Все, что мы не сказали

Такси Такси он поймал почти сразу — жёлтая машина вынырнула из-за поворота, будто ждала его там всё это время. Джон рухнул на заднее сиденье, не глядя на водителя, не чувствуя, как с его волос стекает вода на обивку, как холодная ткань ветровки Ло прилипает к спине. — В городскую больницу, — выдавил он. Голос не слушался — хриплый, срывающийся, как у подростка на изломе. — Быстро. Пожалуйста. Водитель — пожилой мужчина с усталыми глазами — увидел что-то в зеркале заднего вида, потому что не стал задавать вопросов. Только кивнул и нажал на газ. Машина рванула с места, и мир за окном превратился в сплошное размытое полотно. Фонари, лужи, редкие прохожие под зонтами — всё сливалось в одно серое пятно, не имеющее ни формы, ни смысла. Джон смотрел на это пятно, но не видел его. Перед глазами стояло другое: Ло под фонарём. Разбитые губы. Красные от слёз глаза. И крик: «Если ты не вернёшься, я...» — чего? Что он хотел сказать? «Я вернусь, — мысленно пообещал он. — Обязательно вернусь. Только сначала... сначала Саша. Она важнее. Она всегда важнее.» Но где-то глубоко, в том тёмном углу сознания, который он привык заливать работой и бессонницей, поселилась мерзкая, липкая мысль: «А что, если ты не вернёшься? Что, если ты вообще никуда не вернёшься — ни к Ло, ни к себе — потому что Саша... потому что, когда ты приедешь, её уже...» — Не смей, — прошептал он вслух. Громче, чем хотел. Водитель покосился в зеркало, но ничего не сказал. — Не смей думать об этом, — повторил Джон уже тише, вцепившись в ремень безопасности так, что побелели костяшки. — Все хорошо, все обязательно будет хорошо. Обязательно. Он повторял это как мантру, как заклинание, как ту самую дурацкую формулу, в которую не верил, но которая иногда, по странному стечению обстоятельств, срабатывала. Но сегодня, кажется, никакие заклинания не работали. Потому что в ушах всё ещё звучал голос Марка, искажённый страхом: «Саша... резкое ухудшение... если хочешь её увидеть, приезжай как можно быстрее...» Или нет? Марк не говорил «резкое ухудшение»? Или что он вообще говорил? Джон уже не мог отличить реальность от собственных мыслительных кошмаров. Память, проклятая память, достраивала фразы за него. Руки дрожали довольно сильной дрожью. Всё тело дрожало — от холода, от страха, от того, что он даже не мог понять, где заканчивается его тело и начинается этот бесконечный, мокрый, пропитанный дождём мир. Он посмотрел на свои руки — на запястья, где ещё алели царапины от ногтей Ло, — и вдруг почувствовал, что не может дышать. Он не сразу понял, что задыхается. Воздуха по немного стало не хватать. Лёгкие расширялись, втягивали в себя что-то влажное, тяжёлое, но кислород не поступал в кровь. Лёгкие отказывались работать. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало так, что звёздочки сыпались из глаз. «Спокойно. Джон глубокий вдох, потом выдох. Только не сейчас, успокойся, — подумал он, сжимая ремень так, что пряжка впилась в ладонь. — Пожалуйста, только не сейчас. Боже, всем богам Аллатеры, молю, доведите меня до больницы. Дай мне увидеть её. А потом — потом пусть будет что угодно.» — М-молодой человек, — голос водителя пробился сквозь шум в ушах. — С вами все хорошо? У вас очень бледное лицо. Может, остановиться? — Нет, все хорошо — Джон мотнул головой и пожалел об этом — мир качнулся, и к горлу подкатила тошнота. — Просто... езжайте быстрее. Пожалуйста. Водитель прибавил газу. Машина вильнула, объезжая яму, и Джона бросило в сторону. Он ударился плечом о дверь, но даже не почувствовал боли. Боль была где-то внутри — тупая, ноющая, пульсирующая в такт сердцу. Это был страх. Чистый, незамутнённый страх потери, который он знал слишком хорошо. Который преследовал его каждый раз, когда телефон звонил среди ночи. Когда медсестра выходила из палаты с непроницаемым лицом. Когда Марк говорил: «Джон, приезжай». «А что, если я опоздаю? Что, если, пока я ныл тут под дождём, пока целовался с Ло, пока играл в свою дурацкую любовь, она...» Он зажмурился, отгоняя мысль. Но она возвращалась. Всегда возвращалась. Она была старше его, сильнее, въевшаяся в подкорку годами ожидания худшего. Дорога растянулась в бесконечность. Каждая секунда длилась час, каждая минута — вечность. Джон смотрел на часы на приборной панели и видел, как медленно ползут цифры, — это сводило с ума. Он начал считать. Один вдох — выдох. Два. Три. Сбился. Начал заново. Где-то на полпути телефон завибрировал. Он вытащил его из кармана мокрыми, негнущимися пальцами и уставился на экран. Марк, Лололошка, пару ребят с курса. Столько пропущенных звонков до всяких разнообразных сообщений, но одно привлекло внимание Харриса особенно. А конкретно смс от отца: «Джон Дейви Харрис, как вы смеете не отвечать родителям, мы тебя такому поведению не учили. Займись ты наконец собой, приведи себя в порядок. А то своим поступками ты подводишь репутацию семьи. И отстань от сестры с ней все нормально. И напоминаю скоро встреча семей, надеюсь к этому времени ты наконец послушаешься и сделаешь как подобает Харрисам, а если нет ты знаешь о последствиях.». «С ней всё нормально». Джон перечитал эту фразу раз пять, пытаясь поверить в неё. Но мозг, этот предательский механизм, привыкший к худшему, отказывался принимать хорошие новости. «"Нормально"?! Блять, да он, сука, издевается...» — Осталось пять минут, — сказал водитель, будто прочитав его мысли. — Мы практически приехали. Джон не ответил. Он смотрел за окно, где серые коробки зданий начали сменяться знакомыми силуэтами больничного комплекса. Там, за этими стенами, была Саша. Его сестра. Единственный человек, ради которого он ещё не бросил всё к чёрту. И Лололошка. Дейвисон остался там, под дождём, и Джон мысленно попросил у него прощения. «Прости. Я все объясню потом. Только увижу, что с ней всё в порядке, и сразу...» Машина затормозила у входа в приёмный покой. Джон вывалился наружу, сунул водителю первую попавшуюся купюру (даже не глядя, сколько), и побежал. Ноги подкашивались, перед глазами всё плыло, но он бежал. Потому что если он сейчас остановится, то не сможет сделать больше ни шага. Он не помнил, как влетел в больничный холл. Память выбросила из себя ровно то, что не могло убить сразу: запах хлорки и лекарств, режущий нос, как скальпелем; свет ламп — неестественно белый, выжигающий сетчатку; собственные пальцы, намертво вцепившиеся в край регистратуры. — Александра Дейвина Харрис! — Его голос прозвучал чужим — сорванным, хриплым, будто он выкрикивал её имя уже несколько часов подряд. — Где она? Что с ней? Что с ней?! Медсестра что-то ответила. Он не услышал. Слова рассыпались в воздухе, не долетая до сознания, потому что внутри него уже ничего не работало как надо. Лёгкие отказывались дышать. Сердце колотилось где-то в горле — нет, не колотилось, а билось в предсмертном конвульсивном ритме, и каждый удар отдавался в виски глухой, пульсирующей болью. Второй этаж. Лестница. Он бежал, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила мокрыми пальцами, и в какой-то момент понял, что не чувствует ног. Вообще. Будто их отрезали по колено, и дальше он двигался на чистом, выматывающем адреналине. Перед глазами плыли чёрные мушки. В ушах шумело — сначала тихо, как морской прибой, а потом этот шум превратился в сплошной, невыносимый гул, заглушающий всё: шаги, дыхание, удары собственного сердца. «Не упади. Только не упади сейчас. Пожалуйста.» Он не знал, кому адресует эту мольбу. Богу, которого никогда не существовало для него? Судьбе, которая последние годы только и делала, что била и выжимала до капли? Или самому себе — той развалине, которая ещё пыталась держаться на ногах? Третье отделение. Палата 312. Дверь. Он влетел внутрь, не стучась, даже не попытавшись притормозить, и замер на пороге, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки. — Саша? Она сидела на кровати. Живая. С ногами, поджатыми под одеяло. С телефоном в руках. С этими её вечными дурацкими наушниками, из которых всегда орала музыка громче, чем следовало. Щёки розовые, как тогда, до болезни, до химии, до этого бесконечного «а вдруг не поможет». Она смотрела на него круглыми от удивления глазами — и в этом взгляде было столько жизни, столько обычного, будничного раздражения, что у Джона подкосились ноги. — Братик, ты чего? — Она нахмурилась, вытаскивая один наушник. — Ты... ты как угорелый влетел. Дверь чуть не снёс. Рядом, в кресле, дремал Марк. Он вздрогнул, открыл глаза, и на его лице медленно проступило выражение, которое Джон не мог прочитать: смесь облегчения, тревоги и какого-то странного, недоумённого понимания. — Харрис, — Марк встал. — Ты... ты какого чёрта здесь и в таком виде? — Ты-ты же сам позвонил, — Джон сглотнул. Горло пересохло так, что язык прилипал к нёбу. — Сказал... резкое ухудшение... что если я хочу её увидеть, нужно приехать сейчас... И тогда он увидел, как они переглянулись. Марк и Саша. Быстро, как заговорщики. Как люди, которые только что поняли что-то очень важное и теперь не знали, как это сказать вслух. — Джон, — Марк шагнул к нему. — Я звонил тебе. Но я не говорил про ухудшение. Я только сказал, что Саша проснулась и хочет тебя видеть. И что всё хорошо. Ты... — он запнулся. — Может что-то не так со связью было, ты хотя б до конца меня дослушал? И в этот момент Джон понял. Не дослушал. Да и еще под проливным дождем плохо было слышно. Потому что его сознание, его проклятое, выученное годами ожидания катастрофы где угодно сознание достроило фразу Марка до худшего из возможных финалов. «Хочет тебя видеть, пока не поздно». «Приезжай как можно быстрее, потому что...» Потому что когда звонит телефон среди ночи — а там уже вечер, но для него это всё та же вечная ночь, — когда кто-то говорит «приезжай», это всегда означает только одно. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Извиниться? Объяснить? Сказать, что он просто испугался, просто сошёл с ума, просто... просто? И мир сломался. Дыхание участилось. Он не мог вдохнуть — не потому, что не хватало воздуха, а потому, что лёгкие вдруг решили, что им не нужно дышать. Каждый вздох выходил коротким, рваным, судорожным. В груди разрасталась паника — липкая, тёплая, невыносимая. «Пизда полная» — успел подумать он. А в голове начало все заново крутиться, все события сегодняшнего дня, весь стресс абсолютно все. Он слышал свой пульс. Слишком быстрый. Слишком громкий. Где-то на периферии сознания доносился голос Марка: «Джон! Джон, мать тво! Дыши, твою мать!» — но он не мог. Не понимал, как. Забыл, как это делается, будто дыхание было сложной инженерной схемой, которую он не в силах прочитать. В глазах потемнело. Не постепенно, не пеленой — а резко, как будто кто-то выключил свет. Потом земля (плитка, стерильная больничная плитка) ушла из-под ног. Он почувствовал, как кто-то кричит — кажется, Саша. Как Мрк'грш'траклар хватает его за плечи, не давая упасть. А потом пришла темнота. Не спасительная. Не тёплая. А густая, вязкая, как смола, затягивающая его в себя с головой. В этой темноте не было боли. Не было страха. Не было этого бесконечного, изматывающего «а вдруг». Только пустота. Глубокая, равнодушная пустота, в которой ему, на удивление, было почти хорошо. *** Сознание возвращалось толчками. Кто-то настойчиво, почти грубо тряс его за плечо, выдирая из липкой, ватной темноты. — Джон! — голос Марка звучал хрипло, надсадно, с той неподдельной, животной паникой, которую не сыграешь. — Харрис, открой глаза, мать твою! Да очнись же ты! Он с трудом разлепил веки — свет резанул белым, стерильным, безжалостным. Над ним нависал Марк, бледный до синевы, с растрепанными волосами и лицом человека, только что пробежавшего марафон. Рядом суетилась медсестра, ловя его запястье, что-то приговаривая. А в углу палаты, вжавшись в спинку стула, сидела Саша. С капельницей в одной руке и с таким взглядом — распахнутым, полным первобытного ужаса, — что у Джона защемило сердце. — Ты меня напугал, — выдохнула она почти беззвучно. — Очень сильно напугал, дружище. Я уж подумала... подумала, что ты всё... — Живой, — прохрипел он, не узнав собственного голоса. — Всё в порядке, Саш. — Ни черта не в порядке! — отрезал Марк, нервно взъерошивая волосы. — Ты взял и вырубился! Просто стоял, а потом — бах! — Синкопальное состояние, — спокойно пояснила медсестра, поправляя подушку. — Резкое падение давления на фоне стресса и гипервентиляции. Мистер Харрис, вы себя совсем не бережете. Когда вы в последний раз нормально ели? Он промолчал. Не из упрямства — просто не помнил. Вчерашний бутерброд, который он выплюнул, едва откусив, не считался. — Вот именно, — медсестра понимающе кивнула. — Сейчас капельница, покой, и никаких споров. Даже не думайте вставать. — Мне правда нельзя оставаться, — Джон дернулся вверх, но тяжелая ладонь Марка тут же впечатала его обратно в подушку. — Вы не понимаете, я должен... — Никуда ты не должен, — голос Саши зазвенел сталью. Тем самым тоном, который прорезался у нее лишь в самые страшные моменты, когда на кону стояло всё. — Ты побудешь здесь хотя бы до утра. И если ты попробуешь сбежать, я лично схожу к врачу и скажу, что ты недееспособен и опасен для самого себя. — Александра... — Я серьезна как никогда, Джон Дейви Харрис, — она скрестила руки на груди, и в этом упрямом, детском жесте было столько боли и любви, что у него защипало в глазах. — Ты грохнулся в обморок прямо передо мной. Не из-за болезни, а из-за того, что измотал себя в хлам. Пожалуйста, — голос сорвался в шепот, почти мольбу. — Просто побудь здесь. Ради меня. Он сдался. Как сдавался всегда — когда она просила о невозможном в детстве, когда врачи давали мизерные шансы, а она требовала, чтобы он жил. Он никогда не умел ей отказывать. — Хорошо, — выдохнул он, и вместе с этим словом ушло последнее напряжение, оставив после себя звенящую пустоту. — Дождемся конца капельницы. — Вот и славно, а потом мы серьезно поговорим о том, как прошел твой вечер, — резюмировал Марк, но в его ворчливом тоне слышалось явное облегчение. Физиономический раствор сделал свое дело. Спустя два часа Джон уже сидел на кровати, обложенный подушками, и почти с наслаждением пил простой теплый бульон. Голова еще кружилась, но тошнота отступила, а руки наконец-то перестали предательски дрожать. Сашу врач мягко выпроводил в другую палату — ей самой требовался покой, а не ночные бдения у постели брата. Марк сидел рядом, задумчиво вертя в пальцах незажженную сигарету. — Ты слышал ее? — он кивнул в сторону двери. — «Пожалуйста, останься». Она это так редко говорит... почти никогда. — Я знаю, — Джон отставил тарелку. — Она боится. — А ты не думаешь, что боится не только она? — Марк в упор посмотрел на него. — Что насчет самого Харриса? Тишина повисла вязкая, нехорошая. — Самое паршивое знаешь что? — голос Джона упал до глухого, бесцветного шепота. — Он ждет. Лололошка. Я бросил его там с этими идиотскими словами: «Если я не вернусь...» — он осекся и зажмурился. — Господи, какой же я кретин. Я реально взял и сбежал, даже не написав по пути. Он ведь сейчас там с ума сходит, думая, что... — Что ты переживаешь за семью? — Марк хмыкнул. — Ставлю сотню, сейчас он думает только о том, что ты идиот, который разбрасывается словами о смерти. Джон потер переносицу, пряча глаза. — Да... Скорее всего. — Тогда ты должен это исправить, — Марк откинулся на стуле и строго, без тени улыбки, продолжил. — Завтра же. Как только увидишь его — подойди и объясни всё. Можешь даже подарок какой-нибудь преподнести, если уж тебя так совесть мучает. И не смей откладывать. — Что?.. — Джон удивленно вскинулся. — А что ты так на меня смотришь? Сам лоханулся, — Марк усмехнулся, но в его усмешке сквозила горечь. — Слушай сюда, Джон. Я знаю тебя тысячу лет. Ты всю жизнь боялся. Отца, бедности, что не вытянешь всех, особенно эту мелкую бестию Сашу. А теперь, когда ты стал тем, кем стал — стойким, сильным, — ты до дрожи боишься одного: что этот парень тебя отвергнет. Ты серьезно? У тебя самооценка совсем под откос ушла? Но пойми, если ты сейчас снова спрячешься — не в хитрый план, не в маску, а просто в молчание, — ты разрушишь вообще всё. Не потому, что он не простит. Нет. Он простит. А потому, что ты сам не позволишь ему дать тебе шанс на что-то чертовски хорошее. Запомни эти слова, дружище. Они тебе еще пригодятся. Джон промолчал. Да и что тут скажешь, если Марк'грш'траклар, как всегда, смотрел в самую суть. Дверь тихо отворилась. Та самая медсестра вошла, держа в руках планшет. — Вас выписывают под ответственность вашего друга, — объявила она. — Но с условием: покой, еда и сон не меньше восьми часов. Никаких стрессов, молодой человек. Ваша сестра временно переводится под попечительство мистера... эм... Марка. Доктор считает, что Александре сейчас жизненно необходим покой, а не внешние раздражители. Вроде вас. Вы уж простите за прямоту. — Ладно... Не знаю, как вы это провернули, но ради её здоровья я согласен, — Джон устало кивнул, натягивая влажную, пахнущую мятой и апельсинами куртку. Его куртку. — Вы должны показать сестре, что выздоровление возможно, а не добавлять ей страхов, — неожиданно мягко добавила медсестра. — Я наблюдала за вами. Вы оба устали до чертиков, и вас обоих что-то гнетет. И, кажется, любовь, которую вы оба боитесь признать. Я работаю тут двадцать лет, мистер Харрис. Поверьте, такие вещи видны с первого взгляда. Она вышла, а Марк уже помогал ему натянуть кроссовки. В дверях появилась Саша — в своей больничной пижаме, с пакетом вещей и телефоном в руках. — Я готова, — она робко улыбнулась. — Братик, ты как? — Лучше всех, — Джон улыбнулся ей своей фирменной, полной тепла улыбкой, хотя в глазах еще плескалась усталость. — Неужели ты думала, что какое-то недомогание способно выбить из колеи самого Джона Дейви Харриса? Плохо же ты знаешь своего брата. Саша не стала спорить, лишь легонько пихнула его плечом. Впервые за долгое время она смотрела на него почти спокойно, зная, что её до ужаса ответственный брат всё делает правильно. Внизу их уже ждало такси. Саша забралась на заднее сиденье, с наслаждением вытянув ноги, и мечтательно уставилась в окно — она ехала не в пустую квартиру, а к Марку. — Значит, ты останешься у него, — констатировал Джон, устраиваясь рядом. — Да. И я сама настояла на этом попечительстве, если ты думаешь, что этот ходячий ураган всё провернул без моего ведома, — Саша вдруг стала серьезной. — Так лучше для всех. Тебе нужно думать не только обо мне. У тебя есть человек, который тебя любит. И ты... ты пойдешь к нему и отдохнешь, понял? — Тц, — Джон театрально поморщился. — Слушаюсь, ваше величество. Отдохну, а потом поеду к своей несусветной любви. Придется извиняться за то, что вылетел пулей из его объятий, перепугавшись за тебя. — Вот именно, — Саша улыбнулась и, зевнув, уткнулась носом в пакет с вещами. Город за окном плыл в сизых сумерках — мокрый асфальт, голые ветви деревьев, расплывчатые пятна неона. Марк перехватил взгляд Джона и молча кивнул, мол, всё теперь будет хорошо. А Джон смотрел на свое отражение в стекле и впервые за этот бесконечный день чувствовал не усталость, а тихую, уверенную решимость. Завтра он всё исправит. *** Ло сидел на кровати, укутавшись с головой в толстовку, которая была ему немного велика. Она свисала с плеч, рукава пришлось подвернуть, но он всё равно тонул в ней, как в спасательном круге. Вообще-то это была не его толстовка, а Дилана. — Вернуть не забудь, — бросил Дилан, даже не оборачиваясь. — Она моя любимая. — Тогда зачем дал? — буркнул Ло из-под капюшона. — Чтобы ты заткнулся и не ныл, что замёрз. Ло хмыкнул и замолчал. Спорить не хотелось. Толстовка и правда пахла Диланом — чем-то горьковатым и надёжным. Его запах можно было описать как сандал с корицей и зелеными яблоками. Дейвисон краем глаза смотрел, как Ричард воюет со шкафом. Тот перекладывал коробки с грохотом, будто не вещи искал, а затерянный город эльфов, и сопровождал процесс короткими, но ёмкими комментариями в адрес шкафа, коробок и архитекторов, которые проектируют такие маленькие полки. — Да чтоб вас самих в такие шкафы засунули! — донёсся приглушённый голос. — И крышкой прихлопнули! — Ты там живой? — лениво спросил Дилан, нарезая хлеб. — А ты бы выжил в этих джунглях? Я нашёл почти всё что мог и не мог! Дилан, в противовес этому хаосу, действовал молча и методично. На столе уже появились тарелки с тем, что удалось наскрести по сусекам их общажного рациона, надо бы потом пополнить холодильник продуктами. Сыр остатки сыров, хлеб был честно отвоеван в столовой, а банка оливок сиротливо поблескивала в свете настольной лампы, явно помня лучшие времена. — Знаешь, Дейвисон, — подал голос Ричард, выныривая из недр своей комнаты. В руках он, как ритуальный сосуд, нёс бутылку. Даже не так — он её торжественно выносил. Бережно, двумя руками, будто сапёр мину. — Я тут подумал. Раз ты, грубо говоря, сегодня перестал быть девственником, то это надо отметить с такими почестями, чтоб весь универ знал. Уильямс аж подавился воздухом. Дилан застыл с куском сыра в руке, медленно моргая. — Ричард Турман, я надеюсь, ты шутишь, — глухо и безнадёжно произнёс Дейвисон, даже не поднимая головы. В голосе звенела усталость. — Я не хочу это обсуждать. Тем более в этот день. Я устал! — Устал? Ты-то? — Ричард вытаращился на него с искренним изумлением. — Ты, который позже меня ложишься, а иногда и позже этого жестяного робота, для которого игры в компьютере и зависает в программах — до самого утра, потому что ему скучно! — Во-первых, во сколько он ложится это его дело, хотя я с тобой и согласен что сном он пренебрегает, — невозмутимо заметил Дилан. — Во-вторых, не смей осуждать мою работу, я на этом между прочим зарабатываю. Видишь мне, умник нашелся! — Твой робот однажды скажет, что я гений, и ты извинишься, — отмахнулся Ричард и с глухим, но многообещающим ударом поставил бутылку на стол. Золотая этикетка с гордым шотландским именем «Glenfiddich 18 years» тускло блеснула. — В уважительном? Поздравительном? — Ричард театрально развёл руками. — Я могу на колени встать, мне не сложно. — Не надо на колени, — тут же поморщился Дилан, раскладывая сыр с геометрической точностью. — Ты потом окончательно от меня не отстанешь и будешь ползать, пока я не соглашусь. Плюс не ты ли жаловался на днях, что у тебя колени болят, а? — Ну ты и вспомнил! Боль недельной давности! — гордо парировал Ричард, вздёрнув подбородок. — Они у меня тонко чувствуют перемену погоды и чужую неправоту. Но ради друга я бы рискнул всем чем угодно. Особенно ради своих целей. — Каких целей? — насторожился Ло. — Чтобы ты наконец расслабился и перестал выглядеть как оживший труп на лекциях по сопромату и теоретической механике. Ло уставился на бутылку. В горле мгновенно пересохло. Восемнадцатилетний виски. Это вам не палёный ром из супермаркета, после которого слепнешь на левый глаз. —Так и пока вы оба не спросили меня откуда эта великолепная бутылка у меня оказалась, я расскажу. Родители вручили её на восемнадцатилетие, — пояснил Ричард, перехватив взгляд друзей. — Сказали: «Откроешь, когда случится что-то по-настоящему важное». Я честно думал, что поводом будет защита диплома и наш выпуск. Ну, или если зомби-апокалипсис начнётся. Но, знаешь, сегодня я вдруг понял: диплом — это просто бумажка. А вот когда твой друг три года ненавидел парня лютой ненавистью, шипел при его имени, как кот на пылесос, а потом вдруг понял, что любит его, и — о чудо — это взаимно… вот это как по мне важно. — Ты сейчас про кого? — осторожно спросил Дилан, поднимая бровь. — Про Уильямса Дейвисона Лололошку, идиот. Кого ещё? — А, — Дилан кивнул с каменным лицом. — Просто уточняю. Вдруг ты про себя и вентилятор в коридоре. — Вентилятор меня не достоин, — отрезал Ричард и продолжил, уже мягче: — Даже если всё вокруг катится в тартарары. Даже если мы все тут окончательно чокнутые и больные на голову архитекторы без сна и личной жизни. Ло не нашёлся, что сказать. Ричард говорил коряво, слова торчали, как плохо подогнанные доски, но были искренними. В его голосе не проскользнуло ни грамма привычной клоунады — только та неловкая, почти детская серьёзность, которая изредка прорывалась сквозь его вечный балаган, как солнце сквозь тучи. — Боже, ты невыносим, — выдохнул Ло. — Только давай без фанатизма, хорошо? — Без фанатизма? — Ричард прижал руку к груди. — А как это? — Сиди ровно и наливай молча. — Не умею. — Вот и я о том же. — И без тостов? — Ричард аж задохнулся от возмущения. — А за что тогда пить? За абстрактный гуманизм? Но ответа не последовало. Турман начал разливать. Наполнил три тяжёлых стакана — те самые, которые они когда-то реквизировали из столовой и которые теперь служили исключительно для значимых событий. Ло взял свой стакан, но пить не спешил. Янтарная жидкость красиво дробила свет лампы в гранях стекла, но внутри у Ло поднимался липкий, хорошо знакомый страх. Преувеличивая все аспекты он надумал себе что: Алкоголь берет его быстро. Не просто быстро — молниеносно. Один стакан — и контроль трещит по швам. Два — и наступает провал. Три — и он мог проснуться в чужой постели, в другом районе, не помня собственного имени. Как сегодня утром. Как тогда, когда после расставания с Окетрой он надрался в хлам и очнулся в подъезде без телефона, без куртки и с фантомным ощущением вселенского позора. — Ты чего замер, как суслик? — спросил Дилан, заметив его заминку. — Эээ… ну… — тихо сказал Ло, отодвигая стакан к краю стола. Движение вышло почти испуганным. — Что-то после того раза… Я не помню, что было… Да и в какой-то степени, если вы помните, алкоголь меня вырубает быстрее, чем учебная тревога. Особенно крепкий, если его быстро пить. — Ну так пей медленно, как аристократ, — посоветовал Ричард, уже приложившийся к своему стакану и теперь блаженно щурившийся. — Мы не на скорость пьём. Смакуй. — Рич, я вчера выпил вино и виски — и всё. Чёрная дыра до самого утра. А ты мне сейчас восемнадцатилетний скотч наливаешь, как газировку. Я через полчаса буду лицом в салате. Или чёрт знает где! — Салат мы уже съели, — меланхолично напомнил Дилан. — Так что максимум — лицом в оливки. Но в целом Ло прав. Никто тебя силком не заставляет. Пей чай. Или сок. Или вообще не пей, дыши воздухом. — Я лучше просто посижу с вами за компанию, — сказал он, окончательно отодвигаясь от стола вместе со стулом. — Буду вашей совестью. — Упрямый как баран, — вздохнул Ричард, но настаивать не стал. — Смотри, какая сила воли. Дилан откинулся на спинку стула, откусил кусочек сыра и посмотрел на Ло своим фирменным, рентгеновским взглядом — будто не друга разглядывал, а архитектурный проект с подозрительной несущей конструкцией. — Ты как вообще? — спросил он. — И я не в смысле «как настроение в целом по жизни». Ты цел? Не раздавлен морально? Ло задумался. Хороший вопрос. После побега через окно, работы в студии, ледяного дождя, столба, драки, поцелуев и звонка из больницы он чувствовал себя так, будто его пропустили через бетономешалку, а потом кое-как собрали обратно, перепутав часть деталей. — Пойдет — наконец ответил он. — Немного помят, как утреннее одеяло. Но цел. — Это главное, — кивнул Дилан. — А с Харрисом разберёшься. Не сразу, но разберёшься. У вас, как у плохих архитектурных проектов, всё идёт через жопу, но финальный результат обещает быть красивым. Лололошка промолчал. Ему хотелось в это верить. Ричард налил себе и Дилану. Его стакан пустел с угрожающей скоростью — он пил виски, как воду, почти не чувствуя вкуса. — Ладно, — хлопнул он ладонью по столу, — раз уж мы тут все в сборе, давайте поговорим о чём-нибудь, кроме любовной драмы Ло, которая уже тянет на мексиканский сериал. А то у меня сердце кровью обливается и требует перерыва на рекламу. Дилан, ты свой курсовик по градостроительству сдал или так и мурыжишь? — Сдал, — спокойно ответил Дилан, накалывая оливку. — На прошлой неделе. — И как? — оживился Ло, благодарный за смену темы. Он искренне уважал Дилана как своего лучшего друга. Тот был в своем роде малость педантичен, точен до занудства, и его работы всегда отличались какой-то холодной, продуманной красотой. — Нормально, — пожал плечами Дилан. — Четвёрку поставили. Сказали, что транспортная схема слишком идеальная для реального города. — Стоп, — Ричард даже жевать перестал. — То есть ты сделал слишком хорошо, и тебе за это снизили оценку? Где логика? Это всё равно что повару сказать: «Ваш борщ слишком вкусный, четвёрка». — Я сделал схему, в которой нет пробок, — пояснил Дилан с лёгкой досадой. — Вообще. Ни одной. А в реальности пробки будут всегда, потому что люди водят как кретины, паркуются на газонах и считают, что поворотник — это опция для слабаков. Преподы сказали: «Это не абстрактное ООП, Дилан, это проект для существующей среды. Учитывай человеческий фактор». — Человеческий фактор — это когда какой-нибудь гений на тонированной «Приоре» въезжает в твою идеальную велодорожку, — усмехнулся Ло. — Это не предусмотришь даже с гаусс-пушкой. — Вот и я о том же, — вздохнул Дилан, мрачно уставившись в потолок. — Но они, сволочи, правы. Архитектура не должна быть просто красивой. Она должна быть жизнеспособной, как таракан. Иначе грош ей цена. Ричард закатил глаза и шумно выдохнул — так, что зелёная прядка у него надо лбом подскочила, как испуганный кузнечик. — Вы двое можете говорить о чертежах даже в такой вечер? — простонал он. — У нас тут элитный виски, сырная тарелка ручной работы, Ло наконец-то перестал поедать себя изнутри из-за Харриса (почти), а вы транспортную схему обсуждаете? Как старые бабки на лавочке, ну ей богу! — А что нам еще обсуждать? — спросил Дилан, невозмутимо пожав плечами. — Политику? Спорт? Ты в футболе разбираешься, как я в балете. — Я разбираюсь в главном! — Ричард наставительно поднял палец. — В том, что пить надо от души. И в том, что Ло обязан нам рассказать, как он сиганул от Харриса через окно. Я до сих пор не могу в это поверить. Ты, человек, который боится высоты до смерти, вылез с третьего этажа! По карнизу! Это не романтика, это экстремальный спорт. Ло поморщился. Возвращаться в тот момент не хотелось, но Ричард смотрел с таким искренним, почти исследовательским любопытством, что отказать было невозможно. — Я просто… не думал, — признался Ло. — Увидел их с Марком во дворе, и у меня внутри всё оборвалось, как трос в дешёвом лифте. Я понимал, что Дейви пришёл говорить. А я не был готов на тот момент его видеть и разговаривать с ним. Потому что я сам ещё не понял, что чувствую и хотел обмыслить то, что произошло. Какой-то винегрет из злости, обиды, боли и вот этого… непонятного. А если бы он сказал что-то наподобие что это ошибка, мне кажется, это бы сломало меня окончательно! Я бы не выдержал. Просто рассыпался бы на множество осколков и раскидал бы себя по разным вселенным. — И ты решил, что падение с третьего этажа и геройская смерть — лучший вариант? Ты реально полный альтруист— усмехнулся Ричард, но в его голосе не было осуждения. Лишь какая-то странная, почти отцовская усталость. — Я решил, что мне и ему нужно время и пространство, — тихо сказал Ло. — Воздух. Тишина. Хотя бы на сутки. Дилан слушал, не перебивая. Когда Ло замолчал, он спокойно произнёс: — Похоже на тебя. Сбежать, чтобы не драться и дать человеку шанс во вред себе. Но потом ты всё равно пришёл к тому чёртовому столбу. И он там стоял?! Ждал тебя... — Да, — кивнул Уильямс, и голос его дрогнул. — Стоял. В моей ветровке. Мокрый насквозь, как бездомный щенок. И выглядел таким же разбитым, как я. — Это многое говорит о произошедшем с вами, — заметил Дилан, отправляя в рот ещё одну оливку. — О том, что он готов ждать тебя Ло. А это, знаешь ли, редкое качество в людях. Большинство ждать не умеют. Им сразу подавай ответку или новую цель. Ричард, который обычно в такие дебри не лез, вдруг допил свой стакан одним махом, крякнул, как заправский боцман, и выпалил: — Слушай, друг. Ты меня извини, что я про «девственника» ляпнул. Я думал, это будет смешно. А получилось, как всегда, по-дурацки и невпопад. Я ляпнул, а потом самому стало неловко. — Получилось по-твоему обычно, — улыбнулся Ло одними уголками губ. — Но ты прав, повод есть. Только не для тостов про постель и всё такое. А для того, чтобы выпить за то, что мы ещё живы, не сошли с ума и не погубили меня хахаха. — За это я пью с превеликим удовольствием, — оживился Ричард и поднял стакан. Они чокнулись. Стекло звякнуло тихо и как-то по-домашнему уютно. — Слушай, Дилан я тут вспомнил и у меня появился вопрос, — вдруг вкрадчиво начал Ричард, и в его глазах заплясали бесенята. — А ты почему никогда ни с кем нормально не встречаешься? Ло рассказывал про твои бесконечные похождения. Говорит, ты у нас главный сердцеед кампуса. Дейвисон поперхнулся соком. Тот пошёл не в то горло, и он закашлялся, вытирая подбородок и чувствуя, как загораются уши. — Я ничего не рассказывал! — просипел он, пытаясь прожечь Ричарда взглядом. — А кто в прошлом семестре жаловался, что Дилан перевстречался уже с половиной универа? — театрально прищурился Ричард, подавшись вперёд. — И с девушками, и с парнями. И мог писать одновременно тем и тем, как заправский дипломат на переговорах. Это не ты, да? — Это… это было в доверительной беседе! — взвился Ло, краснея так, что даже кончики ушей стали пунцовыми. — Тет-а-тет! Один на один! Под честное слово! — Доверие — это когда ты говоришь, а я слушаю и не использую против тебя, — наставительно изрёк Ричард. — А здесь я использую против Дилана. Это другое. Это журналистское расследование. Дилан, который до этого спокойно жевал яблоко, отложил его и посмотрел на Ричарда с ленивым интересом удава, разглядывающего особо нахального кролика. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах зажглась та самая насмешливая искра, которая появлялась, когда он чуял возможность устроить словесную дуэль. — И что ты хочешь узнать, сенсационный ты мой? — поинтересовался он. — Правду, — Ричард опёрся локтями на стол, явно входя в образ интервьюера. — Ты реально встречался с половиной универа? Это физически невозможно. Тут учится три тысячи человек. Ты бы не выжил. — Я сказал «половина универа» в переносном смысле, фигура речи, — простонал Ло, мечтая провалиться сквозь пол. — Имелось в виду, что у него было много партнёров. Я не считал. — А я считал, — вдруг произнёс Дилан, и в его голосе прорезалась странная, почти исповедальная нотка. Тишина стала плотной, как кисель. Ло перестал жевать. Ричард замер с открытым ртом, так и не донеся вилку с сыром до цели. — Тридцать семь, — спокойно продолжил Дилан. — За два года. — Сколько?! — выдохнул Ричард, медленно опуская вилку. — Тридцать семь? Это… это в среднем полтора человека в месяц! Ты что, вел график? У тебя был план на месяц? — Немного больше, чем полтора, — всё так же невозмутимо ответил Дилан. — Но я уже полгода ни с кем не встречаюсь. Надоело до чёртиков. — То есть ты устал от секса? — Ричард выглядел так, будто ему только что сообщили, что Земля плоская. — Как можно устать от секса? Это как устать от кислорода. — Я устал от пустоты, — поправил Дилан, и его лицо на мгновение утратило своё обычное спокойствие. — Когда с кем-то спишь, а потом просыпаешься и не помнишь его имени — это не весело, Рич. Это просто… занятие. Чтобы убить время. Как пасьянс «Косынка». Только с большими энергозатратами. Ло смотрел на друга и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он знал Дилана как надёжного, спокойного, всегда собранного. Но сейчас, в полумраке комнаты, Дилан выглядел уставшим. По-настоящему уставшим. Не после тренировки — после жизни. Под глазами залегли тени, плечи чуть опущены, и в голосе звучала та самая глухая хрипотца, которая бывает у людей, слишком много видевших и слишком мало чувствовавших. — Ты поэтому сейчас один? — тихо спросил Ло. — Поэтому, — кивнул Дилан. — Пока не пойму, зачем мне эти отношения и что я от них хочу, и хочу я с одним человеком но, лучше просто работать. Архитектура, по крайней мере, имеет смысл. Углы не врут, конструкции не обижаются по пустякам, а если что-то идёт не так — всегда можно сказать, что это дизайнерское решение. Ричард, который обычно не умел долго молчать, вдруг задумчиво произнёс: — А я вот думаю, что смысл — он не в том, что ты делаешь. А в том, с кем ты это делаешь. Вот Ло сейчас страдает, как Фарагодна по градостроительным нормам, но он страдает из-за Харриса. Потому что этот оранжевый придурок для него — смысл жизни. Даже когда бесит до зубного скрежета. Даже когда хочется его задушить. — Ты сегодня прямо философ, — усмехнулся Лололошка, но без насмешки. — Просто пытаюсь развить свою речь, ну и для канала хороший навык для дальнейшего развития — пожал плечами Ричард и вдруг весь подобрался, как гончая, почуявшая дичь. — Кстати, о канале. Он достал телефон, экран ослепил ярким светом в полумраке, и Ричард быстро застучал пальцами по экрану, а затем повернул его к Ло. — Смотри. У меня уже сто пятнадцать тысяч подписчиков! Я снимаю новости кампуса, мемы, иногда обзоры на столовскую еду под тегом #кормят_или_травят. А последняя идея, которая реально выстрелила в топ — это сплетни про тебя и Харриса. Ло взял телефон, пролистнул. Короткие ролики, нарезки из столовой — вот Джон протягивает ему ложку, а музыка на заднем плане играет романтическая. Вот они сидят в библиотеке, и Ло спит, уронив голову на плечо Харрису. Фото их «случайных» встреч, снятых из-за угла. Комментарии: «Они такие милые, я сейчас лопну», «Когда уже поцелуются?», «Кто ставит на то, что они будут вместе к концу семестра?». Под одним из видео — его собственное лицо, красное и смущённое, а Джон обнимает его за плечи и улыбается. — Ты сейчас серьёзно? — спросил Ло, возвращая телефон. Голос дрогнул, но не от злости — от всепоглощающей неловкости. — Абсолютно, — кивнул Ричард. — И я хочу у тебя официально попросить разрешения на дополнительные мемы. Пожалуйста, Ло! Ты не представляешь, как это взвинтит просмотры! Клянусь, я тебе все конспекты напишу за оставшийся семестр! Красивым почерком! С цветными схемами и картинками! Умоляю! Он сложил руки в молитвенном жесте и склонил голову так низко, что зелёные прядки волос чуть не коснулись стола, где ещё недавно стоял сыр. — Все конспекты? — скептически переспросил Дилан. — Ты же сам едва успеваешь записывать за лекторами. Вечно спишь на парах. — Я буду стараться! — горячо заверил Ричард. — Я найму репетитора! Я сяду на диету из энергетиков и кофеина! Ло, ну пожалуйста! Ты же не против, про вас и так все уже знают? В любом случае слухи расползаются, как тараканы. А так я хоть контроль над контентом получу, направлю народную любовь в нужное русло. И тебе плюс — твоя популярность, Харрису будет приятно… — Харрису нравится популярность и особое внимание к его персоне…— вздохнул Ло, но уголки его губ уже предательски ползли вверх. — Ладно. Чёрт с тобой. Но без грязных подробностей. И без фоток, где я сплю с открытым ртом. — Договорились! — Ричард чуть не подпрыгнул, стул жалобно скрипнул. — Ты лучший, Ло! Я тебе такие конспекты напишу — с иллюстрациями! Как средневековый манускрипт! — Ты не умеешь рисовать схемы, — заметил Дилан. — Научусь! — отрезал Ричард. — Ради такого дела я готов на всё. Он уже что-то строчил в телефоне, явно выкладывая горячую новость о том, что «контент по паре Зонтик и Столб продолжается с благословения главного героя». Пальцы порхали по экрану, язык от усердия был прикушен, глаза горели маниакальным огнём. — Идиот, — беззлобно сказал Ло. — Но кайфовый, — улыбнулся Дилан. Они допили виски (ну, как допили — Ричард свой стакан прикончил, Дилан смаковал, а Ло мужественно пил сок), и пустую бутылку задвинули под стол, чтобы не мозолила глаза. — Слушайте, — вдруг сказал Ло, подаваясь вперёд. Алкоголя в крови почти не было, но общая атмосфера расслабленности сделала своё дело. Где-то внутри, под слоем усталости и страха, проснулся тот самый Ло, который мог спорить с профессорами и чертить до утра, не замечая времени. — А я тут придумал кое-что. В проекте. То самое, над чем мы с Харрисом бились. — То, из-за чего ты чуть не сдох в библиотеке? — смеясь уточнил Дилан. — Оно самое. Там проблема была с соединением корпусов. У меня — смотровая площадка, у него — реабилитационный сад. И переход между ними получался слишком резким, как рубец. А если сделать не прямой переход, а спиральный пандус, который огибает внутренний двор? Люди идут медленно, смотрят по сторонам, и сад как бы «прорастает» наверх, плавно перетекает в обзорную зону. — Покажи, — потребовал Дилан, и в его глазах зажёгся профессиональный азарт. Ло схватил салфетку, вытащил ручку из кармана и начал рисовать. Быстро, уверенно, линия за линией. Пандус поднимается спиралью, огибая внутренний двор; зелёные островки на каждом уровне; световые фонари, чтобы тени не давили на психику. Он говорил быстро, почти не заботясь о том, как это звучит, — просто выплёскивал то, что крутилось в голове последние двое суток, мешая спать. — И здесь, — он ткнул ручкой в центр композиции, — можно сделать не просто клумбу, а маленький фонтан. Даже не фонтан — ручей. Чтобы звук воды успокаивал. Белый шум. Дилан смотрел на салфетку и молчал. Потом медленно перевёл взгляд на Ло. Его лицо, обычно спокойное и чуть отстранённое, вдруг стало почти восхищённым. — Мда, чертов гений, каждый раз удивляешь как в первый— выдохнул он. — Кстати, а если здесь пандус будет отбрасывать тень на южную сторону, но если сделать его ажурным, решётчатым… —Вот именно! — Ло чуть не подпрыгнул. — Решётчатый пандус — тогда свет проникает, но не слепит. И растения могут расти на всех уровнях, цепляясь за балки! Живая архитектура! — А несущая способность? — неожиданно встрял Ричард, который вдруг тоже заинтересовался. Он даже перестал чесать затылок и склонился над салфеткой, силясь понять, где там верх, а где низ. — Он не рухнет под тяжестью этих ваших растений? — Пространственная ферма, — отмахнулся Ло. — Лёгкая, но жёсткая конструкция. Можно заказать в мастерской у ребят с кафедры металлоконструкций. Я уже прикинул нагрузки. Дилан усмехнулся и покачал головой. — Ты уже всё продумал на несколько шагов вперед. — Я продумал это сегодня пока был на работе, — признался Ло, и голос его чуть дрогнул. — Потому что не мог толком сосредоточится. Из-за Харриса. — Он тебя вдохновляет, — констатировал Ричард. — Это же так прекрасно! Ты страдаешь от любви, а потом, в перерывах между страданиями, рисуешь архитектурные шедевры. Идеальная схема для гения. — Я страдаю от того, что не знаю, что будет завтра, — тихо сказал Ло, и его голос снова стал серьёзным. — Но это не мешает мне думать о проекте. Наоборот — отвлекает. Архитектура спасает, когда всё остальное летит к чертям. — Знаешь, — вдруг сказал Ричард, и его голос стал задумчивым, даже грустным, — а я ведь тебе завидую, Ло. — Чему? — удивился Ло. — Моему разбитому сердцу и больной спине после падения с забора? — Тому, что ты можешь так сильно кого-то любить. У меня вот так никогда не было. Я всё время думаю: а что, если это не то? А что, если можно лучше? А в итоге — никого и ни что. — Это потому, что ты ищешь идеал, — заметил Дилан. — А идеала не существует. Хотя он рядом. Даже в архитектуре. Всегда где-то трещина, нестыковка, кривой угол. — Вот поэтому я и один, — вздохнул Ричард. Лололошка хотел ещё что-то сказать, но Ричард вдруг хлопнул ладонью по столу с такой силой, что стаканы подпрыгнули. — Ладно! Хватит грустить. Ло, ты уже почти пьяный от одной атмосферы. Скажи что-нибудь для истории. Для канала. — Что, например? — Например, что ты хочешь сказать Харрису, когда он вернётся из больницы? Ло посмотрел в объектив телефона, который уже был направлен на него, и его лицо вдруг стало серьёзным и каким-то беззащитным. — Харрис, — сказал он. — Ты придурок. Ты знаешь это. Я знаю это. Но… но я тебя люблю. Слышишь? Мы еще не закончили... Не смей исчезать без весомых аргументов. Вернись и дай мне пощёчину за то, что я такой тупой, гордый и всё испортил. — Красиво, — прокомментировал Ричард, не прерывая съёмки. — А теперь спой! — Спеть? Я не умею петь, ты же знаешь! Мне медведь на ухо наступил и ещё станцевал сверху. — Это даже лучше! Давай, это будет хитом! Ло задумался на секунду, потом начал — тихо, фальшиво, но с таким чувством, что стены могли бы заплакать: «Слышит вся вселенная…» Ричард чуть не выронил телефон от смеха. Дилан, который до этого сидел с каменным лицом, сломался и захохотал так, что слёзы потекли по щекам. — Ты… ты идиот, — выдавил он, вытирая глаза. — Полный и клинический. — Сам знаю, — ответил Ло и улыбнулся самой счастливой и пьяной улыбкой в своей жизни. Час спустя. Ло сидел на полу, прислонившись к ножке стола, и пристально изучал свои кроссовки. Кроссовки казались ему источником высшей мудрости — они были голубыми, с белыми полосками, и Ло вдруг осознал, что никогда по-настоящему не ценил, как красиво они зашнурованы. — Ты как? — спросил Дилан, присаживаясь рядом с ним на корточки. — Я думаю, — серьёзно ответил Ло. — О чём? — О том, что нам с Джоном надо купить одинаковые кроссовки. Ричард, который лежал на кровати и снимал всё это на телефон, заржал так, что чуть не скатился на пол. — Вы слышали?! Он хочет покупать одинаковые кроссовки с Харрисом! Это лучшая его трезвая идея в истории! — Это не просто кроссовки, — обиженно пояснил Ло. — Это символ. Символ единения. Брачные кроссовки! — Ты походу новую горячку словил, — констатировал Дилан. — Я счастлив, — поправил Ло, икнул и добавил: — А ещё я скажу ему, что его ветровка пахнет лучше, чем моя. Хотя это вообще-то моя ветровка. Но он её украл. И пусть оставит себе. Как память. Как трофей. — О чём память-то? — спросил Ричард, всё ещё хихикая. Ло посмотрел в объектив долгим мутным взглядом, в котором, впрочем, читалась абсолютная, кристальная ясность: — О том, что два дурака наконец-то встретились. Ричард опустил телефон. Дилан молча смотрел на Ло, прислонившегося к столу. Апрельский дождь барабанил по подоконнику, и в комнате пахло виски, сыром и чем-то ещё — чем-то очень тёплым, несмотря на холод за окном. Ло не собирался пить. Вообще. Он твёрдо решил: сок, чай, может, вода с лимоном — и ни капли больше. Он даже стакан с виски демонстративно отодвинул на край стола, как мину замедленного действия, и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая: я — скала, я — крепость, я — воплощённая сила воли. — Скукотища, — вздохнул Ричард, глядя на него с укоризной. — Сидит тут, как трезвенник на свадьбе. Ло, ну чего ты как неродной? Мы же не заставляем тебя пить залпом из горла до беспаметства. Просто пригуби. — Я сказал — нет, — отрезал Уильямс. — А я говорю — один глоток за компанию, — Ричард придвинул стакан обратно. — Не будь занудой. Мы сегодня празднуем твоё личное освобождение от многолетней депрессии. Это исторический момент. Ты не можешь отмечать исторический момент соком. — Могу. И отмечаю. — Дилан, скажи ему! — воззвал Ричард. — Ло, выпей глоток и пусть он отстанет наконец, а то этот пьяница будет до самого утра ныть, — равнодушно сказал Дилан. — Один глоток тебя не убьёт. А Ричард перестанет ныть. Убьёшь двух зайцев одним ударом. Ло посмотрел на стакан. Потом на Турмана, который состроил умоляющее лицо брошенного щенка. Потом на Дилана, который поднял бровь с выражением «ну ты же не трус». Потом снова на стакан. Виски плескался в нём золотистой, тёплой волной, и где-то в глубине души Ло понимал, что его сопротивление трещит по швам. — Один глоток, — сдался он. — Только один. И вы от меня отстанете. — Клянусь своим каналом! — торжественно провозгласил Ричард. Ло взял стакан, поднёс к губам и сделал маленький, осторожный глоток. Виски обжёг горло, разлился теплом в груди, и Ло на мгновение прикрыл глаза — то ли от удовольствия, то ли от ужаса перед самим собой. — Ну вот, — удовлетворённо кивнул Ричард. — А теперь ещё один. За компанию. — Ты же сказал — один! — Я соврал. Я блогер, мне можно. Второй глоток пошёл легче. Третий — ещё легче. К четвёртому Ло уже не считал. Стакан как-то сам собой опустел, а потом — он даже не заметил, как это произошло, — Ричард снова плеснул ему на донышко, подмигнув с видом заговорщика. Внутри у Ло разливалось предательское, тёплое спокойствие. Страх куда-то отступил, растворился в янтарной жидкости, и на его место пришла какая-то дурашливая, беззаботная лёгкость. Хотелось смеяться. Хотелось говорить глупости. Хотелось жить. — Всё, — объявил он, отставляя стакан и чувствуя, как комната слегка покачивается. — Больше ни капли. — Ага, конечно, — хмыкнул Ричард, и в его глазах заплясали те самые опасные огоньки, которые не предвещали ничего хорошего. — Дилан, иди сюда. — Зачем? — насторожился Дилан. — Иди, иди. У меня там, в закромах, есть кое-что. Ричард нырнул в свою комнату и начал там греметь с удвоенной энергией. Слышно было, как он роется в шкафу, что-то роняет, чертыхается, снова роняет и наконец издаёт торжествующий вопль, какой обычно издают археологи, нашедшие гробницу фараона. Через минуту он вернулся, держа в каждой руке по бутылке. В одной было что-то тёмное, в другой — что-то прозрачное. — Вот, — гордо сказал он, водружая бутылки на стол. — Джин «Бомбей Сапфир» и тёмный ром. Джин — с прошлого дня рождения, ром — вообще не помню откуда. Кажется, выиграл в споре у какого-то филолога. Или проиграл — не помню. — Ты хранишь алкоголь, как белка орехи, — заметил Дилан. — Только у белки система, а у тебя бардак. — Зато у меня всегда есть чем напоить гостей! — парировал Ричард. — Ло, с тебя хватит виски, ты переходишь на джин. Джин полегче, с тоником вообще как лимонад. Дилан, ты мужик крепкий, тебе ром. — А ты? — спросил Дилан. — А я всё смешаю, как истинный экспериментатор. — Ты же с кровати потом не встанешь. — Значит, буду лежать. Лежать — это моё естественное состояние. Ло смотрел на бутылки с ужасом и восторгом одновременно. Внутренний голос — тот самый, ответственный за инстинкт самосохранения, — уже охрип и махнул рукой. Поздно. Поезд ушёл, рельсы разобрали, станция сгорела. Лололошка взял протянутый стакан с джином, разбавленным тоником, и сделал глоток. Джин действительно пился легче — почти не обжигал, оставлял во рту хвойное послевкусие и ощущение, что всё будет хорошо. Даже если не будет — уже всё равно. — Ладно, — сказал он, чувствуя, как язык становится чужим и непослушным. — Если уж пить, то с толком. Давайте играть. — Во что? — оживился Ричард. — В «Правду или действие». Кто упал — тот проиграл. В прямом смысле: кто свалится со стула или не сможет встать — тот лузер и моет посуду месяц. — Ты сейчас сам себя наказал, — хмыкнул Дилан. — Ты из нас троих самый лёгкий по алкоголю. — Вот и проверим! — Ло стукнул стаканом по столу с такой силой, что часть джина выплеснулась на салфетку с чертежом пандуса. — Ричард, крути бутылку! — Какую? — Любую! Пустую! Ричард, издав боевой клич какого-то вымершего животного, схватил опустевшую бутылку из-под виски. Влажная от конденсата, она выскользнула у него из пальцев, сделала в воздухе сальто, была поймана у самого пола Диланом — одним неуловимым, лениво-точным движением, — и возвращена Ричарду как теннисный мячик. — Не урони! — рявкнул Ричард так, будто это Дилан её уронил, и с размаху закрутил бутылку на столе. Та завертелась с такой скоростью, что, казалось, сейчас взлетит или прожжёт дыру в столешнице. Все трое затаили дыхание, как азартные игроки, поставившие на кон собственные почки. Бутылка замедлилась, чихнула остатками виски и остановилась, ткнувшись горлышком точно в Дилана. — ДИЛАН! — завопил Ричард, падая на колени, словно проповедник, узревший грешника. — Правда или действие?! — Правда, — Дилан сделал глоток рома прямо из горла и не поморщился. — СКУЧНЫЙ ВЫБОР! — Ричард забарабанил кулаками по полу. — Но я тебя проучу! Расскажи нам, о чём ты думал, когда в последний раз просыпался в чужой постели и не помнил имени человека рядом! И если это будет короткий ответ, я заставлю тебя станцевать тверк на подоконнике! Дилан задумался ровно на полсекунды. — Я думал: «Это не моя квартира. Это не мой кот. И это, кажется, не мои штаны». А потом кот заговорил со мной по-французски, и я понял, что текила была лишней. — КОТ ЗАГОВОРИЛ ПО-ФРАНЦУЗСКИ?! — взревел Ричард. — Врёшь! — Это была правда, — Дилан пожал плечами. — Кот сказал: «Monsieur, votre pantalon est à moi». И я ушёл. — Засчитано! — Ричард вытер несуществующую слезу. — За кота-франкофона! Крути! Дилан крутанул бутылку лёгким движением запястья. Она завертелась, как балерина на льду, и ткнулась горлышком в Ло. — Ло, правда или действие? Ло, чей мозг к этому моменту напоминал расплавленный сыр, выпрямился с решимостью человека, который уже ничего не теряет, потому что забыл, что у него вообще есть. — Действие! — выпалил он. — Самое дурацкое! Чтобы мне было стыдно до конца жизни! — О, я это люблю, — Дилан позволил себе лёгкую, почти опасную улыбку. — Стой на одной ноге на стуле и читай рэп. Про Джодаха. Про пандусы. Про всё, что видишь. Пока не упадёшь. Ло, шатаясь, взгромоздился на стул. Стул угрожающе скрипнул. Ло вскинул руки, как дирижёр сумасшедшего оркестра, и, балансируя на одной ноге, заорал во всю глотку: — Йо! Меня зовут Ло, я боюсь высоты! Мой декан — Джодах Айви, у него нет доброты! Я строю пандусы, но в жизни — провал, меня парень послал, но я снова восстал! Толстовка воняет, но это кайф! Я пьяный в говно, но ты не ломай меня! Мой ритм чист как стекло на дне! Он попытался изобразить битбокс, но издал звук, похожий на умирающий пылесос, и рухнул со стула. Дилан снова — как всегда — каким-то телепортом переместился, и Дейвисон приземлился не на пол, а на невесть откуда взявшуюся гору подушек. — Я жив! — гордо заявил он из-под подушек. — И мой рэп был огонь! Засчитано! Моя очередь крутить! Бутылка указала на Ричарда. Глаза Ричарда вспыхнули демоническим огнём ещё до того, как Ло открыл рот. — ДЕЙСТВИЕ! — заорал он, вскакивая. — Даже не спрашивай! Только действие! — Тогда... — Ло, всё ещё лёжа в подушках, задумался. Мысль была одна-единственная, совершенно безумная. — Ты должен залезть в шкаф, просидеть там минуту в полной темноте, а потом выскочить с криком: «Я новый агент времени архитектурного факультета!» Ричард даже не дослушал. Он рванул к шкафу, распахнул дверцы и нырнул внутрь, сшибая вешалки. Дверцы захлопнулись. Наступила тишина. Ло и Дилан переглянулись. Прошло тридцать секунд. Из шкафа донеслось приглушённое хихиканье, переходящее в истерику. — Ему там хорошо? — спросил Ло. — Ему везде хорошо, — философски заметил Дилан. Ровно через минуту дверцы шкафа с грохотом распахнулись. Ричард, с вешалкой на голове и чьим-то носком на плече, выпрыгнул наружу с криком: — Я НОВЫЙ АГ-ГЕНТ ВРЕМЕНИ АРХИТЕКТУРНОГО ФАКУЛЬТЕТА! И Я ОТМЕНЮ ПРЯМЫЕ УГЛЫ! Ло захлопал в ладоши, лёжа на полу. Дилан молча поднял большой палец вверх. Игра набирала дикие обороты. Бутылка вертелась как угорелая, и задания становились всё безумнее. Дилана заставили спеть серенаду стулу — он сделал это с таким каменным лицом, что стул, казалось, покраснел. Ричард, которому выпала «правда», признался, что не просто украл уродливую скульптуру, а устроил с ней «фотосессию в душе» и отправил снимки анонимно декану. Ло пришлось изображать «эмоционального осьминога» — он путался в собственных руках, но был очень убедителен. Наконец, бутылка снова ткнулась в Ло. Ричард, который её крутил, улыбнулся улыбкой акулы, учуявшей кровь. — Правда или действие, Ло-ло-ло? — пропел он. Ло, пьяный в стельку, храбрый до идиотизма, выбрал действие. — ОТЛИЧНО! — Ричард хлопнул в ладоши. — Ты сейчас берёшь телефон и пишешь Харрису. Любовное послание. В стихах. С эмодзи. И словом «столб». Обязательно. — Что?! — икнул Ло. — В стихах?! — Ты сам сказал «самое дурацкое»! — напомнил Ричард. — Действие есть действие! Время пошло! Ло схватил телефон. Экран плыл и распадался на пиксели. Он начал печатать, бормоча вслух, записывая и стирая. Ричард заглядывал через плечо и давал «ценные советы»: — «Твои глаза как две спирали»! — подсказывал он. — Нет, «ты мой бетонный замес»! И добавь эмодзи унитаза! Это символизирует глубину чувств! — ОТСТАНЬ! — Ло отмахивался от него, как от назойливой мухи. — Это моя любовь! Моя и... автоисправления! Через пять минут творческих мук Ло, красный как рак, встал и продекламировал, запинаясь: — «Джон! Пишу тебе в бреду, но это честно. Твоя одежда — моя надежда. Ты в больнице, я в аду. Ты мой столб. И мой компот. Я люблю тебя, конченный ты придурок. Верни мне ветровку. И себя. Люблю. Сто раз. Ло». И эмодзи пингвина! Потому что пингвины... они... в смокингах! Как на свидании! Ричард рухнул на пол и забился в беззвучном хохоте. Дилан усмехнулся и коротко бросил: — Отправляй. Ло зажмурился, нажал «отправить» и рухнул лицом в стол, бормоча: «Я опозорен... пингвин... зачем я про компот...» Но игра не ждала. Бутылка крутилась, и вот она уже указала на Дилана. — ТВОЁ ДЕЙСТВИЕ! — заорал Ричард, который уже с трудом фокусировал взгляд. — И нет, я не отстану! Ты должен изобразить меня! Прямо сейчас! Сыграй меня так, чтобы я прослезился от реализма! Дилан медленно встал. Прошёлся по комнате разболтанной, пружинистой походкой Ричарда. Схватил воображаемый микрофон. Откинул с глаз воображаемую чёлку. И заговорил голосом Ричарда — с его интонациями, с его бешеным ритмом: — Привет, мои маленькие хаосёнки! С вами снова я, ваш неподражаемый Рич, и сегодня мы будем строить из пустых бутылок модель идеального мира, где нет деканов, а есть только рампы и чёрные водолазки! Ло рыдал от смеха, молотя кулаками по столу. Ричард застыл с открытым ртом, а потом заорал: — Я не хаосёнок! Я демон креатива! Но засчитано! Засчитано, чёрт тебя дери, Дилан! Это было идеально! Моя очередь крутить! И тут взгляд Ричарда упал на Ло, который, отсмеявшись, почти засыпал, уронив голову на скрещенные руки. Ричард подкрался к нему, как кот к зазевавшейся добыче, и тихо спросил: — Правда или действие, мой спящий друг? — Ммм... правда... — пробормотал Ло, не открывая глаз. Ричард наклонился к самому его уху и прошептал — но так, чтобы Дилан слышал: — Чего ты на самом деле боишься больше всего на свете? Кроме высоты и декана? Ло приоткрыл мутные глаза. Комната качнулась. Он посмотрел на Ричарда, потом на Дилана, потом в тёмный угол, где, казалось, сгустились все его страхи. И прошептал: — Чт-ото это всё сон. Что -яя пороснусь, а он меня все-х ненавидят. То что я приз-нанлся в чувствах снова. И что ничего этого — вас, этой ночи, этого тепла — не было. Юолюсь остаться снова один одэнешнэк. Повисла тишина. Даже Ричард не нашёлся что сказать, только похлопал Ло по плечу и тихо буркнул: «Это не сон, дуралей. Просто ты выпил уже достаточно». Дилан молча кивнул. Ло окончательно вырубился. Ричард и Дилан перетащили его на кровать — он немедленно свернулся калачиком, уткнулся носом в воротник и затих. Ричард стянул с него кеды и небрежно швырнул их в угол. Один кед попал в пустую бутылку, и она жалобно звякнула. Дилан поправил плед, подоткнул его с краю и зачем-то убрал со лба Ло прилипшую прядь. Они выпрямились одновременно и посмотрели друг на друга поверх спящего друга. В комнате воцарилась тишина — такая глубокая, что было слышно, как соседи разговаривают и обсуждают проекты и как капли с крыши падают на жестяной отлив за окном. Дождь кончился. Ночь сворачивала свои мокрые крылья, уступая место чему-то новому. Ричард отошёл от кровати обратно на кухню, сделал неверный круг по комнате и рухнул на пол у стены, привалившись спиной к матрасу. Колени подтянул к груди, обхватил руками и уставился в потолок. Черные волосы, влажные от пота и пролитого рома, торчали в разные стороны. Он выглядел как попугай, переживший стирку. Дилан остался стоять. Потом сел на стул — свой, с жёсткой спинкой, — и вытянул ноги. Тишина тянулась и тянулась. Ричард нарушил её первый: — Тридцать семь. — Что? — не понял Дилан. — Тридцать семь, говорю. Партнёров у тебя было. Тридцать семь. Ты сам сказал. В процессе игры. Когда я спросил, было ли тебе с кем-то по-настоящему хорошо. И ты сказал — нет. Тридцать семь попыток, и все в мусорку. А у меня, — он хохотнул, но смех вышел невесёлым, каким-то лающим, — у меня их было три. Три, Дилан. Трое. Всего. За всю жизнь. И все три раза я думал: «Вот сейчас что-то начнётся». Знаешь это чувство? Как в кино, когда музыка нарастает, и ты такой: «Сейчас, сейчас будет момент». И нихрена не было. Первый слинял через две недели, сказал, что я слишком громкий. Второй даже не попрощался — просто удалил переписку и исчез, как ниндзя. Третий... — он осёкся и махнул рукой. — Неважно. Короче, ты хоть тридцать семь раз попробовал и понял, что это не твоё. А я даже понять не успел. Даже распробовать. Как будто тебе дают пирожное, ты облизываешь глазурь, а его вырывают из рук и убегают. Три раза, Дилан. Три дурацких раза. Дилан слушал не перебивая. Потом сказал: — Количество не равно качеству. — О, спасибо, профессор очевидность, — скривился Ричард. — Я серьёзно. Ты хочешь настоящего. Не все хотят. Многие хотят просто... тепла на ночь. Или развлечения. Или коллекционировать. Как я, — он чуть усмехнулся уголком губ. — Собрал тридцать семь экспонатов в музей личной пустоты. Гордиться нечем. Ричард повернул голову и посмотрел на Дилана долгим, изучающим взглядом. — Ты странный. Ты такой, знаешь... — он сделал неопределённый жест в воздухе, будто пытался ухватить нужное слово, но оно ускользало. — Как будто тебя собрали из запчастей от разных людей. Лицо говорит одно, глаза — другое, а руки вообще живут своей жизнью. Ты когда Ло ловил, ты каждый раз оказывался в нужном месте. Как ты это делаешь? Ты экстрасенс? — Нет, — Дилан пожал плечами. — Просто смотрю по сторонам. — А! «Смотрю по сторонам»! — передразнил Ричард. — А меня ты тоже видишь? Или я для тебя просто шум на заднем плане? Дилан помолчал. Вопрос повис в воздухе, натянутый и звенящий. Ответа не последовало, но молчание было красноречивее любых слов. — Ладно, проехали, — Ричард вздохнул и снова уставился в потолок. — У Лололошки кстати через неделю день рождения. — Точно — спокойно отозвался Дилан. — Ты что забыл? — Ты говорил. Раз восемь. За последние три дня. Тут ни как не забыть особенно с тобой. — Врёшь! Я не... — Ричард осёкся, задумался и вдруг осознал. — А, точно, говорил. Чёрт. — Двадцать один год, — продолжил Дилан. — Ты сказал: «Серьёзная дата», «Взрослая жизнь, мать её», и ещё что-то про то, двадцать первого числа двадцать один это знаменательная дата. — Ну, поздравить-то его надо хотя он и не очень любит свой день рождения, интерсено почему… У меня во-т подписчиков сто пятнадцать тысяч, мне весь день будут прилетать сообщения. «Рич, ты лучший!» «Рич, ты гений!» «Рич, когда новый выпуск?» — Он изобразил фальшиво-радостный голос и тут же уронил его обратно в сарказм. — А толку? Это всё аватарки. Они любят не меня. Они любят мой контент. Мои приколы. Мою картинку. А меня настоящего никто из них не знает. И не хочет знать. Им нужен весёлый клоун, который раз в неделю выдаёт порцию хаоса. А что у клоуна внутри — всем плевать. — Тебе тоже уже пора на боковую, у тебя мысли скачут от одной к другой. И кстати то что ты говоришь всё это не так, — негромко возразил Дилан. — Да ну? Тогда кто меня настоящего знает? Ло? Ло меня любит, да. Но Уильямс сейчас спит в обнимку с толстовкой и видит во сне Харриса. Ему не до меня. Его вселенная сейчас вращается вокруг одного единственного парня, который хрен знает где.. Оно и понятно, у них там драма, любовь, всё такое. А я? — Он развёл руками. — Я сижу в углу и веду свой блог. У меня ни парня, ни девушки, ни даже завалящего романтического увлечения. Только канал и привычка всех веселить. Он замолчал и шумно выдохнул. А потом сказал совсем тихо, почти в пол: — Иногда мне кажется, что я как театральная маска. Снаружи улыбка, а внутри — ничего. Или не ничего, а просто... я. Обычный. Скучный. Ненужный. Аватар. А настоящего Ричарда Турмана нет. Может, никогда и не было… Дилан поднялся со стула. Скрипнули половицы под его весом. Он сделал два шага к стене, опустился на пол и сел рядом с Ричардом — плечом к плечу, спина к матрасу, ноги вытянуты. Впервые за весь вечер он сознательно, добровольно нарушил свою дистанцию. Ричард моргнул и уставился на него: — Ты чего? — Сижу рядом, — ответил Дилан. — Я вижу, что ты сидишь рядом. Зачем? — Затем, что ты есть. — Что? — Ты есть, Рич. Самый настоящий. Самый громкий, безумный, надоедливый, невыносимый и... нужный. Ты — это ты. Не аватар. Не маска. Ты — человек, который заставил нас играть в эту дурацкую игру, хотя мог просто сидеть и страдать молча. Ты — человек, который танцевал на одной ноге и орал про архитектурный факультет, сидя в шкафу на всю общагу. Ты — человек, который подарил Ло лучший вечер за последние несколько месяцев, хотя сам разбит внутри. Это не маска. Это ты. Понял? Ричард смотрел на него во все глаза. Его рот приоткрылся, потом закрылся, потом снова приоткрылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Он явно хотел ответить что-то колкое, саркастичное, отшутиться, перевести всё в привычный хаос — но слова застряли где-то в горле. — Дилан... — хрипло начал он. — Ты... — Молчи, — перебил Дилан, но без резкости. — Просто помолчи минутку. Ричард замолчал. И в этой тишине что-то в нём дрогнуло. Ушла вся клоунада, вся бравада, все защитные механизмы, выстроенные за двадцать почти-что-лет. Он остался сидеть на полу — просто парень в зеленой одежде, красными от недосыпа и выпивки глазами и выражением лица, которое он никогда не показывал на камеру. А потом до него дошло. — Стой! — вдруг заорал он, подскочив на месте и чуть не треснувшись головой о край кровати. — СТОЙ! У Ло же день рождения через неделю! — Я в курсе, — Дилан чуть отодвинулся от внезапного всплеска энергии. — Ты уже говорил. — Но мы же должны что-то сделать! — Ричард вскочил на ноги и забегал по комнате, едва не наступая на пустые бутылки. — Двадцать один год — это серьёзно! Это... это... это как будто он официально становится взрослым, понимаешь? Хотя он ведёт себя как ребёнок. Наш ребёнок. Наш общий архитектурный ребёнок, который боится высоты и прыгает в окно. Мы должны устроить ему праздник! Самый безумный, самый дикий, самый... — Самый продуманный, — перебил Дилан. — И без окон, из которых можно выпрыгнуть. — Да! — Ричард аж подпрыгнул. — И с тортом! И с гирляндами! И... о! Мы позовём Харриса! — И... — И! Он не может пропустить такое! Лололошка будет счастлив! И ещё мы позовём... кого мы позовём? Надо подумать… — Давай завтра? — Да завтра, — Ричард остановился, задумался и вдруг посерьёзнел. — Точно... Мы — его семья. Мы, два придурка и один загадочный парень с букетом и его друзьями. Прекрасная семья. Лучшая. Дилан не ответил, но его молчание было согласием. Внезапный прилив энтузиазма у Ричарда сменился приливом практичности — специфической, пьяной, хаотичной практичности. Он оглядел комнату и ужаснулся. На полу, помимо них самих и спящего Лололошки, находились: четыре пустые бутылки, одна полупустая, два стакана (один опрокинутый), пачка чипсов (рассыпанных), упаковка мармеладных червей (кто-то выложил из них на столе слово «ПАНДУС»), несколько скомканных салфеток, одеяло, частично свисающее с кровати, один кед Ло (второй всё ещё лежал в углу), футболка неясного происхождения и россыпь игральных карт, про которые никто не помнил, откуда они взялись. — Боже мой, — выдохнул Ричард. — Мы живём как скоты. Как пьяные архитектурные скоты. Если мы сейчас не уберёмся, утром Ло проснётся и решит, что мы проиграли битву с энтропией. А мы не проиграли. Мы выше этого! Мы — стражи порядка! Мы — рыцари чистоты! Мы... — Ты пьян, — констатировал Дилан. — Я пьян, но это не отменяет того факта, что здесь бардак! Давай! Поднимайся! Будем убираться! Дилан вздохнул и поднялся. С Ричардом, когда тот входил в режим урагана, спорить было бесполезно. Проще подчиниться и по возможности предотвратить катастрофу. — Так, стратегия! — Ричард упёр руки в бока и оглядел поле боя. — Ты собираешь бутылки. Я собираю чипсы. Карты потом. Кед Ло... пусть пока полежит. Где вообще второй кед? — В углу. За подушкой. — А точно. Понял. Вперёд! Уборка в их исполнении напоминала не организованный процесс, а скорее странный перформанс. Ричард, вместо того чтобы смести чипсы в совок, начал собирать их по одной штучке и складывать в пустую упаковку, комментируя каждую: «Этот — за Ло. Этот — за Харриса. Этот — за тот дурацкий пандус, который мы переделывали три раза». Дилан методично собирал бутылки и стаканы, но при этом умудрялся параллельно поправлять вещи, до которых Ричард ещё даже не добрался: одёрнул угол пледа, поднял футболку (она оказалась Ричардовой, и Дилан молча кинул её в сторону его шкафа), выудил из-под стула карту — десятку пик — и положил её на стол. — Ты как робот-пылесос с функцией заботы, — заметил Ричард, глядя на это. — Я даже не вижу, как ты это делаешь. Ты просто... делаешь. И всё. Магия. — Я просто смотрю по сторонам, — повторил Дилан свою коронную фразу. — Да-да, ты уже говорил. Смотритель по сторонам. Рыцарь периферийного зрения. Чёрт, у нас мармелад прилип к столу. — Это не мармелад. Это червяк. — Я знаю, что это червяк. Мармеладный червяк. И он прилип. У нас есть средство для чистки столов? — У нас есть вода и салфетки. — Гениально. Ты гениален. Ты должен получить премию. «За вклад в борьбу с прилипшими червяками». Дилан, не отвечая, принёс влажную салфетку и оттёр червяка от стола. Ричард всё это время стоял рядом, прислонившись к стене, и наблюдал за ним с каким-то новым, странным выражением. Словно впервые видел. Уборка заняла около пятнадцати минут. В итоге комната приобрела почти цивилизованный вид. Бутылки были составлены в углу (завтра на переработку), чипсы и червяки собраны в пакет с мусором, стаканы отнесены на кухню, карты сложены в неровную стопку, кеды Ло поставлены ровно под кроватью, а плед поправлен и подоткнут. Ричард выдохнул и плюхнулся обратно на пол. — Мы справились, — объявил он. — Мы — боги порядка. Хаос побеждён. Можно спать. — Можно, — согласился Дилан, но сам остался сидеть на стуле. Ричард привалился спиной к кровати, точно так же, как полчаса назад, и закрыл глаза. Но через секунду открыл их снова. — Дилан. — Мм? — Спасибо. За всё. За то, что играл. За то, что сидел рядом. За то, что сказал, что я настоящий. — Это правда. — Я знаю. Просто... я редко это слышу. Почти никогда. И я не умею... принимать такое. Я привык отшучиваться. Но сейчас не буду. Просто спасибо. Дилан кивнул. И тут Ричард резко, рывком подался вперёд. Его пальцы вцепились в ворот чёрной футболки Дилана — не грубо, не агрессивно, но крепко, решительно, словно он хватался за единственный якорь в мире, который качался и плыл. Он рванул ткань на себя, подтянулся и врезался губами в губы Дилана. Поцелуй вышел пьяным, смазанным, неловким. Привкус рома и горечи. Ни нежности, ни расчёта — только отчаянный жест. Две секунды. Три, может быть. А потом пальцы Ричарда разжались, он откинулся назад, глухо стукнулся затылком о край матраса и вырубился. Мгновенно. С тем же выражением упрямого вызова на лице, с которым секунду назад целовал своего соседа. Дилан остался сидеть на стуле. Абсолютно неподвижно. Его рука застыла в воздухе — он так и не решил, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Футболка на груди была смята, и он машинальным движением разгладил складки. На его лице застыло выражение, которого Ричард не видел — да и никто не видел. Шок пополам с неверием и чем-то третьим, чему Дилан даже не пытался подобрать название. Он открыл рот, закрыл. Потом выдохнул в пустоту: — Что. Это. Было. Ричард в ответ громко всхрапнул и пробормотал во сне: «Пингвины... в смокингах... на пандусе...» За окном разгорался рассвет. Ярко-розовый, нахальный, как неоновая вывеска. Свет заливал комнату, и в нём всё выглядело иначе: бутылки в углу казались арт-объектом, скомканное одеяло — скульптурой, а спящий на полу Ричард с зелёными волосами, разметавшимися нимбом, — то ли падшим ангелом, то ли заблудившимся эльфом из клуба. Ло спал в обнимку с толстовкой и улыбался во сне. Дилан сидел между ними, прямой и тихий, и смотрел на светлеющее небо. Где-то за окном запела птица. И этот звук был первым нормальным звуком за всю ночь.