саша точно поверит». А потом пришло осознание, что он не помнит, как эти засосы появились. И что Ло нет рядом. И что на полу валяется разорванная рубашка. Джон затянулся снова. Пальцы дрожали. «А что, если я не переигрывал? Что, если я просто... хотел этого?» Он отогнал мысль, как надоедливую муху. Но она вернулась. Укусила больнее. Вспомнилось, как Ло смотрел на него вчера вечером, когда только вошёл. С этим своим вечным «конченый придурок» в глазах, но с каким-то другим выражением. Не насмешливым. Не злым. А... тёплым, что ли? Или это вино ударило в голову? — Да пошло всё, — прошептал Джон и выбросил очередной использованный стик в пустую банку, которую предусмотрительно вынес с собой. Он стоял на балконе уже, наверное, полчаса. Может, час. Время потеряло смысл. Ноги замёрзли — он вышел босиком, в одних свободных домашних штанах и накинутой на плечи ветровке. Ветровка была тонкая, почти летняя, и совсем не грела, но Джон словно не замечал холода. Он прижимал её к телу, потому что она пахла Ло. Дешёвым табаком, кофе и ещё чем-то неуловимо-сладким. Джон хотел скинуть её, но не скинул. Вдохнул запах глубже и тут же себя возненавидел. «Что со мной происходит?» Он не узнавал себя. Три года он ненавидел этого парня. Три года они цапались, спорили, пытались укусить побольнее. А теперь... Теперь он стоит на балконе в его ветровке, весь в засосах, и не может вспомнить, как они оказались в одной постели... Хотя нет. Врёт. Он может вспомнить. Если очень сильно захочет. Если перестанет бояться. В памяти всплыл обрывок: Как он Ло прижимает к стене в коридоре. Глаза блестят — пьяные, злые, отчаянные. Пальцы вцепляются в воротник его рубашки. А потом — поцелуй. Грубый, неумелый, но такой... такой настоящий. Джон зажмурился, отгоняя воспоминание. — Не надо. Не надо. Не надо. Но оно возвращалось снова и снова. Горячие губы. Дрожащие руки. Как Дейвисон шептал что-то на ухо — не разобрать, пьяно, сбивчиво. Как он сам отвечал. Как они... Стик закончился. Джон достал новый. Руки тряслись так сильно, что он едва вставил его в айкос. «Я не могу в него влюбиться. Не могу. Это разрушит всё. Мою репутацию. Мои планы. Мою...» Он не договорил. Потому что понял, что врёт сам себе. Репутация? Плевать. Планы? Какие планы? Жениться на Молли Палмер, которую даже не видел? Работать в компании отца, который не приехал к умирающей дочери? Это не его планы. Это планы тех, кто считает себя его семьёй. А его семья — это Саша. И Марк. И, возможно... возможно, этот вечно опаздывающий придурок с красными ушами, который умеет чертить лучше любого педанта и который сбежал утром, даже не попрощавшись. Джон выбросил стик. Потом ещё один. Банка наполнилась наполовину. Он уже хотел зайти в комнату, когда услышал стук в дверь. Резкий, настойчивый, почти агрессивный. Три удара. Пауза. Ещё три. «Марк». Джон вздохнул, сунул айкос в карман куртки и поплёлся открывать. Марк стоял на пороге, тяжело дыша. На нём были спортивные штаны, кроссовки, толстовка нараспашку — видимо, он отвозил Сашу на процедуры и пулей вернулся обратно. Волосы растрепаны, лицо красное от быстрого бега или от злости — Джон не мог разобрать. — Харрис, где тебя носит? — выпалил Марк, переступая порог. — Я звоню, ты не отвечаешь, я стучу — ты... Он осекся. Потому что Джон стоял перед ним в одних штанах, в чужой кофте, с растрёпанными волосами и синяками под глазами. Шея — в засосах. Запястья — в царапинах. А лицо... Лицо было такое, будто он только что вернулся с войны. Проигранной войны. — Ой, друг... — тихо сказал Марк, и вся его злость куда-то ушла, растворилась, превратилась в тревогу. — Ты... ты как? — Проходи, — ответил Джон глухо и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл на кухню. Марк зашёл, закрыл дверь, повесил куртку на крючок. В прихожей валялась чья-то обувь. Чужая. Не Джона. Марк узнал эти кеды. Лололошки. «Значит, всё серьёзно», — подумал он и пошёл следом. На кухне было темно и холодно — Джон не включил свет и не закрыл балкон, откуда тянуло сырым апрельским ветром. На столе громоздились грязные тарелки, пустые бутылки, засохшие остатки салата. Марк поморщился от запаха перегара, смешанного с чем-то сладким, и молча прошел к окну, чтобы захлопнуть балконную дверь. — Не надо, — остановил его Джон, садясь за стол. — Пусть проветрится. Марк пожал плечами, но дверь закрыл не до конца, оставив щель. Потом подошел к плите, налил воды в чайник, поставил на огонь. Джон сидел, уставившись в одну точку, и крутил в пальцах незажженный стик. — Ты курить-то начал? — спросил Марк, кивая на стик. — А что мне еще остается? — Джон усмехнулся невесело. — Водку пить? Я и так вчера нажрался до беспамятства. Результат налицо. Он обвел рукой свою шею, где багровели засосы, и горько хмыкнул. Марк сел напротив, скрестил руки на груди. Чайник закипел, но он не двинулся с места. Тишина в кухне стояла такая, что было слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана. — Рассказывай, — сказал Марк. Голос звучал устало, но твердо. — Все. С самого начала. Ты мне друг, но я ни хрена не понимаю, что тут у вас творится. Ты вчера был влюбленным дурачком, а сегодня сидишь с лицом покойника. Я хочу знать правду, Джон. Всю. Джон поднял на него красные, воспаленные глаза. — А если правда тебе не понравится? — Мне уже не нравится то, что я вижу. Так что хуже не будет. Джон вздохнул, провел ладонью по лицу, будто пытаясь снять невидимую маску. — Помнишь, я рассказывал тебе про Молли Палмер? Про то, что отец хочет меня женить, чтобы объединить капиталы? — Помню, — кивнул Марк. — Ты тогда еще телефон разбил. — Так вот. Это не просто хотелки отца. Это ультиматум. Если я не соглашусь на эту помолвку, он лишит меня доступа к счетам. И не только меня — Сашу тоже. А ей нужно лечение, Марк. Дорогое. Очень. Ты же знаешь, химия, препараты, анализы — это все стоит бешеных денег. Моих стипендий и подработок едва хватает на еду и коммуналку. Без отцовских денег я ее не вытяну. Марк нахмурился. Он знал, что у Джона сложные отношения с родителями, но не думал, что все настолько серьезно. — И ты решил… что? — осторожно спросил он. — Я решил сыграть в свою игру, — Джон усмехнулся, и эта усмешка была полна отвращения к самому себе. — Я подумал: если я не могу отказаться от помолвки прямо, я могу сделать так, чтобы от меня отказались сами. Палмеры — консервативная семейка, старые деньги, патриархальные устои. Они ни за что не согласятся выдать свою драгоценную Молли за человека с… нетрадиционной ориентацией. — И ты решил притвориться геем? — Марк прищурился. — Не просто притвориться. Мне нужны были доказательства. Слухи, сплетни, фотографии, мемы — все, что угодно, лишь бы эта история стала громкой и дошла до Палмеров. Чтобы они сами позвонили отцу и сказали: «Мы передумали, ваш сын нам не подходит». — И тут подвернулся Лололошка, — медленно проговорил Марк, и в его голосе зазвенела сталь. — Да, — Джон опустил глаза. — И тут подвернулся Ло. Марк даже не пошевелился. — Ты использовал его, — сказал он, и это был не вопрос. — Ты использовал живого человека в своих гребаных интригах. — Я предложил ему сделку, — попытался оправдаться Джон, но голос его звучал жалко даже ему самому. — Он согласился. Я сказал: «Давай притворимся парой, чтобы все от нас отстали. Тебе надоели мемы про столб и зонт, мне нужно создать нужное впечатление. Взаимовыгодно». — Взаимовыгодно? — Марк вскочил со стула, опрокинув его. Грохот прокатился по кухне, но никто не обратил внимания. — Ты хоть сам слышишь, что несешь?! Ты втянул парня в свой грязный спектакль, даже не сказав ему всей правды! Он думал, что вы просто «отбиваетесь от мемов», а на самом деле был пешкой в твоей войне с отцом! Ты понимаешь, что ты с ним сделал?! — Я знаю! — заорал Джон, тоже вскакивая. Стул под ним жалобно скрипнул. — Я знаю, что я мудак! Я знаю, что я его использовал! Но у меня не было выбора, Марк! Не было! — Выбор есть всегда! — Марк шагнул к нему, сжимая кулаки. — Ты мог прийти к нему и честно сказать: «Ло, мне нужна помощь, я в дерьме, помоги мне разыграть спектакль, чтобы спасти сестру». И он бы, может, согласился! Потому что он не мудак, в отличие от тебя! Но нет, ты, блядь, решил все сделать сам, по-своему, как всегда! Ты решил, что ты самый умный, что все вокруг — марионетки в твоих руках! И вот результат! — Марк ткнул пальцем в засосы на его шее. — Ты его трахнул, Джон! Или он тебя! И вы оба даже не помните, как это было! А он сбежал, потому что ему стыдно, страшно и больно! И это твоя вина! — Я не хотел, чтобы так вышло! — крикнул Джон, и в его голосе зазвенели слезы. — Я не планировал с ним спать! Я вообще не планировал… Я просто хотел быть рядом с ним, Марк! Понимаешь? Я хотел его внимания, его улыбки, его дурацких шуток! А этот гребаный план был просто… просто поводом! Оправданием! Чтобы я мог подойти к нему и не выглядеть жалким влюбленным идиотом! Марк замер. Его лицо медленно менялось — гнев уступал место растерянности, а потом и вовсе чему-то похожему на боль. — Что ты сказал? — тихо переспросил он. Повисла тиши, а потом произошло то чего Марк ожидать ни как не мог. — Я влюбился в него, Марк, — прошептал он глухо, сквозь ладони. — Влюбился, как последний дурак. Еще на первом курсе, когда он впервые опоздал на лекцию и влетел в аудиторию с безумными глазами и мокрыми волосами. Я тогда подумал: «Какой же он придурок». А потом не мог перестать о нем думать. Три года, Марк. Три года я убеждал себя, что ненавижу его, потому что боялся признаться, что он мне нравится. Боялся, что отец узнает, что я… такой. Боялся, что меня отвергнут. И когда появился этот план, я ухватился за него, как утопающий за соломинку. Потому что это был единственный способ быть рядом с ним и не сойти с ума от страха. Он замолчал, тяжело дыша. Марк стоял над ним, не зная, что сказать. В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на стене. — Ты хоть понимаешь, — наконец заговорил Марк, и голос его дрожал, — что ты натворил? Ты не просто использовал его для своего плана. Ты заставил его поверить, что он тебе нужен. А потом, когда он, возможно, открылся тебе по-настоящему, ты… вы оба напились и переспали, и ты даже не помнишь, что между вами было! Ты представляешь, что он сейчас чувствует? Что его использовали, вытерли об него ноги и выбросили? — Представляю, — глухо ответил Джон, не поднимая головы. — Я все это представляю. Я с ума схожу от этих мыслей. Я не знаю, что делать, Марк. Я хочу пойти к нему, упасть на колени и просить прощения, но я боюсь. Боюсь, что он меня пошлет. И будет прав. — А ты попробуй, — сказал Марк. — Попробуй хотя бы. Хуже, чем сейчас, уже не будет. — Будет, — Джон поднял на него красные глаза. — Он может сказать, что никогда меня не простит. И тогда я потеряю его навсегда. А я… я не знаю, как жить без него, Марк. Не знаю. Марк долго смотрел на него, потом медленно опустился на корточки рядом, чтобы быть с ним на одном уровне. — Слушай меня, Джон, — сказал он твердо. — Ты облажался. По-крупному. Но ты не твой отец. Твой отец никогда бы не сидел вот так, с трясущимися губами, и не признавался, что влюблен в парня. Он бы не чувствовал этой боли. А ты чувствуешь. И это значит, что ты еще жив. Что ты еще можешь все исправить. Не для себя — для Ло. Ему сейчас так же хреново, как и тебе, если не хуже. Ему нужна правда. Вся. Без масок, без планов, без вранья. И только ты можешь ему ее дать. — А если он меня не простит? — прошептал Джон. — Тогда ты будешь знать, что попробовал, — Марк положил руку ему на плечо. — И сможешь жить дальше. Но если ты сейчас продолжишь сидеть и жалеть себя, ты потеряешь его без шанса. Решай. Джон закрыл глаза. По щеке скатилась одинокая слеза, которую он даже не попытался смахнуть. — Я боюсь, Марк, — сказал он едва слышно. — Я так боюсь. — Я знаю, — ответил Марк. — Но страх — это не повод ничего не делать. Вставай. Он рывком поднял Джона за плечи, заставив его встать на ноги. — Я отвезу тебя к нему, — сказал Марк. — Сам. Сейчас. Пока ты снова не передумал и не начал себя жалеть. — А Саша? — спохватился Джон. — Она одна? — Она спит, — отмахнулся Марк. — Я ей написал, что мы поехали по делам. Она поймет. Давай, одевайся. Джон посмотрел на себя — мятые штаны, чужая ветровка, босые ноги. Вид, мягко говоря, не для серьезного разговора. Но ему было плевать. Он кивнул и, пошатываясь, пошел в прихожую. — Джон, — окликнул его Марк. — Что? — Если ты еще раз соврешь ему, я тебя лично убью. Понял? — Понял, — ответил Джон, и в его голосе впервые за утро появилась какая-то мрачная решимость. Он сунул ноги в первые попавшиеся кроссовки, накинул поверх ветровки Ло свою куртку и вышел вслед за Марком в серое, промозглое утро. В кармане лежал телефон с десятками непринятых звонков Ло. Джон сжал его в руке и пообещал себе, что больше никогда не будет прятаться за масками. Даже если это будет стоить ему всего. А на балконе, в пустой банке, продолжали тлеть окурки, смешиваясь с холодным ветром и запахом чужой любви, которая едва не рассыпалась в прах.

***

Марк вылетел из подъезда, злой, как черт, и хлопнул дверью машины так, что та жалобно скрипнула. Джон молча сел на пассажирское сиденье, вжавшись в кресло, и уставился в окно. В салоне пахло кофе и освежителем — обычный запах Марковой «Тойоты», но сейчас он казался Джону каким-то чужим, как и весь мир вокруг. Дворники размеренно смахивали с лобового стекла мелкую морось, превращая улицу в размытое серое пятно. — Пристегнись, — буркнул Марк, трогаясь с места. Джон послушно щелкнул ремнем, но взгляда от окна не отвел. Марк искоса глянул на него — бледный, с синяками под глазами, с таким лицом, будто его везут не к любимому человеку, а на расстрел. — Ты как вообще? — спросил Марк, сворачивая на проспект. — Живой? — Не уверен, — глухо ответил Джон. — Кажется, я умер еще вчера, а сейчас просто разлагаюсь. — Очень поэтично, — фыркнул Марк. — Прямо Шекспир на минималках. Только Шекспир обычно не трахался по пьяни с парнем, которого три года изображал врага, а потом не сидел с лицом побитой собаки. — Спасибо за поддержку, — Джон горько усмехнулся. — Ты прям лучший друг. — А ты думал, я буду тебя жалеть? — Марк резко крутанул руль, объезжая яму. — Ты сам вляпался в это дерьмо, сам и вылезай. Я тебе не мамочка. Но я хотя бы прослежу, чтобы ты не натворил еще большей херни. Джон промолчал, снова уставившись в окно. За стеклом проплывали мокрые дома, редкие прохожие под зонтами, голые деревья. Обычный апрельский день, который для него стал днем крушения всего. — Слушай, — снова заговорил Марк, уже мягче. — А ты вообще что-нибудь о нем знаешь? О Ло? Кроме того, что он опаздывает и бесит тебя? Джон задумался. И вдруг с ужасом понял, что ответить ему нечего. — Он… он хорошо чертит, — выдавил он. — У него оригинальные идеи. Он любит кофе с корицей. И… у него краснеют уши, когда он злится. — И это все? — Марк недоверчиво покосился на него. — Ты три года сохнешь по человеку, а знаешь о нем только цвет ушей и вкус кофе? Джон, ты вообще в своем уме? — А что я должен был знать? — огрызнулся Джон. — Мы же не друзья! Мы врагами были! Я не мог просто подойти и спросить: «Привет, Ло, расскажи о своем детстве, что ты любишь, чем живешь». Он бы меня послал! — А сейчас ты кто? — Марк прищурился. — Сейчас ты тот, кто с ним переспал и хочет все исправить. И если ты придешь к нему и скажешь: «Прости, я мудак», а потом не сможешь ответить на вопрос «За что ты меня любишь?», потому что ты его не знаешь, — то грош цена твоим извинениям. Джон замолчал. Слова Марка ударили больно, но в точку. Он действительно не знал Ло. Или… знал? Внезапно в памяти начали всплывать образы. Сначала смутные, а потом все более четкие, как фотографии, проявляющиеся в темной комнате. — Подожди, — медленно произнес Джон, глядя перед собой невидящим взглядом. — Я… я, кажется, знаю о нем больше, чем думал. — Да ну? — Марк скептически поднял бровь. — И что же? Джон прикрыл глаза, и перед ним возник Ло. Не тот, который вечно спорил с ним на лекциях, а другой — настоящий, живой. — Его любимый цвет — голубой, — начал он тихо, будто читая невидимый список. — Я заметил, что у него почти все вещи голубые. Рубашка, которую он надевает на важные презентации, рюкзак, даже чехол на телефоне. Он никогда не говорит об этом, но это видно. Марк чуть не выпустил руль. — Ты… ты следил за ним? — Нет! — Джон покачал головой. — Просто… замечал. Три года. Каждый день. Он помолчал, и на его губах появилась слабая, почти нежная улыбка. — У него есть голубые очки, — продолжил он. — Старые, с поцарапанной оправой. Он надевает их, когда читает или чертит что-то мелкое. Я видел, как он однажды забыл их в аудитории, и вернулся за ними через полчаса, запыхавшийся, будто потерял не очки, а что-то драгоценное. Наверное, так и есть. Для него это важно. — Очки? — переспросил Марк. — Ты запомнил его очки? — И шарф, — добавил Джон, не обращая внимания на его тон. — Клетчатый, в голубую и черную клетку. Он носит его каждую зиму. Я видел, как он кутается в него, когда выходит из общаги в холод. Шарф старый, немного потрепанный, но он его ни разу не сменил. Наверное, это чей-то подарок. Или просто вещь, с которой он не может расстаться. — Ты и шарф запомнил, — медленно произнес Марк. — Джон, это уже не просто «замечал». Ты в него влюблен. По уши. Намертво. — Я знаю, — ответил Джон, и в его голосе не было ни насмешки, ни сарказма. Только усталая обреченность. — Но это еще не все. Он перевел дух и продолжил, уже не в силах остановиться. Воспоминания лились сами, будто прорвало плотину. — У него день рождения двадцать первого апреля. Такой же, как у меня. Я узнал случайно, когда на первом курсе староста собирал данные для какого-то дурацкого опроса. Я тогда еще подумал: «Надо же, у этого придурка тот же день, что и у меня». И почему-то запомнил. — А ты у него спрашивал? — тихо спросил Марк. — Нет. Зачем? Мы же враги. Джон снова уставился в окно, но теперь его взгляд был не пустым, а сосредоточенным, будто он видел что-то, чего не видел Марк. — Он обожает апельсины, — продолжал он. — Всегда покупает их в столовой, или берет только апельсиновый сок, когда он есть. Но пахнет от него мятой — наверное, жвачка или леденцы. Я однажды стоял рядом с ним в очереди и почувствовал этот запах. Мятный, свежий. Совсем не вяжется с его образом вечно опаздывающего раздолбая. Марк молчал, потрясенный. Он никогда не слышал, чтобы Джон так говорил о ком-то. Даже о Саше он рассказывал с теплотой, но без такого… внимания к деталям. — Он спортивный, — Джон усмехнулся каким-то своим мыслям. — Ты знал, что он занимается легкой атлетикой? Бег, прыжки. Я видел его на университетских соревнованиях в прошлом году. Он занял первое место в беге на сто метров. И еще в эстафете. Он вообще везде первый, где участвует. Я тогда стоял на трибуне и делал вид, что мне плевать, а сам… сам не мог отвести глаз. — Ты ходил на соревнования? — Марк не верил своим ушам. — Ты? Который ненавидит такие мероприятия? — Я пошел, потому что… — Джон запнулся. — Не знаю. Просто хотел посмотреть. Он вздохнул и продолжил, перебирая воспоминания, как драгоценные бусины. — Когда он сильно задумывается, он морщит лоб. Вот так. — Джон провел пальцем по собственному лбу, показывая вертикальную складку. — Смешно, по-детски. Я это заметил еще на первом курсе, когда он решал какую-то сложную задачу у доски. Он стоял, морщил лоб, грыз мел, а потом вдруг выдал правильный ответ. И улыбнулся. Так, будто солнце выглянуло. Он сделал глубокий вдох. — Он подкармливает бездомных животных возле общаги. У него там целая стая кошек и одна старая собака. Я видел, как он каждый вечер выходит с пакетом корма. Однажды я задержался допоздна в универе и шел мимо. Он сидел на корточках, гладил рыжего кота и что-то ему шептал. Я спрятался за деревом, как дурак, и смотрел. А потом он поднял голову и… кажется, заметил меня. Но не подал виду. Просто встал и ушел. — И ты ему ничего не сказал? — Марк покачал головой. — Ни «привет», ни «как дела»? — А что я мог сказать? «Привет, Ло, я тут случайно проходил и пялился на тебя, пока ты кормил кошек»? Он бы меня послал. — Возможно, — согласился Марк. — Но, может, и нет. Джон не ответил. Он смотрел на дорогу и продолжал вспоминать. — Он боится высоты, — сказал он вдруг. — Я узнал это, когда мы мыли окна в спортзале. Он тогда полез на лестницу, и у него так тряслись колени, что я думал, он упадет. Я орал на него, заставлял спуститься, а он злился и лез дальше. Но я видел страх в его глазах. Настоящий, животный страх. И тогда я понял, что он не просто упрямый, он… смелый. Он боится, но все равно делает. А я так не умею. Я боюсь и прячусь. — Ты не прячешься, — возразил Марк. — Ты сейчас здесь, со мной, едешь к нему через весь город. Это не похоже на прятки. — Это потому, что ты меня заставил, — слабо улыбнулся Джон. — Если бы не ты, я бы так и сидел на балконе, курил и жалел себя. — Ну, значит, у тебя есть хотя бы один друг, который не дает тебе сгнить, — хмыкнул Марк. — Ладно, что еще ты знаешь о своем Лололошке? Джон задумался. Перед глазами всплыла еще одна картинка. — Его любимое число — девятьсот девяносто три. Не спрашивай, откуда я знаю. Просто однажды на лекции он рисовал эти цифры на полях тетради. Крупно, красиво. Я сидел через проход и видел. А потом, на экзамене по математике, когда нужно было выбрать вариант, он взял билет номер три. Девять плюс девять плюс три — двадцать один. Двадцать первое апреля. А если сложить два плюс один получится три. Вот и ответ почему всегда эти билеты и темы для работ. — Ты считал? — Марк присвистнул. — Ты реально складывал цифры которые он выводил на тетрадке? — Я ничего не мог с собой поделать, — признался Джон. — Меня будто магнитом тянуло ко всему, что с ним связано. Марк покачал головой, но в его глазах уже не было осуждения. Только грустное понимание. — Он обожает сладости, — продолжал Джон, и голос его стал мягче. — Шоколад, пирожные, конфеты. Я видел, как он однажды купил целую коробку эклеров в буфете и съел их в одиночку, сидя на подоконнике в коридоре. У него было такое счастливое лицо, что я чуть не подошел и не попросил один. Но, конечно, не подошел. — А зря, — вздохнул Марк. — Может, он бы поделился. — Может быть, — согласился Джон. — Но я тогда гнобил и принижал всеми возможными способами. Не мог же я просто так взять и попросить у него эклер. Он помолчал, а потом добавил, почти шепотом: — И еще он отзывчивый. Всем помогает. Я видел, как он на первом курсе переписывал конспекты для половины группы, потому что у них тетради потерялись. Он сидел ночами, писал своим корявым почерком и никому не жаловался. А когда кто-то из младших курсов не мог разобраться с чертежами, он тратил свое время, чтобы объяснить. Бесплатно. Просто потому, что его попросили. Джон замолчал, глядя на свои руки. На запястьях все еще алели царапины — следы прошлой ночи. Следы Ло. — И знаешь, что самое странное? — сказал он наконец. — Его проекты. Его идеи. Они… они сравнимы с моими. Иногда даже лучше. Я это понял, когда мы работали над совместным проектом. У него совершенно другой взгляд на вещи. Он видит то, чего не вижу я. И я… я завидую ему. Его свободе, его смелости, его умению чувствовать. А я — просто ходячий калькулятор, который умеет только считать и строить схемы. — Ты не калькулятор, — твердо сказал Марк. — Ты живой человек, который только что перечислил мне двадцать фактов о парне, которого якобы «ненавидит». Калькуляторы так не делают. Джон слабо улыбнулся. Впервые за это утро в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

***

Ло вылетел из окна, как ошпаренный, едва не сорвавшись с пожарной лестницы. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало: «Он здесь. Харрис здесь. Он пришел за мной. Нет, нет, нет, только не сейчас». Он спрыгнул на асфальт, подвернув ногу, но даже не заметил боли. Рванул через двор, перемахнул через низкий забор и, не оглядываясь, побежал к автобусной остановке. На улице ярко светило солнце, заливая все вокруг теплым, почти ласковым светом. На асфальте кое-где еще блестели лужи — остатки утреннего дождя, который прошел, пока Ло спал, свернувшись калачиком на своей кровати. Он смутно помнил, как сквозь сон слышал шум воды, барабанящей по карнизу, но тогда это казалось далеким и неважным. Теперь же, убегая от голоса, который разбивал его сердце, Ло думал о том, что мир словно умылся заново, а он сам остался грязным и разбитым. Солнце слепило глаза, отражаясь в мокрых крышах припаркованных машин. Ло щурился, но не останавливался. Яркий полуденный свет казался издевательским — таким неуместно радостным, когда внутри у него все рушилось. «Пока я спал, прошел дождь, — мелькнула отстраненная мысль. — А к обеду выглянуло солнце. Как будто мир решил, что все в порядке. Только у меня не в порядке. Ничего не в порядке». Он вскочил в подошедший автобус, сунул водителю смятые купюры и рухнул на заднее сиденье, тяжело дыша. Пассажиров почти не было — только какая-то старушка с сумкой да парень в наушниках. Ло прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. За окном проплывали улицы, уже почти высохшие после утреннего ливня, и солнечные блики плясали на мокром асфальте. Обычный апрельский день, который для него стал днем крушения всего. «Зачем? — билось в голове. — Зачем он все это устроил? Зачем притворялся, что я ему нужен? Зачем смотрел на меня так, будто я… будто я что-то значу?» Он не знал ответа. Не знал, что Джоном двигал страх перед отцом, необходимость спасти сестру, запутанный план с фиктивной помолвкой. Он не знал, что их «игра» была для Джона единственным способом быть рядом, не признаваясь себе в чувствах. Ло знал только то, что видел: Джон использовал его. Врал. Заставил поверить. А потом — та ночь, которую он почти не помнил, и утро, полное стыда и ужаса. И все же… все же, когда он вспоминал, как Джон смотрел на него — в библиотеке, за общим столом, на диване, — в груди разливалось тепло. Это не могло быть полной ложью. Не могло. Ло отказывался в это верить. «Я не хочу его терять, — прошептал он, глядя, как солнечные блики пляшут на мокром асфальте за окном. — Не хочу. Даже если он врал. Даже если я для него просто… пешка. Я не могу вот так все оборвать». Автобус трясся по разбитой дороге, увозя его все дальше от общаги, от Джона, от боли. Ло понимал, что поступает как трус, но иначе не мог. Ему нужно было время. Время, чтобы разобраться в себе, в своих чувствах, понять, что делать дальше. А пока — работа. Работа всегда спасала. Через сорок минут он вышел на конечной остановке — в районе Старого порта, где старые кирпичные здания соседствовали с ржавыми кранами и обшарпанными складами. Пахло рыбой, соляркой и сыростью. Солнце здесь уже спряталось за тяжелыми тучами, и на горизонте сгущалась серая пелена — снова собирался дождь. Ло быстрым шагом направился к невысокому зданию с вывеской «Инженерное бюро „Альянс“», где располагалась студия, в которой он подрабатывал последние полгода. Он толкнул дверь и вошел внутрь. В нос ударил знакомый запах бумаги, карандашной стружки и дешевого кофе — запах, который всегда его успокаивал. В студии было тепло, горел свет, и из дальнего угла доносились взрывы хохота. Ло машинально поправил на носу старенькие голубые очки — те самые, с поцарапанной оправой, которые всегда носил, когда работал с мелкими деталями. Они сидели кривовато, но он к ним привык. — О, глядите, кто пришел! — раздался радостный вопль. Из-за кульмана, стоявшего у окна, выглянул Айтор — парень чуть старше Ло, с черными волосами, кончики которых были выкрашены в ярко-зеленый цвет, и такого же зеленого оттенка глазами, которые сейчас искрились хитрой ухмылкой. — Сам Лололошка! Мы уж думали, ты сегодня не соизволишь почтить нас своим присутствием! Опять проспал, да? Или тебя твой «конченый придурок» затискал до полусмерти? Ло дернулся от этих слов, как от пощечины. Айтор осекся, улыбка сползла с его лица. В студии повисла неловкая тишина. — Эй, — Айтор поднялся из-за кульмана, вглядываясь в лицо Ло. — Ты чего? Я ж пошутил. Ло? Кстати, а почему тебя глаза красные. И руки трясутся. Ты что, плакал? — Нет, — глухо ответил Ло, отводя взгляд. — Все нормально. — Да ни хрена не нормально! — Айтор шагнул ближе, но его остановил Беренгарий, грузный мужчина с окладистой бородой, который поднялся со своего места и подошел к Ло. — Парень, — сказал он, кладя тяжелую руку ему на плечо. — Ты бледный, как стена. И вид у тебя такой, будто ты только что с похорон. Что стряслось? — Ничего, — повторил Ло, сбрасывая его руку. — Я просто… просто хочу поработать. Дайте мне что-нибудь. Чертежи, абрисы, подсчеты — все равно что. Мне нужно занять руки. Он прошел к свободному столу, повесил на крючок свой клетчатый шарф — голубую с черным клетку, старый, немного потрепанный, но любимый, — и сел, уставившись в пустую столешницу. В студии снова стало тихо. Лайетана, единственная девушка в их компании, с короткой стрижкой и неизменной чашкой чая в руке, переглянулась с Вальдхаром. Тот поправил очки и пожал плечами. Гимлин, самый старший — мужчина за пятьдесят с седыми висками и добрыми глазами, — вздохнул и подошел к Ло с кружкой горячего чая. — На, выпей, — сказал он, ставя кружку перед ним. — Чай с мятой, как ты любишь. — Спасибо, — Ло взял кружку, сделал глоток, но тут же поставил обратно. — Гимлин, мне правда нужно работать. Есть что-нибудь срочное? Я могу взять на дом, если здесь нечего. Гимлин помолчал, потом кивнул и достал из шкафа толстую папку. — Вот, абрисы для нового проекта. Нужно проверить размеры и сверить с генпланом. Работы много, но она не горит. Если хочешь — забирай. — Я здесь поработаю, — Ло взял папку, раскрыл ее и уткнулся в чертежи. Ребята переглянулись. Айтор хотел что-то сказать, но Гимлин покачал головой: «Не сейчас». Весь день Ло просидел за столом, не поднимая головы. Он чертил, считал, проверял, перепроверял. Руки двигались машинально, а в голове крутились одни и те же мысли. За окном то шел дождь, то выглядывало солнце, а он не замечал ничего вокруг. Несколько раз к нему подходили — Вальдхар предлагал кофе, Лайетана молча ставила тарелку с печеньем, Беренгарий просто садился рядом и делал вид, что читает свои чертежи. Ло не реагировал. Он загружал себя работой, как загружают балластом корабль, чтобы он не перевернулся в шторм. К вечеру, когда за окном снова забарабанил дождь, а студия опустела — все разошлись по домам, — остались только Ло и Айтор. Тот сидел на подоконнике, болтая ногами, и рисовал что-то в блокноте, искоса поглядывая на Ло. — Ты так и будешь молчать? — наконец не выдержал Айтор. — Уже семь вечера. Ты даже не пообедал. Печенье, между прочим, Лайетана специально для тебя пекла, а ты даже не притронулся. Ло поднял голову, будто только сейчас заметил, что в студии никого нет. За окном было темно, дождь стучал по стеклу, создавая уютный, монотонный шум. — Я не голоден, — сказал он, откладывая карандаш. — А я не спрашивал, голоден ты или нет, — Айтор спрыгнул с подоконника, подошел и сел на край его стола, бесцеремонно сдвинув чертежи. — Я спрашиваю, что с тобой такое? Ты пришел сегодня как в воду опущенный, молчал весь день, работал как проклятый. Ребята испугались, если ты не заметил. Гимлин даже хотел скорую вызывать, думал, у тебя нервный срыв. — У меня нет нервного срыва, — Ло потер переносицу под очками. — Просто… сложный день. — Сложный день? — Айтор приподнял бровь. — Ло, у тебя глаза красные, руки дрожат, и ты уже шесть часов подряд чертишь одно и то же. Я видел, как ты три раза перечерчивал одну и ту же линию. Это не «сложный день». Это что-то серьезное. Ло молчал, глядя в стол. — Это из-за него, да? — тихо спросил Айтор. — Из-за того парня. Джона. Ты из-за него такой? Ло вздрогнул, но не ответил. — Я же вижу, — продолжал Айтор, и в его голосе не было обычной насмешки. — Ты рассказывал о нем в прошлый раз. Говорил, что он бесит тебя до скрежета зубов, но при этом ты не можешь перестать о нем думать. Я тогда еще подумал: «О, Лололошка втрескался по уши». А теперь ты сидишь тут, как побитый щенок, и даже не огрызаешься, когда я тебя подкалываю. Что случилось? Ло поднял на него глаза. В них стояла такая боль, что Айтор на мгновение потерял дар речи. — Он использовал меня, — сказал Ло глухо. — Все это время. Все эти взгляды, прикосновения, слова… Это была игра. Спектакль. Я ему нужен был только для того, чтобы создать видимость. А я, как дурак, поверил. Влюбился. Айтор молчал. Потом медленно сполз со стола и сел на стул рядом. — Расскажи, — попросил он. — С самого начала. Что именно произошло? И Ло рассказал. Сбивчиво, путаясь в словах, перескакивая с одного на другое. О том, как они враждовали три года. О том, как Джон предложил притворяться парой, чтобы отбиться от мемов. О том, как Ло согласился, думая, что это просто игра. О том, как постепенно начал замечать, что Джон смотрит на него иначе. О том, как сам влюбился по-настоящему. О вчерашнем вечере, когда они напились и… что-то произошло. О том, как он проснулся утром в ужасе и сбежал. О том, как Джон пришел за ним, а он снова сбежал. — Я не знаю, зачем я ему, — закончил Ло, глядя в одну точку. — У меня нет ни денег, ни связей. Я обычный парень с кучей проблем. Что он мог от меня хотеть? Просто… потешиться? Поиграть и выбросить? — Идиот, — вдруг сказал Айтор. Ло поднял голову. — Ты идиот, Лололошка, — повторил Айтор, но без злости. — Серьезно. Ты сбежал от человека, который тебе дорог, даже не узнав, что он хотел сказать. А вдруг он пришел извиниться? Вдруг он тоже запутался? Вдруг он влюблен в тебя по уши и просто не умеет это показывать? — А если нет? — прошептал Ло. — А если да? — Айтор подался вперед, его зеленые глаза горели. — Ты никогда не узнаешь, если будешь бегать. Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты просто боишься. Боишься, что он тебя отвергнет. И поэтому сбежал первым. Чтобы не дать ему шанса сделать тебе больно. Только вот больно тебе уже сейчас. Так какая разница? Ло молчал, переваривая его слова. — Слушай, — Айтор вдруг улыбнулся своей обычной хитрой улыбкой. — Если он тебя пошлет — ну и черт с ним. У тебя есть я. То есть мы. Вся студия. Мы тебя и на полную ставку заберем, когда универ закончишь. Будешь с нами чертить, ругаться на Вальдхара и пить чай с мятой. А я лично прослежу, чтобы ты не скучал. — Он подмигнул. — Могу даже заменить тебе твоего педанта. У меня, знаешь ли, тоже есть свои достоинства. Ло невольно фыркнул. — Ты серьезно сейчас? Подкатываешь ко мне? — А почему нет? — Айтор развел руками. — Ты симпатичный, талантливый, и у тебя классные очки. Правда, шарф у тебя дурацкий, но это мы исправим. — Мой шарф — лучший, — Ло слабо улыбнулся. — Он старый, но любимый. — Вот видишь, уже улыбаешься, — Айтор довольно кивнул. — Ладно, шучу. Ну, почти. Но если серьезно, Ло: не бегай от него. Поговори. Узнай правду. Какой бы она ни была. Иначе будешь жалеть всю жизнь. Ло посмотрел на него долгим взглядом. Айтор был прав. Бегство ничего не решало. Он все равно не сможет прятаться вечно. — Ты прав, — сказал он наконец. — Я поговорю с ним. Завтра. — Вот это мой мальчик, — Айтор хлопнул его по плечу. — А теперь давай собираться. Дождь вроде стихает. Я отвезу тебя до общаги на своей колымаге. Заодно расскажу, как Вальдхар сегодня чуть не спалил принтер, пытаясь заправить его супом. — Чем?! — Ло поперхнулся. — Супом. Он думал, что картридж можно заправлять чем угодно, лишь бы жидким. Гимлин его чуть не убил. Пойдем, по дороге расскажу. Ло собрал чертежи, надел шарф, поправил очки и вышел вслед за Айтором в мокрую, пахнущую дождем ночь. На душе все еще было тяжело, но где-то глубоко внутри затеплилась надежда. Завтра он пойдет к Джону. И узнает правду. Какой бы она ни была. Дождь и правда почти стих, только редкие капли срывались с карнизов и разбивались о мокрый асфальт, когда Ло и Айтор вышли из студии. Воздух был свежим, промытым, пахло солью с залива и мокрой листвой. Айтор, насвистывая что-то себе под нос, направился к старенькому, но ухоженному синему «Фольксвагену», припаркованному у обочины. — Садись, — бросил он, открывая дверь. — Не стесняйся, там не очень грязно. Ну, почти. Ло забрался на пассажирское сиденье, пристегнулся и откинулся на спинку, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. В салоне пахло кофе, мятной жвачкой и чем-то еще — кажется, старыми чертежами, которые Айтор вечно возил с собой. Айтор завел мотор, и машина, чихнув, покатилась по мокрой мостовой. — Так вот, про Вальдхара и суп, — начал Айтор, выруливая на проспект. — Значит, приходит он сегодня с утра с термосом. Говорит: «Ребята, я тут куриный супчик сварил, будете?» Ну мы, дураки, согласились. Лайетана даже тарелку достала. А он вместо того, чтобы налить, открывает крышку принтера и начинает туда этот суп заливать! — Зачем?! — Ло невольно улыбнулся, представив картину. — Говорит: «Картридж пустой, а суп жидкий, черный цвет нам не нужен, бумага и так белая, зато пахнуть будет вкусно!» — Айтор заржал. — Гимлин его чуть не убил. Беренгарий ржал так, что чуть стул не сломал. А Лайетана просто встала и ушла пить чай в коридор. Сказала, что с такими идиотами работать не может. Ло рассмеялся. Смех вышел негромким, немного хриплым после долгого молчания, но искренним. Айтор покосился на него и удовлетворенно кивнул. — Вот, уже лучше. А то сидел весь день как в воду опущенный. Я уж думал, ты там себе что-нибудь чертежное сделаешь. Знаешь, как в том анекдоте про архитектора, который повесился на рейсшине? — Не знаю, — Ло покачал головой. — Ну, это долгая история. Расскажу в другой раз, когда ты будешь в настроении для черного юмора. А пока… — Айтор сбавил скорость, пропуская пешехода. — Слушай, Ло. Я, конечно, понимаю, что лезу не в свое дело. Но я правда переживаю. Мы все переживаем. Ты нам как младший брат, которого хочется то ли прибить, то ли обнять. И когда ты приходишь с таким лицом, будто у тебя мир рухнул, нам тоже хреново. — Спасибо, — тихо сказал Ло. — Правда. Я… я не хотел вас пугать. — Да ладно, — Айтор отмахнулся. — Мы привыкшие. Помнишь, как ты в первый раз пришел? Худой, голодный, с горящими глазами. Сказал: «Мне нужна работа, я все умею». Гимлин тогда посмотрел на тебя и говорит: «Берем. Такие энтузиасты нам нужны». И не прогадал, между прочим. Ты реально талантливый. Твои абрисы — загляденье. Ло промолчал, но на душе потеплело. Он помнил тот день. Полгода назад, когда денег не хватало даже на еду, а просить у Дилана или Ричарда было стыдно. Он нашел эту студию случайно, по объявлению на столбе. Пришел, показал свои чертежи, и его взяли. Сначала давали мелочевку — проверить размеры, подчистить линии. Потом, видя его старание, стали доверять более серьезные задачи. Ребята оказались отличными — шумными, веселыми, иногда невыносимыми, но искренними. Они не знали о его прошлом, о приемной семье, о том, почему он так отчаянно цепляется за любую возможность заработать. Просто приняли его таким, какой есть. — И знаешь что? — продолжал Айтор, не отрывая взгляда от дороги. — Если этот твой Джон тебя обидит, я лично приду и надаю ему по его идеальной заднице. У меня, между прочим, черный пояс по карате. Ну, почти. Я смотрел много видео на ютубе. Ло фыркнул. — Ты и карате? Ты же в прошлый раз потянул спину, когда с кресла вставал. — Это была производственная травма! — возмутился Айтор. — И вообще, не перебивай старших. Я, может, тебе добра желаю. Хочу, чтобы ты был счастлив. И если для этого нужно набить морду какому-то педанту, я готов пожертвовать своим маникюром. — У тебя нет маникюра, — заметил Ло. — Вот именно! Потому что я его берегу для особого случая. Например, для драки с твоим парнем. — Он не мой парень, — глухо сказал Ло. — Пока что. И, может, никогда не будет. Айтор помолчал, потом вздохнул. — Знаешь, Ло, — сказал он, понижая голос, будто сообщал государственную тайну, — я тебе про Вальдхара и суп рассказал, а есть еще кое-что посмешнее. Или погрустнее — это с какой стороны посмотреть. Ло, все еще улыбавшийся, повернулся к нему: — Что на этот раз? Он пытался заправить кофемашину борщом? — Не-е-ет, — протянул Айтор, сверкнув зелеными глазами. — Тут дело тоньше. Любовь, мать ее. — Любовь? — Ло удивленно приподнял бровь. — У нас в студии? Кроме твоих пошлых шуток про все, что движется, я ничего такого не замечал. — Вот именно! Ты не замечал, а я — очень даже. — Айтор подмигнул. — У меня, знаешь ли, глаз наметан. Особенно на такие вещи. — И кто же у нас влюблен? — Ло заинтересованно подался вперед. — Вальдхар, — Айтор выдержал театральную паузу. — Наш тихий, застенчивый очкарик, который путает осевые линии и вечно краснеет, когда Лайетана проходит мимо. Сохнет по ней, как подросток. Причем уже месяца три, я заметил. Ло уставился на него: — Вальдхар? По Лайетане? Да ладно! Они же вообще… она его вечно подкалывает, а он только мычит в ответ. — Вот именно! — торжествующе кивнул Айтор. — Когда парень мычит и краснеет при девушке, это верный признак. Он на нее смотрит, как кот на сметану, только боится подойти. А она, между прочим, тоже не равнодушна. — Лайетана? — Ло недоверчиво покачал головой. — Она же его называет «ходячей катастрофой» и грозится уволить за кривые размеры. — Ага, — Айтор хмыкнул. — А ты заметил, что она всегда ставит ему чашку с чаем ровно в три часа, даже если он не просил? Или что она поправляет ему воротник, когда думает, что никто не видит? Или что вчера, когда он порезался бумагой, она первая кинулась за пластырем, хотя у самой руки дрожали? Ло задумался. Действительно, он вспомнил, как Лайетана, обычно язвительная и острая на язык, вдруг становилась мягче, когда речь заходила о Вальдхаре. И как тот, вечно зажатый и неуклюжий, расцветал в ее присутствии. — Они оба боятся, — продолжал Айтор, не сводя глаз с дороги. — Вальдхар думает, что она слишком крутая для него. А она думает, что он не воспримет ее всерьез. И вот они ходят вокруг да около, а я смотрю и думаю: ну что за люди? Почему так сложно просто взять и сказать: «Ты мне нравишься»? — Ты бы сам так и сделал, — усмехнулся Ло. — Я — да, — легко согласился Айтор. — Я вообще простой. Если мне кто-то нравится, я прямо говорю. Как тебе, например. Ты симпатичный, Лололошка. Но я же вижу, что твое сердечко занято, так что я отступаю. А вот Вальдхар и Лайетана… им бы кто-нибудь пинка дал. В хорошем смысле. Он помолчал, а потом добавил, бросив быстрый взгляд на Ло: — Знаешь, к чему я это все? Ты сейчас в такой же ситуации. Ты боишься, что твой Джон тебя отвергнет. А он, возможно, сидит и боится того же самого. И если вы оба будете молчать и бегать друг от друга, ничего не выйдет. Как у Вальдхара с Лайетаной. А ведь они могли бы быть счастливы уже сейчас, если бы не эта дурацкая гордость и страх. Ло ничего не ответил. Он смотрел на проплывающие за окном мокрые улицы и думал о словах Айтора. Тот был прав. Страх — плохой советчик. И если он хочет что-то изменить, нужно перестать бегать. — Может, мне стоит поговорить с ними? — вдруг предложил Ло. — С Вальдхаром и Лайетаной? Ну, подтолкнуть их? Айтор засмеялся: — О, я вижу, наш маленький Лололошка становится свахой! Сначала разберись со своей любовью, а потом уже берись за чужие. Хотя… — он задумчиво потер подбородок. — Если честно, я уже думал устроить им «случайное» свидание. Например, запереть в архиве на пару часов. Или отправить вдвоем на выезд к заказчику. Но боюсь, они там друг друга поубивают от смущения. — Может, просто намекнуть? — Ло улыбнулся. — Сказать Вальдхару, что Лайетана любит ромашки. А ей — что он коллекционирует старые открытки. — Ого! — Айтор восхищенно присвистнул. — А ты стратег! Ладно, так и сделаем. Но сначала — ты. Твоя очередь быть храбрым, Ло. Синий «Фольксваген» мягко затормозил у ворот университета. Дождь к этому времени почти прекратился — только редкие капли срывались с веток и разбивались о мокрый асфальт, сверкающий в свете фонарей. Айтор заглушил мотор и повернулся к Ло. — Ну вот, приехали. Дальше пешком, я во двор не поеду — там вечно не развернуться из-за этих дурацких клумб. Ло кивнул, не двигаясь с места. Он смотрел на знакомые корпуса, на темные окна аудиторий, на мокрые скамейки, и в груди у него было странно пусто. После разговора в студии, после того, как Айтор вытянул из него вновь признание, как и сделал Дилан, стало немного легче. Но страх никуда не делся. Он просто притаился где-то глубоко, готовый в любой момент вырваться наружу. — Эй, Лололошка, — Айтор легонько толкнул его в плечо. — Ты чего застыл? Передумал и решил ехать ко мне? У меня, конечно, не дворец, но места хватит. И пижаму дам. С единорогами. Ло слабо улыбнулся. — Нет, спасибо. Я… мне нужно побыть одному. Прогуляюсь немного. Подумаю. — Смотри не загуляйся до утра, — Айтор подмигнул, но взгляд его был серьезным. — И если что — звони. Я серьезно, Ло. В любое время. Даже если просто захочется поплакаться в жилетку. У меня, правда, жилетки нет, но я могу надеть что-нибудь подходящее. — Спасибо, Айтор, — Ло посмотрел на него с благодарностью. — Ты… ты правда хороший друг. — Ой, да ладно тебе, — Айтор смущенно махнул рукой, и зеленые кончики его волос качнулись. — Скажешь тоже. Я просто эгоист, который хочет, чтобы его любимый чертежник не страдал и выдавал шедевры. Все, иди давай. А то я сейчас расчувствуюсь и начну читать тебе стихи. А у меня со стихами плохо. Последний раз я писал в школе, и это было что-то про «розы-морозы». Ло хмыкнул, открыл дверь и выбрался из машины. Холодный апрельский воздух обжег лицо, но это было даже приятно. Он поправил на носу голубые очки, замотал потуже клетчатый шарф и захлопнул дверь. Айтор опустил стекло и высунулся наружу. — Ло! — Что? — Если он тебя обидит, ты знаешь, где меня найти. И помни: у меня в багажнике монтировка. — Ты уже говорил. — Повторение — мать учения. Ладно, бывай. Не замерзни. Машина фыркнула и покатилась прочь, оставляя за собой мокрый след на асфальте. Ло проводил ее взглядом, пока красные габаритные огни не скрылись за поворотом, и остался один. Тишина обступила его со всех сторон — влажная, густая, какая бывает только после дождя. Где-то далеко лаяла собака, шумели редкие машины, но здесь, у университетских корпусов, было почти безлюдно. Ло рванул в другую сторону. Прочь от общаги, прочь от двери, за которой его наверняка ждали Дилан и Ричард. Извелись уже от беспокойства, наверное. Телефон он так и не включил — боялся увидеть десятки пропущенных звонков и сообщений. Ему нужно было еще немного времени. Просто побыть наедине с собой, со своими мыслями, с этим странным, ноющим чувством в груди. Что я скажу им? «Привет, да, я сбежал, ничего не сказав вам, так еще и на телефон не отвечал, потому что боялся его включить.» Отлично. Просто отлично. Дилан меня убьет. И будет прав. Лололошка брёл по улицам, не разбирая дороги. Дождь то прекращался, то снова накрапывал, затягивая всё вокруг серой, унылой пеленой. Он сам не заметил, как оказался в том самом месте. У того самого столба. Остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Вот он. Обычный железный столб, крашенный в облупившуюся серую краску, с ржавыми подтеками. Тот самый, к которому он прижимался, дрожа от холода и температуры, пока дождь хлестал по лицу. Тот самый, возле которого Джон протягивал ему зонт и получил в ответ только злые слова. Недели две назад. А кажется — вечность. Я стоял здесь и умирал, а он пришел. Пришел, хотя мог пройти мимо. Почему? Зачем? Уильямс подошёл ближе, коснулся холодного железа ладонью. Столб был мокрым, шершавым, настоящим. Он вздохнул, достал из кармана телефон и, поколебавшись секунду, зажал кнопку включения. Экран загорелся, и на него тут же обрушился шквал уведомлений. Телефон завибрировал так, будто по нему пустили ток. Десятки сообщений. Ричард (13:03): КАКОГО ХУЯ ПРИПЕРСЯ ХАРИС И МАРК К НАМ В КОМНАТУ!? БЛЯТЬ Я ПОШЕЛ ЗА ТОБОЙ ЧТОБ ПРЕДУПРЕДИТЬ И СПРОСИТЬ, ЧТО МНЕ ИМ ОТВЕТИТЬ А ТЕБЯ НЕТ. ТЫ ГДЕ ЛОЛОЛОШКА? БЛЯТЬ ТЫ ЕЩЕ ПОХОДУ ОПЯТЬ ИЗ ОКНА НАЧАЛ ЛАЗИТЬ ТЫ ТОЧНО ИЗДЕВАЕШЬСЯ!!!! Дилан (13:45): Ло, ты где, к тебе Харрис приперся?! Ответь прошу, а то я тут с ними всеми реально откинусь! Так еще Рич в истерике. Ричард (13:47): ДЕЙВИСОН, ТВОЮ ДИВИЗИЮ! ОТВЕТЬ! Я ПОЛИЦИЮ ВЫЗЫВАЮ! И СКОРУЮ Я НА 1000 ПРОЦЕНТОВ УВЕРЕН ТЫ УДАРИЛСЯ ГОЛОВОЙ, ПОТОМУ ЧТО ТВОЕ ПОВЕДЕНИЕ Я НИКАК ОБЪЯСНИТЬ НЕ МОГУ. Дилан (14:02): Рич, угомонись наконец, может, у него телефон сдох. Дилан (14:15): Ло, мы волнуемся. Напиши хоть смайлик, что ты жив. Неизвестный номер (14:20): Дейвисон, это Марк, друг Харриса. Джон весь на нервах, он звонил тебе раз сто. Что у вас случилось вчера?! Мы пришли поговорить, а тебя нет, надеюсь с тобой все хорошо. Конченый придурок (14:45): Лололошка, ответь, пожалуйста. Конченый придурок (15:01): Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я сам себя ненавижу. Но просто дай знать, что ты жив, и тебя случаем не сбила случайно фура. Нам надо поговорить! Конченый придурок (15:30): Напиши, как прочитаешь. Ло смотрел на этот поток отчаяния и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Джон писал ему. Куча пропущенных ото всех. Пальцы дрожали, когда он набирал ответы. Сначала друзьям. Лололошка (19:10): Жив. Я в порядке. Не орите. Дилан (19:12): СУКА. ГДЕ. ТЫ. ШЛЯЛСЯ. Лололошка (19:15): Решил проветриться, за одно на работу срочно вызвали. Решил съездить узнать, что у них случилось из-за чего меня так срочно вызвали. Ричард (15:11): И ТЫ РЕШИЛ ПОЕХАТЬ НА РАБОТУ ЧЕРЕЗ ОКНО ХРЕН ПОЙМИ В КАКОМ СОСТОЯНИИ, НУ ВСЕ МОЕ ТЕРПЕНИЕ ЛОПНУЛО. БОЛЬШЕ НИКАКИХ СЛОВ ОТ ТЕБЯ Я ВОСПРИНИМАТЬ НЕ БУДУ, ВСЕ ПОЗДНО, ГОТОВЬСЯ К СМЕРТИ!!!!! А потом он набрал Харрису. Долго смотрел на экран, перечитывая «Напиши, как прочитаешь». Что-то внутри надломилось. Он стер «Давай потом поговорим», стер «Ты сам виноват», стер «Я тоже тебя ненавижу». Вместо этого написал просто и зло, как ему казалось: Лололошка (19:25): Ты ничтожество. Ответ пришел мгновенно, будто Джон сидел, уставившись в телефон. Конченый придурок (19:16): Я знаю. Но дай все объяснить. Ло не ответил. Он просто стоял, смотрел на этот проклятый столб и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он не мог пойти в общагу. Ему нужно было ещё немного времени. Он выключил телефон и убрал его в карман. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Ло вздохнул и уже хотел развернуться, чтобы уйти, как вдруг заметил что-то краем глаза. Фигуру. Человека, стоявшего чуть поодаль, под другим фонарем. Сердце пропустило удар. Не может быть. Он замер, боясь пошевелиться. Дождь снова начал накрапывать — мелкий, противный, затягивающий всё вокруг серой пеленой. Капли барабанили по капюшону, по плечам, по стеклам голубых очков, размывая мир на мокрые акварельные пятна, но Ло не замечал их. Он смотрел на фигуру под фонарем. Джон. Он стоял, привалившись плечом к тому самому столбу, за которым несколько недель назад прятался от смерти сам Ло. Ирония судьбы — теперь они поменялись местами. Харрис выглядел так, будто его пропустили через стиральную машину: мокрая, насквозь промокшая голубая ветровка — его, Ло, ветровка, которую он забыл в то проклятое утро, — облепила плечи, делая его фигуру до отвращения уязвимой. Волосы прилипли ко лбу, с кончиков капало, а в глазах, устремленных прямо на Ло, горело что-то опасное. Не раскаяние, не мольба. А злое, затравленное, голодное упрямство. Он ждал. Весь день ждал. В моей ветровке. Под дождем. Зачем? Чтобы снова поиграть? Чтобы добить? Ло почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Каждая клеточка тела кричала: «Беги!» Он уже сделал шаг назад, разворачиваясь, уже почти сорвался с места, когда его настиг окрик. — Далеко собрался, симпампусик? Голос Дейви был хриплым, сорванным, но в нём звенела та самая, до зубовного скрежета знакомая язвительность. Ло замер, спиной чувствуя его взгляд. Медленно, как заржавевший механизм, обернулся. — Чего тебе, Харрис? — голос предательски дрогнул, и Уильямс ненавидел себя за это. — Решил промочить свои драгоценные очечки и прическу? Или у тебя хобби — караулить столбы, с которыми у меня якобы роман? Джон отлип от столба. Движение вышло ленивым, как у сытого хищника, который знает, что жертва никуда не денется. — Вообще-то, это мой столб, — заявил он, криво усмехаясь. — Ты его арендовал на один раз, чтобы эффектно помереть, а я теперь тут прописан. Присматриваю, пока всякие забывчивые личности шляются по городу в моей одежде. — В твоей? — Дейвисон аж поперхнулся. — Это моя ветровка! Которую ты спёр, пока я был в отключке! — Ах, простите, ваше величество, — Джон театрально поклонился, и с его волос полетели брызги. — Не признал в этом шедевре кутюрье вашу собственность. Но, знаешь, Дейвисон, мне она идёт больше. Подчёркивает мои… достоинства. Он сделал шаг ближе. Лололошка отступил, упершись спиной в фонарный столб. Чёрт. Он сам загнал себя в ловушку. «Ненавижу. Ненавижу, когда он так делает. Смотрит сверху вниз, улыбается, будто все вокруг — клоуны в его цирке. А я — главный клоун.» — Какие достоинства? — огрызнулся Ло, чувствуя, как бешено колотится сердце. — У тебя из достоинств только умение бесить людей и патологическая страсть к чистоте. Ты даже под дождём умудряешься выглядеть так, будто сейчас пойдёшь мыть полы. — О, зайчик, ты мне льстишь, — Харрис приблизился ещё, и теперь их разделяло не больше метра. — А вот ты выглядишь как мокрая курица. Но, должен признать, даже мокрая курица в твоём исполнении — это что-то с чем-то. Глазки блестят, щёчки раскраснелись, губки дрожат… Прям картина маслом. «Девочка с персиками» отдыхает. «Мальчик со столбом» — вот это искусство. — Заткнись, Харрис! — Ло сжал кулаки. — Ты зачем пришёл? Покрасоваться? Показать, какой ты остроумный? Ты стоишь тут, как памятник самому себе, и несёшь чушь про мои губы и щёки. Что тебе от меня надо?! — А ты не догадываешься? — Джон склонил голову набок, и капли с его волос разлетелись в стороны. — Ты такой умный, такой талантливый, такой, блядь, проницательный — и не догадываешься? Может, мне нарисовать тебе схему? Или написать объяснительную записку, как ты любишь? «Что он несёт? Зачем он здесь? Почему смотрит так, будто я ему что-то должен?» — Если ты сейчас скажешь, что это из-за той ночи, я тебе врежу, — процедил Уильямс, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Врежь, — легко согласился Джон, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. — Врежь мне, Дейвисон. Ты же этого хочешь. Хочешь разбить мне лицо за то, что я испортил твою жизнь, втянул тебя в свой грязный спектакль, использовал, как последнюю пешку. Давай, не стесняйся. Я даже подставлюсь. Вот сюда, — он постучал пальцем по своей скуле, — чтобы наверняка. — Не смей! — голос Ло сорвался на крик. — Не смей говорить о себе так, будто ты знаешь, что я чувствую! Ты ничего не знаешь, Харрис! Ты просто эгоистичный, самовлюблённый придурок, педант, который решил, что мир крутится вокруг его планов! — Правильно! — Джон тоже шагнул вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. — Я эгоистичный придурок! Я мудак, Дейвисон! Конченый мудак, который… — Что «который»?! — Ло ткнул пальцем ему в грудь, заставляя отшатнуться. — Который что? Который строил из себя невесть что? Который вытворял всякую хуету при всех? Говори! Что ты там себе напридумывал, пока стоял под дождём, а? — Я ничего не придумывал! — рявкнул Джон, и в его глазах впервые мелькнула настоящая злость. — Я просто… — Что «просто»?! — Лололошка снова толкнул его в грудь, на этот раз сильнее. Джон пошатнулся, но устоял. — Что ты можешь мне сказать, Харрис? Что ты долбоеб? Что это была не игра? Что ты стоял здесь весь день, потому что? Я тебе еще нужен, верно, но я больше не поведусь, нет! Слышишь? Повторюсь нет, я отказываюсь от всего этого ебанного фарса! «Нахуя я это вообще я это говорю? Почему хочу, чтобы он ударил меня в ответ? Чтобы доказал, что ему не плевать?» — А зря! — Джон вдруг схватил его за ворот куртки и дёрнул на себя. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Зря ты так говворишь, Дейвисон! Потому знаешь что, не а я тебе скажу! Я влюблён в тебя, как последний идиот, как конченый придурок! С первого курса! С того дня, когда ты влетел в аудиторию с мокрыми волосами и опозданием на десять минут! Я тогда подумал: «Какой же красивый придурок». И с тех пор не мог перестать о тебе думать! — Хах Врёшь! — Ло вырвался из его хватки и со всей силы толкнул его в грудь. Джон отлетел назад, врезался спиной в столб и сполз по нему на мокрый асфальт. «Не верю. Не могу верить.» — Врёшь, врёшь всем, мне, так еще и сам себе врешь! — Уильямс Дейвисон Лололошка навис над ним, сжимая кулаки. — Ты три года меня ненавидел так еще и измывался как только мог! Называл ничтожеством, бездарем! А теперь вдруг «влюблён»? Что, спектакль зашёл слишком далеко и ты сам в него поверил что теперь не можешь отличить где реальность а где нет? Решил доиграть до конца, чтобы потом было что вспомнить? Джон поднял на него глаза. В них больше не было ни язвительности, ни масок. Только боль. Чистая, незамутнённая боль. — Да я врал, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Каждый раз, когда называл тебя бездарем, я думал о том, какие у тебя гениальные чертежи. Каждый раз, когда говорил, что ты ничтожество, я мечтал, чтобы ты посмотрел на меня иначе. Я ненавидел тебя только потому, что не мог признаться себе, что люблю. Я боялся, Ло. Боялся, что ты меня отвергнешь. И придумал этот дурацкий спектакль, чтобы быть рядом. Чтобы хоть так… — Чтобы хоть так — что?! — Ло схватил его за грудки и рывком поднял на ноги, прижав к столбу. — Чтобы использовать меня? Чтобы поиграть и выбросить? Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал? Я поверил тебе, Харрис! Поверил, что я тебе нужен! А ты… ты просто играл! — Я не играл, точнее играл! Но это не все было игрой! — заорал Джон, и его голос сорвался на хрип. — Не играл, слышишь? Я люблю тебя! Люблю твои дурацкие очки, твой идиотский шарф, который похож на мой, твою привычку опаздывать, твои гениальные чертежи, твои красные уши! Я люблю тебя, и я всё испортил окончательно! Да я использовал тебя в своих целях, у меня были свои мотивы, так еще ко всему этому потому моя жизнь окончательно стала конченным дерьмом, и да что боялся, что упаду ниже дна. И знаешь что, если просто подошел и сказал как есть, ты бы на 100 процентов послал меня с моими проблемами куда дальше! И я был прав, да? Ты бы послал! А эти слова я не хотел слышать, они бы добили меня окончательно, слышишь! — Заткнись! — Ло замахнулся и ударил его в скулу. Не сильно — рука дрожала, — но достаточно, чтобы голова Джона дёрнулась в сторону. — Заткнись, кому говорю заткнись, заткнись! «Я не хочу этого слышать. Не хочу, чтобы он говорил это сейчас, когда я так зол, когда мне так больно. Почему он не мог сказать это раньше? Почему ждал, пока я сломаюсь вместе с ним?» Джон сплюнул кровь на асфальт и снова посмотрел на Ло. На его губе появилась ссадина, но он улыбался. Безумной, почти счастливой улыбкой. — Бей, — сказал он. — Бей как можно сильнее, Дейвисон. Я заслужил. Бей за то, что врал. За то, что использовал. За то, что испортил всё. За все, что… Ло снова ударил. На этот раз в солнечное сплетение. Джон согнулся, хватая ртом воздух, но тут же выпрямился и сам бросился на Ло. Они сцепились, как два диких зверя, и рухнули на мокрый асфальт. Покатились по лужам, осыпая друг друга ударами — больше неуклюжими, чем сильными, но полными отчаяния. — Джон Дейви Харрис как я сейчас ненавижу тебя! — орал Ло, пытаясь вырваться из захвата. — Ненавижу за то, что ты сделал со мной! И-и при этом… — А я люблю тебя! Дейвисон — орал в ответ Джон, прижимая его к земле. — Люблю, слышишь? И мне плевать, веришь ты или нет! Они боролись, хрипя и задыхаясь, пока Джон не оказался сверху, придавив Ло к мокрому асфальту всем своим весом. Его колени упирались в бёдра Ло, руки сжимали запястья над головой. С его мокрых волос срывались тяжёлые капли и падали на лицо Ло — горячие, обжигающие. Не дождь. Слёзы. Джон плакал. Он плачет. Харрис плачет. Ло замер, глядя в его глаза — красные, опухшие, полные такой боли, что у него самого перехватило дыхание. Вся злость, вся агрессия вдруг схлынули, оставив только пустоту и странное, щемящее чувство в груди. — Я-я испортил всё, — затараторил Джон, и его голос дрожал, срывался. — Я врал тебе, я использовал тебя, я напился специально. Но-но я не ожидал что … и то, что произошло ночью… я даже не помню, но если я сделал тебе больно, если я… я не хотел, Ло. Клянусь, не хотел. Не мог по другому, не умею я по другому. Меня учили пользоваться всем и всеми в своих целях и извлекать из этого ебанную выгоду. Любым способом хоть не долго побыть с тобой, пока я еще жив на этом свете. Да блять самым идиотским, самым дурацким. Я думал, что если притворюсь, то смогу быть рядом, что сестра перед смертью увидит меня счастливым, что я останусь не один в это ебанном конченом мире, а-а потом… потом всё зашло слишком далеко, и я уже не мог остановиться. Потому что ты… ты… — …Что я? — прошептал Ло, чувствуя, как по его собственным щекам текут слёзы, смешиваясь с дождём и горячими каплями с волос Джона. — Ты — единственное, что держит меня на этом свете, — выдохнул Джон. — И я всё испортил. Я мудак. Я знаю. Я не заслуживаю тебя. Лучше мне было просто вскрыться в след за сестрой и не разыгрывать весь этот фарс… Я-я… «Он серьёзно. Он правда это говорит. Почему его слова напоминают старого меня?! Почему это до боли знакомо?» Лололошка больше не мог это слушать. Он высвободил одну руку из ослабевшей хватки Джона, схватил его за горловину мокрой ветровки — точнее своей ветровки, — сжал ткань в кулаке и резко дёрнул на себя, заставляя его замолчать. Их губы встретились. Поцелуй вышел злым, голодным, с привкусом крови и дождя. Джон замер на секунду, а потом его руки очутились в волосах Ло, притягиваясь к нему как можно ближе. Они целовались, как безумные, под фонарём, у того самого столба, который стал свидетелем их вражды и который теперь, сам того не зная, стал свидетелем их самого настоящего, самого откровенного признания. Без слов. Потому что слова были больше не нужны. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Джон уткнулся лбом в лоб Ло и прошептал: — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я-я… — Заткнись, — так же шёпотом ответил Дейвисон, но в его голосе не было злости. Только усталая, выстраданная нежность. — Просто заткнись и поцелуй меня дальше. «Все-таки я тоже люблю тебя, придурок. Хоть не так долго, как ты но тоже тебя люблю. Но я скажу это потом. А сейчас просто заткнись.» Джон послушался. И дождь всё лил, заливая их обоих, но теперь им было плевать. А где-то далеко, в синем «Фольксвагене», припаркованном за углом, Айтор, так и не уехавший далеко, смотрел в зеркало заднего вида на две фигуры, слившиеся в одну под золотым светом фонаря. По его щеке, разрезая зеленый отблеск глаз, скатилась одинокая слеза, которую он поспешно смахнул рукавом. — Ну вот, — прошептал он в пустоту салона. — А говорил, что не романтик. Эх, Лололошка… Береги его. Оба берегите друг друга. Пока в данный момент можете. Он завел мотор и медленно тронулся с места, оставляя их вдвоем в их личной, промокшей насквозь вселенной. Этой ночью они справятся сами. А у него были свои дела. Например, придумать, как запереть Вальдхара и Лайетану в архиве. Или не в архиве — в лифте, что надежнее. Он потянулся к телефону, набрал знакомый номер и, дождавшись ответа, сказал в трубку с той особой, заговорщицкой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего: — Эграссель, привет. Слушай, есть дело. На счет твоего не до брата Ло…

***

Дождь всё лил, но они больше не замечали холода. Ло лежал на мокром асфальте, а Джон сидел на нём сверху, упёршись лбом в его лоб, и тяжело дышал. Губы саднили — от поцелуев, от слёз, от солёной влаги, которая текла отовсюду. Ветровка давно промокла насквозь, штаны превратились в тряпку, но внутри у обоих впервые за долгое время было тепло. — Ты и правда псих, — прошептал Ло, не открывая глаз. — Лечь на мокрую землю под дождём, чтобы признаться в любви. Нельзя было выбрать нормальное место? Кафе там, парк, в конце концов? — А ты бы пришёл сегодня в кафе? — усмехнулся Джон, но усмешка вышла слабой, почти невесомой. — Ты сбежал от меня через окно соей комнаты общаги с 3 этажа, Дейвисон. Окно — это твой фирменный стиль или что?! А то я так и не понял как при боязни высоты ты оттуда вылез? Да и я не лучше единственное что придумал так это караулить у твоего любимого столба, зная, что навряд ли бы пришел. — С чего ты это вхял это вообще не мое любимое место, — буркнул Ло, но в голосе уже не было злости. Только усталое, вымученное счастье. — Это столб идиота, который когда-то сунул мне зонт. — Тот идиот — я, — Джон поцеловал его в мокрую щёку. — И я до сих пор считаю, что ты должен был его взять. — Заткнись прошу. — Сам заткнись. Они снова замолчали, слушая, как дождь барабанит по асфальту, по фонарному столбу, по их сплетённым телам. Где-то далеко сигналила машина, кто-то ругался на всю улицу, но здесь, в этом маленьком мокром мире, были только они. А потом зазвонил телефон. Резко, настойчиво, пронзительно, разрывая тишину на куски. Джон вздрогнул, вытащил айфон из кармана куртки (Ло даже не заметил, как он туда залез) и глянул на экран. И в ту же секунду его лицо превратилось в маску. Кровь отхлынула от щёк, оставляя после себя мертвенную бледность, глаза расширились, губы сжались в тонкую нитку. — Что такое? — Ло приподнялся на локтях, сбрасывая его с себя. — Харрис? Что случилось? Харрис так и не ответил. Он смотрел на экран, на высветившееся имя, и пальцы его дрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул из рук. А потом он поднёс трубку к уху и прохрипел: — На связи слушаю? Дейвисон видел, как меняется его лицо. С каждой секундой оно становилось всё белее, всё напряжённее. Джон слушал, не перебивая, только иногда выдавливал из себя короткие «так», «понял», «сейчас буду». А когда разговор закончился, он убрал телефон и уставился в одну точку пустыми, остекленевшими глазами. — Харрис? — Ло сел на колени перед ним, схватил за плечи. — Ты меня пугаешь. Что сказали? Кто вообще сейчас тебе звонил? — Марк, — голос Джона звучал глухо, как из-под воды. — Саша… у неё резкое ухудшение. Врачи сказали… — он запнулся, сглотнул. — Сказали, что, если я хочу её увидеть, нужно приехать сейчас. Причем как можно быстрее… Уильямс почувствовал, как внутри всё обрывается. Он понимал, как дорога Джону сестра. Да он не знал сколько сил тот тратил на её лечение, сколько ночей не спал, сидя у её постели. И сейчас, когда они только-только нащупали друг друга, когда между ними впервые за все время не было вражды и масок, жизнь снова влепила жирнеющую пощёчину. — И чего ты сидишь, балбес — сказал Ло, сжимая его пальцы. — Беги к ней. Я никуда не денусь, она важнее. Харрис поднял на него глаза —и так уже красные, мокрые, полные такого отчаяния, что у Ло перехватило дыхание. Он смотрел на него секунду, две, а потом порывисто обнял, прижал к себе так сильно, что хрустнули рёбра, и прошептал в самое ухо: — Если я не вернусь, знай ты — лучшее, что было в моей жизни. Даже когда ты бесил меня. Особенно когда бесил. — Все будет хорошо — Ло ответил на объятие, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы, смешиваясь с дождём. — Обязательно все будет хорошо. Джон отстранился, в последний раз коснулся губами его мокрого лба и, не оглядываясь, рванул в сторону дороги. Ло смотрел, как его фигура удаляется, сливаясь с черной пеленой, как он машет рукой, ловя такси, как ныряет в жёлтую машину и исчезает за поворотом. А потом Ло остался один. Под дождём. У столба. С разбитыми губами и пустотой в груди. — Ну вот, — прошептал он в никуда. — и что мне теперь со всем эти делать? Лололошка посидел ещё немного, чувствуя, как холод пробирается под мокрую одежду, как дрожь сотрясает тело, и наконец встал. Ноги затекли, спина ныла — драка на асфальте даром не прошла. Он поправил съехавшие очки, замотал шарф потуже и побрёл в сторону общаги. Мысли путались. Страх за Джона, за его сестру, за то, что он сказал: «Если я не вернусь». Что значит «не вернусь»? Куда он собрался не возвращаться? В больницу? Или вообще… Ло отогнал эту мысль, но она возвращалась снова и снова, грызла изнутри, заставляла ускорить шаг. У входа в общагу он на секунду замер. Там горел свет, кто-то курил на крыльце, но Ло не обратил внимания. Он толкнул дверь, прошёл через турникет и поплёлся на третий этаж, в свою комнату. Коридор был пуст. Только под дверью их с Диланом и Ричардом блока пробивалась полоска света. Ло вздохнул, прижался лбом к косяку, собираясь с силами, и толкнул дверь. В комнате было тепло, пахло чаем и чем-то жареным. Дилан сидел за столом, подперев голову руками, и тупо смотрел в телефон. Ричард метался по комнате, как тигр в клетке, и что-то яростно вдалбливал в телефон. — Явился, — голос Ричарда прозвучал как удар хлыста. Он резко развернулся и уставился на Ло. — Вылитая мокрая курица! Где тебя носило, Дейвисон? Мы тут с ума сошли второй раз за день, пока ты… — Рич, — перебил Дилан, поднимая голову. — Посмотри на него. Он весь дрожит. Пусть сначала сходит переодеться. Ричард открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на Лололошку — на его трясущиеся руки, на разбитые губы, на покрасневшие глаза — и осекся. — Ладно, — буркнул он. — Пять минут. Потом я хочу знать всё. Всё в подробнейших деталях, понял? Ло молча кивнул, прошёл к своей кровати, стянул мокрую водалазку, шарф, свитер. Пальцы не слушались, пуговицы не поддавались. Дилан молча подошёл, помог расстегнуть, накинул на плечи сухую толстовку. — Спасибо, — прошептал Ло. — Не за что, — ответил Дилан так же тихо. — Садись. Я чай уже сделал. Через десять минут Ло сидел на своей кровати, закутанный в одеяло, с кружкой горячего чая в руках. Ричард сидел напротив, скрестив руки на груди, и сверлил его взглядом. Дилан примостился рядом, готовый в любой момент вмешаться. — Рассказывай, — потребовал Ричард. — И утаек. С самого начала как ты сбежал из окна. Уильямс сделал глоток чая, обжигая горло, и начал. Говорить было трудно. Не потому, что он не хотел — просто внутри всё ещё дрожало, пульсировало, как открытая рана. Каждое слово приходилось вытаскивать из себя, будто занозу. Но он понимал: если сейчас не выговорится, то захлебнётся. А Дилан и Ричард — единственные, кто готов слушать, не перебивая и не осуждая. Ну, почти не осуждая. — Я спрыгнул с подоконника, — начал Ло, глядя в кружку. — Не знаю, зачем. Просто увидел в окне, как Марк и Харрисом шли сюда. А я… я не был готов. Совсем. У меня внутри всё перевернулось. Я подумал: «Если я сейчас останусь здесь, то либо убью его, либо разревусь, либо сделаю ещё какую-нибудь херню». Поэтому я выбрал окно. Как в тот раз, когда убегал от охранников. — Сука и при этом ты блять боишься высоты. Ты вообще понимаешь что ты мог разбиться, —тихо сказал Дилан. — Мог, — согласился Ло. — Но не разбился. Повезло. Или нет — ещё не знаю. Он помолчал, собираясь с мыслями. Перед глазами снова встала та картина: мокрый двор, холодный ветер, и он бежит, не разбирая дороги, лишь бы подальше от общаги, от Харриса, от всего этого кошмара. — Я бежал, пока не понял, что ноги сами несут меня к остановке. Сел в первый попавшийся автобус. Даже не посмотрел номер. Просто сунул водителю деньги и рухнул на заднее сиденье. Думал: «Ну вот, я снова один. Как всегда». А потом… потом меня трясло. Всю дорогу трясло. Не от холода — от страха. — Чего ты боялся в тот момент? — спросил Ричард, и в его голосе впервые за вечер прозвучало не раздражение, а что-то похожее на участие. — Всего, — Ло поднял глаза. — Что Харрис догонит. Что не догонит. Что я ему на самом деле нужен. Что не нужен. Что вчерашняя ночь была просто пьяной ошибкой, которую он пожалеет уже к утру. Что я… что я влюбился в него по-настоящему, а он просто играл. — Айтор написал мне потом, что ты пришёл в студию как в воду опущенный, — напомнил Дилан. — Айтор… — Ло слабо улыбнулся, вспомнив зелёные кончики волос и вечные шутки. — Да, я пришёл. Думал, работа отвлечёт. Не отвлекло. Я сидел и чертил одну и ту же линию часами, потому что голова была занята другим. Он замолчал, делая ещё глоток. Чай остыл и стал горьким, как и всё вокруг. — Айтор немного растормошил меня, — продолжил Ло. — Он… он это умеет как не странно. Сначала шутил про Вальдхара и суп в принтере, потом рассказал про Лайетану. А потом сказал: «Ты сбежал от него, потому что боишься, что он тебя отвергнет. Но больно тебе уже сейчас. Какая разница?» И я понял, что он прав. Что я просто трус. Всегда был трусом. С детства. — Ты не трус, — резко сказал Ричард. — Я Знаю тебя всего три года, но могу сказать тебе одно смелее человека в своей жизни я не встречал. Ло посмотрел на него с удивлением — Ричард редко говорил такие вещи вслух. Обычно он выражал поддержку через подколы и ворчание. — Ладно, — кивнул Ло. — Не трус. Но испуганный — точно. Я поехал обратно к общаге, но не зашёл в комнату. Пошёл гулять. И сам не заметил, как оказался у того столба. Того самого, где… ну, вы знаете. — Где ты чуть не умер от пневмонии, а Харрис пытался сунул тебе зонт, — мрачно закончил Дилан. — Да. Я стоял и смотрел на этот столб, и думал: «Вот ирония. Тогда он меня спас, а теперь чуть не убил». Я уже хотел уходить, когда увидел его. Ло сглотнул, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. — Он стоял под фонарём. В моей ветровке. Весь мокрый, волосы слиплись, глаза уставшие. И смотрел на меня так, будто я был единственным, что осталось в этом мире. Я сначала подумал: «Это галлюцинация. Я перегохладился, переволновался, у меня крыша едет». Но потом он заговорил. Сказал: «Далеко собрался, симпампусик?» И я понял — это он. Настоящий. Потому что только Харрис мог так бесить даже в такой ситуации. Ричард фыркнул, но ничего не сказал. — А дальше… дальше мы начали орать друг на друга, — Ло провёл рукой по лицу, будто стирая воспоминания. — Я кричал, что он ничтожество, что использовал меня, что я больше не поведусь. А он кричал, что любит меня. С первого курса. Что врал всё это время, потому что боялся. Что ненавидел, чтобы не признаваться себе в чувствах. Что сестра больна, что он хотел использовать меня для своих целей. А потом… потом всё пошло не по плану. — И ты поверил во все это? — спросил Ричард, прищурившись. — Я ударил его, — глухо сказал Ло. — Сначала по лицу. Потом в солнечное сплетение. Думал, он ударит в ответ. Думал, если он ударит, значит, я был прав, и всё это — ложь. Но он не ударил. Он улыбнулся и сказал: «Бей, я заслужил». И тогда я понял — он говорит правду. Потому что врать так больно никто не умеет. — А потом вы покатились по асфальту, — добавил Дилан. — Ричард видел из окна, как вы дрались, как обнимались, как целовались под дождём. У него очень хороший обзор из окна, интересно кто еще этот фарс видел? —Блять… Потом, — кивнул Ло, и его щёки порозовели. — А потом ему позвонили. Что-о с сестрой. Я видел, как он побледнел. Как вытащил телефон, как слушал и кивал. А когда закончил, посмотрел на меня и сказал: «Если я не вернусь, знай, что ты лучшее, что было в моей жизни». И я… я отпустил его. Потому что не мог поступить иначе. — И он ушёл, — констатировал Ричард. — А ты вернулся сюда. — Агаа, — эхом отозвался Ло. — И сидел тут, и думал: «А что, если он не вернётся? Что, если Саша умрёт, и он сломается… А что дальше?» Он замолчал, потому что голос предательски дрогнул. Дилан молча положил руку ему на плечо, сжал. — Но ты всё надеялся на что-то— сказал Ричард. — И драпанул так что я думал, что ты ногу себе сломал. Честно ты хоть и классный, но такой тупой вот честно! — Откуда ты знаешь про ногу? — Дейвисон поднял голову. — Потому что я в тот момент открывал окно чтоб проветрить помещение, и увидел как ты вылетел из комнаты как ошпаренный, — усмехнулся Ричард. — И идет Харрис, как он стоит у входа с пакетом апельсинов. В твоей ветровке. Идиот. — Моей…— прошептал Ло, и губы его дрогнули в улыбке. — А ты — его свитере и в водолазке Рича— добавил Дилан, кивая на плечи Ло. — Вы уже обменялись носите одежду друг друга. — Какой же я все таки идиот, — сказал Ло. — Но мне уже всё равно. — Ладно, — Ричард встал, потянулся и хлопнул Ло по спине. — Иди уже спать. А то с тобой у меня вся голова скоро поседеет, и уйдет моя обаятельность, и все из-за тебя. Ло рассмеялся — первый раз за долгое время искренне, легко, от души.