Чёрная серёжка

Прошло три дня. Он проснулся в своей кровати на следующее утро с перевязанными ранами и вопросами, на которые не было ответов. Бабушка не знала. И Джисон решил, что лучше не думать об этом вообще. Но тело помнило. Синяки цвели под кожей — фиолетовые, жёлтые, зелёные по краям. Рёбра ныли при каждом вдохе. Ссадина на скуле тянула, когда он пытался улыбнуться бабушке за завтраком — улыбка получалась кривой и быстро сползала обратно в привычное выражение: губы поджаты, взгляд в пол. Джисон кусал нижнюю губу и ждал, когда всё пройдёт. Школа была такой, какой и должна была быть — коридоры, парты, скрип мела по доске. Никто не спрашивал про пластырь на лице. Никто не смотрел слишком долго. Джисон сидел у окна на своём месте и делал вид, что всё как обычно. Но что-то изменилось. Ким и его люди — те самые, четверо — избегали его. Не нарочито, не так, чтобы было заметно всем. Просто когда Джисон шёл по коридору, они вдруг поворачивали в другую сторону. Когда он заходил в класс, они отводили взгляд. Один раз — в столовой — их глаза встретились через весь зал, и Сон побледнел так, что Джисон это заметил даже с того конца. Он не понимал почему. Раны заживали быстрее, чем должны были. Джисон заметил это на четвёртый день. Синяк на рёбрах, который вчера был тёмно-фиолетовым, сегодня пожелтел. Ссадина на скуле затянулась новой кожей — розовой, тонкой, почти незаметной. Он снял пластырь и долго смотрел в зеркало, пытаясь понять, показалось ли ему. Не показалось. Серёжка после трех дней вдруг потеплела у мочки уха — едва заметно, как будто металл вдруг стал живым. Джисон коснулся её пальцами и вздрогнул. Не от боли — от чего-то другого. От ощущения, что после этих дней, он наконец-то почувствовал тепло. Ночью он слышал шорохи. Не снаружи — внутри. В голове. Как радиопомехи на самой границе слышимости. Обрывки звуков, которые почти складывались в слова, но не совсем. Джисон лежал в темноте, прислушивался и не знал, сходит ли он с ума. Ведь он ясно понимал, что этот шум не мог исходить ниоткуда больше. Может, сходит. Может, удар по голове был сильнее, чем казалось. Но раны заживали слишком быстро. А серёжка грелась у уха, как живая.

♱ ♱ ♱

Прошло три недели. Хан не рассказал никому — ни бабушке, ни дедушке, ни тем более кому-то в школе. Что он мог сказать? Что ночью перед сном слышит иногда что-то — не совсем голос, не совсем тишину — что-то среднее, как радиопомехи на самой границе слышимости? Что иногда серёжка чуть теплеет у мочки уха, и он не может понять, чудится ему это или нет? Нет. Это звучало бы безумно. Он молчал. Ходил в школу. Кусал губу.. Контрольная по математике была в пятницу. Джисон готовился — честно, три вечера подряд — но математика давалась ему примерно так же, как плавание кошке: технически возможно, но без всякого удовольствия. Он сидел над листом, грыз карандаш и смотрел на третье задание, которое смотрело на него в ответ с нескрываемым превосходством. Он обвёл ответ «А». — Дурак. Не тот ответ. Джисон вздрогнул так, что карандаш чиркнул по листу. Он резко обернулся — соседняя парта была пустой, за ней сидела Чхве Ыджин и смотрела в свой собственный лист, не поднимая головы. Никто не смотрел на него. Никто вообще не двигался — тихий класс, скрип карандашей, сопение Пак Джуна в углу. Джисон медленно повернулся обратно к листу. Может, показалось. Он снова поставил карандаш на «А» и почти уже обвёл окончательно — и снова: — Господи. Как тебя мама рожала. Ответ «Б», это же даже молокососы знают. На этот раз Джисон медленно обвёл весь класс взглядом — методично, парта за партой. Никто. Ни один человек не смотрел на него, не шептал, не открывал рта. Учитель писал что-то на доске спиной к классу. Голос будто был у него в голове. Прямо внутри — чёткий, недовольный, немного хрипловатый. Как будто кто-то очень умный и очень раздражённый решил поселиться где-то за левым ухом. Джисон поставил «Б». Тишина. Он не знал, правильно это или нет — узнает только через неделю, когда раздадут проверенные работы. Но почему-то, совершенно необъяснимо, чувствовал, что правильно. Остаток контрольной прошёл в тишине. Голос больше не появлялся. Джисон сдал работу, вышел из класса и остановился в коридоре, прислонившись спиной к стене. Сердце билось быстро — слишком быстро. Он коснулся мочки уха. Серёжка была тёплой. — Что это было? — прошептал он в пустой коридор. Тишина. Джисон выдохнул, закусил губу и пошёл дальше.

♱ ♱ ♱

После школы настроение было неожиданно хорошим — то редкое пятничное настроение, когда впереди два дня без будильника и бабушкины пирожки на ужин. Джисон шёл домой привычной дорогой, руки в карманах, и почти не думал ни о чём плохом. Кто-то вышли из-за угла. Джисон остановился. Ким и его трое — те самые. Он инстинктивно напрягся, сделал шаг назад, пальцы сжались в карманах — но они не двигались. Стояли на тротуаре и смотрели на него как-то странно. Не так, как обычно. Обычно в их взглядах было что-то скучающее и жестокое. Сейчас было другое. Они выглядели напуганными. — Слушай, — сказал Сон. Голос у него был непривычно тихим, почти осторожным. — Мы... извини. За тот раз. Джисон моргнул. Один раз. Второй. Слова не укладывались в голове. — Только больше не вызывай его, — добавил один из троих — тот, что всегда стоял справа. Руки у него дрожали, Джисон заметил это. — Пожалуйста. Это было... мы не знали, что ты такой. — Какой? — осторожно спросил Джисон. Голос получился тише, чем он хотел. — Ну. — Сон переступил с ноги на ногу, отвёл взгляд. — Маг. Или ведьмак. Или кто ты там есть. Который вызывает таких... существ. — Я не понимаю, о чём вы, — честно сказал Джисон. — Ты знаешь, о чём мы, — быстро ответил Сон и снова отвёл взгляд. Пауза. Ветер шелестел листьями на асфальте. Где-то вдалеке лаяла собака. Потом Сон развернулся, и все четверо зашагали прочь. Один из них оглянулся через плечо и добавил — не то с злостью, не то с завистью: — Чёртов кретин. Ещё и ведьмаком оказался. И они скрылись за углом. Джисон стоял на тротуаре и смотрел им вслед. Где-то над головой пролетела ворона. Листья шуршали по асфальту. В кармане телефон завибрировал — сообщение от бабушки, наверное, спрашивает, когда он придёт. Он не понял ровным счётом ничего. Но почему-то — полегчало. Впервые за всё это время в груди стало чуть свободнее, как будто что-то тяжёлое и давящее наконец отпустило. Джисон выдохнул, поправил лямку рюкзака и пошёл домой.

♱ ♱ ♱

Домой он дошёл в том же странном, смешанном состоянии — не радостном, не тревожном, а каком-то подвешенном. Зашёл в прихожую, снял кроссовки, бросил рюкзак у стены. Бабушки слышно не было — значит, во дворе или у соседки. Он зашёл в ванную — просто умыться — и остановился перед зеркалом. Раны на лице почти зажили. Пластырь он снял ещё три дня назад, и под ним оказалась кожа — почти чистая, почти как раньше. Быстрее, чем должна была. Намного быстрее. Он рассматривал своё отражение и думал об этом — и вдруг краем зрения заметил. Серёжка светилась. Тихо, едва заметно — красноватый отблеск у мочки уха, как будто внутри чёрного крестика кто-то зажёг крошечный огонёк. Джисон повернул голову. Огонёк не исчез. Он медленно мигал — ровно, почти как дыхание. — Чё смотришь? — произнёс голос. Джисон не вздрогнул на этот раз. Он смотрел на мигающую серёжку в зеркале и молчал секунду, собираясь с мыслями. Потом спросил — тихо, в никуда, то ли себе, то ли отражению, то ли тому, кто светился красным у него в ухе: — Кто ты? Пауза. Серёжка мигнула ещё раз — медленно, будто в раздумье. — Слышь, хомяк, — ответил голос с ленивым раздражением. — Хватит на меня пялиться. Лучше бабушке своей помоги, ради бога. Джисон открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Кто ты? — повторил он. Тишина. Серёжка больше не светилась. Тот не ответил.

♱ ♱ ♱

Бабушка была в огороде — небольшом, но ухоженном, с грядками, которые она обихаживала с такой же методичностью, с какой раньше, наверное, воспитывала детей. Она стояла на коленях между рядами и что-то полола, не слыша, как Джисон вышел на крыльцо. Вечер был тихим — одним из тех октябрьских вечеров, когда воздух пахнет сыростью и опавшими листьями, а солнце садится рано и окрашивает всё в мягкий золотистый свет. Джисон спустился по ступенькам и остановился, глядя на бабушку. Она полола сосредоточенно, губы шевелились — наверное, что-то напевала себе под нос. Он подошёл тихо, присел рядом на корточки. — Бабуль, давай помогу. Бабушка обернулась — быстро, с удивлением — и на секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Потом она моргнула, и испуг исчез, сменившись мягкой улыбкой. — Не стоит, иди отдыхай, ты только из школы. — Но я хочу, — сказал Джисон и опустился рядом с ней на корточки. Бабушка посмотрела на него — оценивающе, как умеют смотреть только пожилые женщины, которые прожили достаточно, чтобы видеть людей насквозь — и кивнула, ничего не сказав. Они работали молча минут десять. Земля была мягкой после вчерашнего дождя, пахла сыростью и чем-то зелёным. Руки пачкались, ногти забивались грязью, но Джисону было хорошо. Спокойно. Тишина была не давящей, а уютной — такой, в которой не нужно ничего говорить. Где-то вдалеке кричала ворона. Ветер шелестел в листьях старого дуба у забора. — Бабуль, — сказал Джисон, не поднимая головы от грядки. — А в нашей семье... все носили эту серёжку? Бабушка остановилась. Он почувствовал это — тишину, которая стала немного другой. Более плотной. Потом она выпрямилась, вытерла руки о фартук и сказала спокойно: — Давай закончим тут быстренько — и я расскажу тебе всё за чаем. Джисон кивнул и стал работать быстрее.

♱ ♱ ♱

К тому времени как они вернулись в дом, привели себя в порядок и сели за стол — пришёл и дедушка. Бабушка накрыла быстро: горячие пирожки с джемом, чай в больших кружках, блюдечко с вареньем. Они сели втроём, и за окном уже темнело, а в кухне было тепло и тихо, и пахло свежей выпечкой. Джисон обхватил кружку обеими руками, чувствуя, как тепло растекается по пальцам. Бабушка и дедушка сидели напротив — бабушка с кружкой в руках, дедушка с пирожком. — Ты спросил про серёжку, — начала бабушка, глядя на чай в своей кружке. — Последней, кто её носил до тебя, была твоя прабабушка. С папиной стороны. — Она умерла? — тихо спросил Джисон. — Да. Уже давно. — Бабушка помолчала, сделала глоток чая. — После тяжёлой болезни. Последним её желанием было сохранить серёжку — в надёжном месте, передать дальше. Она говорила, что это украшение оберегает и приносит удачу. — Но это было не всё, — добавил дедушка. Он сидел напротив и держал пирожок, который так и не откусил. Джисон только сейчас заметил. — Она до самой смерти говорила о ней. Каждый раз. Мы... честно говоря, думали, что она немного не в себе на старости лет. — Почему? — осторожно спросил Джисон. — Потому что она говорила, что оно разговаривает с ней, — сказал дедушка просто. — Со своим спасителем, как она это называла. Говорила сама с собой — мы слышали иногда через дверь. Отвечала кому-то. Смеялась над чем-то, чего мы не слышали. Джисон медленно опустил взгляд на пирожок перед собой. Сердце билось чуть быстрее обычного. Пальцы сжались на кружке. Значит, я не первый. Прабабушка тоже слышала голос. Тоже разговаривала с кем-то, кого никто другой не видел и не слышал. Он не сходит с ума. Или — если сходит — то не первый в семье. — А потом её не стало, — продолжала бабушка, и в голосе её была тихая грусть, которую она не пыталась скрыть. — И мы с твоей мамой берегли серёжку. А мама твоя говорила — ты ещё совсем маленький был — что ты к ней тянулся. Прямо с самого начала. Будто она тебя сама выбрала. Она улыбнулась — немного грустно, немного тепло. — Я и сейчас думаю, что так и есть. Когда я увидела тебя тогда — с этими пластырями, с залеченными ранами — я была в шоке. Но потом подумала: кто-то же тебя защитил. Значит, серёжка работает. Она наклонилась и добавила чуть строже: — Тебя ведь больше никто не обижает в школе? Джисон помедлил секунду — ровно столько, чтобы это не выглядело ложью — и покачал головой. — Нет, бабуль. Она кивнула, погладила его по голове — тепло, успокаивающе — и поднялась убирать со стола. — Ну вот и хорошо. А теперь допивай чай и спать. Завтра в школу. — Не бойся, Сони, — подмигнул дедушка, дожёвывая наконец свой пирожок. — Даже если опоздаешь — дедушка довезёт. — Но у тебя же нет машины, — удивился Джисон. — Уже есть. — Дедушка подмигнул снова и потрепал его по макушке. — Спокойной ночи, Сони. — Спокойной ночи, дедушка. Спокойной ночи, бабуль. Джисон лёг в постель и уставился в потолок. Он был вымотан — той особенной пятничной усталостью, когда тело уже хочет спать, а голова ещё крутит прожитый день по кругу. Прабабушка, которая говорила сама с собой. Разговаривала со своим спасителем. Смеялась над чем-то, чего другие не слышали. Он думал об этом и почти уже провалился в сон, когда голос вернулся. — То, что они сказали — мало что правда. Голос был тихим. Почти небрежным — как будто говорящий не хотел этого говорить, но всё равно сказал. Джисон замер. Не пошевелился, не открыл глаза. Просто слушал. — И никакой я не защитник. И удачи от меня не жди. На меня можешь не надеяться. Пауза. Джисон лежал неподвижно, глядя в темноту потолка. За окном шумел ветер. Где-то вдалеке прошёл поезд — длинный, грохочущий, его звук медленно таял в ночи. Мама всегда говорила, что наши защитники — это ангелы, поэтому Джисон решил считать этот голос и поддержку ангельской помощью. Ведь иначе объяснить случившееся он просто не мог. Потом он сказал — сонно, тихо, без особой логики, просто то, что думал: — Спокойной ночи, Ангел. Тишина. Долгая — такая, что он уже решил, что тот не ответит. — Да какой я тебе, блять, Ангел — Голос был раздражённым и каким-то колючим, как будто эти слова стоили говорящему определённых усилий. Но Джисон этого уже не услышал.