Чёрная серёжка

Три года спустя

Три года — это много, если считать по школьным четвертям и домашним заданиям. Это много контрольных, много автобусных остановок, много ужинов за круглым столом с бабушкой и дедушкой. Много ночей, когда Хан лежал в темноте и слушал — или делал вид, что не слушает — голос у себя в голове. За три года многое изменилось. Джисону исполнилось шестнадцать. Он вырос — теперь был немного выше бабушки, но никак не вровень с дедушкой. Голос немного стал немного ниже, хотя Джисон всё ещё стеснялся говорить громко. Родинка на левой щеке осталась на месте. Щёки тоже остались. Пухлые, круглые — те самые, которые он ненавидел и продолжал ненавидеть сейчас. Но он похудел. Не сильно, но заметно — особенно для бабушки, которая увидела это первой и сразу забеспокоилась. Это случилось после того разговора в школе. Кто-то — Джисон даже не запомнил кто — между делом бросил что-то про «толстячка у окна». Не злобно, просто так, мимоходом. Джисон промолчал, как всегда. Но слова застряли где-то внутри и не уходили. Он начал есть меньше. Не нарочно — просто аппетит пропал. Бабушка заметила через неделю. С тех пор она готовила ещё больше. Пирожки, которые он любил. Суп, который она варила специально для него. Она накладывала ему полные тарелки и смотрела внимательно, пока он ел, и Джисон чувствовал вину — тяжёлую, давящую — потому что видел беспокойство в её глазах и знал, что это из-за него. Он старался есть. Ради неё. Но щёки остались, а тело стало худее, и это выглядело странно — будто он застрял где-то между тем, кем был, и тем, кем хотел стать. Привычка кусать губу никуда не делась. В школе его оставили в покое. Сон и его люди перевелись в другую школу год назад — Джисон узнал об этом случайно. Оказалось, бабушка с дедушкой устроили скандал, и для директора оставалось единственное решение — исключить тех трех хулиганов, как считала бабушка. От этого Джисон почувствовал огромное облегчение, из-за которого Хан был незнатно благодарен. Новых буллеров не появилось. Он остался тем, кем и был — тихоней у окна, которого не замечали и не трогали. Это устраивало его полностью. За три года он узнал многое о том, кто жил в его серёжке. Его звали Ли Минхо. Волосы у него были чёрными, глаза — тоже. Он носил что-то похожее на ханьфу — длинное, тёмное, с широкими рукавами — хотя Джисон понятия не имел, откуда вообще знает, как это выглядит, раз никогда не видел. Просто Минхо однажды описал, и картинка сложилась сама. Любимый цвет — синий. Любимый цветок — нигелла дамасская, которую ещё называют «цветком в тумане». Джисон нашёл её в интернете: тонкие лепестки, окружённые паутиной нитевидных листьев, будто цветок прячется за дымкой. Он долго смотрел на картинку и думал, что это как-то подходит. Сколько Минхо лет — он не говорил. Только усмехался: «Не сосчитать». Это тоже было ответом, просто не тем, которого хотелось. За три года Джисон так и не увидел его снова. Только голос — иногда тихий, иногда громкий, почти всегда раздражённый. Иногда Минхо пропадал на несколько дней, и Джисон ловил себя на том, что прислушивается к тишине с каким-то странным беспокойством. Потом голос возвращался, бросал что-нибудь язвительное, и всё шло по-прежнему. По-прежнему — это значит: Минхо его обзывал. Не жестоко — не так, как Сон три года назад. Иначе. Минхо делал это походя, как будто констатировал факт. «Бесполезный». «Дурак конченый». «Не может нормально сделать простую вещь». Джисон иногда думал, что тот, наверное, не желает ему зла — просто так разговаривает, просто такой характер. Но думать и чувствовать — разные вещи. Особенно когда тебе шестнадцать и ты и без того не уверен ни в чём. Джисон кусал губу и молчал. До той пятницы.

♱ ♱ ♱

Было почти полночь. Учебник по истории лежал перед ним раскрытым на одной и той же странице уже сорок минут. Джисон смотрел на даты — 1392, 1446, 1592 — и они смотрели на него в ответ с полным равнодушием. Он зубрил их три дня. Три дня — и они всё равно рассыпались в голове, как только он закрывал книгу. Он попробовал ещё раз. Написал на листе. Прикрыл рукой. Попытался воспроизвести. Не вышло. — Сука, — произнёс голос. Не громко. Почти устало. — Как можно не запомнить простую дату. Джисон не ответил. Написал ещё раз. Пальцы сжали карандаш чуть сильнее. — Нет, я всё понимаю, — продолжил Минхо, и в голосе его было то особенное раздражение, которое бывает у людей, давно потерявших терпение. — У людей бывает плохая память. Бывает. Но ты… боже. Я за всё время что существую ещё никогда не видел человека, который не может запомнить одну. Простую. Дату. Пауза. — Одну! Там даже слов почти нет! Тишина опустилась резко — как крышка захлопнулась. Джисон смотрел на учебник. Буквы немного расплылись. Он моргнул — раз, другой. Что-то тёплое и предательское начало подниматься откуда-то изнутри — из груди, из горла. Он сглотнул. Не из-за каких-то глупых дат. Но ком в горле не исчезал. Наоборот — рос, давил, не давал дышать нормально. Не плакать. Мужики не плачут из-за нескольких слов. Он знал это. Дедушка так говорил. Глаза начали гореть. Джисон зажмурился, сильно, до искр за веками. Не буду. Не буду плакать. Слеза всё равно покатилась по щеке. Потом вторая. Он шмыгнул носом и уткнулся лицом в сложенные на столе руки. Прошло несколько секунд. Тишина была оглушительной. — Ты что, плачешь? — голос Минхо стал другим. Не мягче — просто другим. Насторожённым. Джисон не ответил. Только сильнее зарылся носом в рукав. — Эй. Ты плачешь или заболел? Хотя ты вряд ли мог заболеть от— — Да замолчи уже, — пробормотал Джисон. Минхо замолчал. И тогда, наверное, именно потому что стало тихо и держать было уже некуда — Джисон поднял голову. Глаза были красными. Щёки мокрыми. Родинка на левой щеке, которую он никогда не замечал, сейчас почему-то казалась ему очень заметной — он не знал почему так подумал, просто подумал. — Ты постоянно меня оскорбляешь, — возмутился он, давясь слезами. — Три года. За всё, что я делаю. За то, что я медленный, за то, что я не понимаю, за то, что я спрашиваю. Тебе самому не надоело? Тишина. — Я слышу от тебя только то, насколько я плохой.Насколько я тупой и бесполезный, — он вытер щеку ладонью. — А сам-то ты такой умный. Такой сильный. Управляешь этим миром, да? Минхо не ответил. — Тогда докажи, — сказал Джисон. — Назови любую дату — я скажу тебе, что в ней было. Пауза. Долгая. — 17 марта 1476 года, — произнёс наконец Минхо. В голосе не было издёвки. Джисон открыл учебник. Пролистал. Потом открыл телефон. Поискал. Ничего не нашёл. — Этой даты нет в учебнике, — сказал он медленно. — Нигде нет. — В истории — нет, — согласился Минхо. — Но в том году, в том месяце, и в тот день — я впервые убил волка своей магией. Мне было пятнадцать. Почти как тебе сейчас. Джисон опустил телефон. — А когда ты родился? — спросил он тихо. — 24 сентября 1202 года. — Подожди. — Джисон нахмурился. — Если ты родился в 1202-м, то как тебе может быть– — Знаю, знаю, — перебил Минхо, и впервые за весь разговор в его голосе послышалось что-то похожее на усталую снисходительность, а не злость. — У вас каждый год это год. У нас иначе. Каждые восемнадцать лет у нас считается за один год. Джисон помолчал, переваривая. — Тогда сколько тебе лет? — Года остановились на двадцати шести, — сказал Минхо. — Дальше считай сам, если математику осилишь. Джисон осилил — с третьей попытки и листком бумаги. Результат был таким, что он уставился на цифру и некоторое время просто сидел. То есть в 1678 году ему было 26, а сейчас ему– В дверь постучали. Он вздрогнул, торопливо смахнул бумажку со стола. В проёме стояла бабушка — в халате, с очками на носу, со стаканом воды в руке. — Джисон-а, всё хорошо? — она прищурилась, разглядывая его лицо. — Ты с кем разговаривал? — Ни с кем, — сказал он. — Я историю учу. Бабушка посмотрела на него ещё секунду — тем взглядом, который всё видит насквозь — и не стала спорить. — Иди спать. Поздно уже. — Да, бабуль. — Спокойной ночи, Сони. — И тебе, бабуль. Дверь закрылась. Джисон собрал тетради и учебники, сложил в рюкзак и пошёл в ванную.

♱ ♱ ♱

Он забыл, что Минхо видит всё, что видит он. Просто забыл. Устал, расстроился, и забыл. Разделся, зашёл в душ, включил воду — горячую, почти до красноты кожи, как он любил — и просто стоял под струёй и ни о чём не думал. Пена скользила по плечам, по спине. Пар клубился под потолком. Где-то за стеной тикали часы. Минхо всё это время молчал. Джисон почти решил, что тот отключился — бывало такое, когда он уходил в себя и не отзывался часами. Он вышел из душа, завернулся в полотенце, потом надел пижаму — мягкую, фланелевую, ту самую, которую бабушка купила ещё в прошлом году и которая была чуть великовата, но именно поэтому такая удобная. Застегнул пуговицы. Провёл рукой по мокрым волосам. — Тело у тебя то что надо, — произнёс голос. Джисон замер. Потом медленно повернулся к зеркалу — как будто там можно было кого-то увидеть — и почувствовал, как уши начинают гореть. — Что? — сказал он. — Что слышал, — ответил Минхо. Спокойно. Почти скучающе. — Вырос нормально. И член у тебя, кстати, тоже– — Замолчи, — сказал Джисон. Щёки были уже не просто тёплыми — они пылали. Он развернулся и почти бегом вышел из ванной. — Да что сразу краснеть-то, — донеслось вслед. — Это комплимент. У тебя член нормальный, красивый даже, не то что у некоторых которых я– — Хватит! — Джисон нырнул под одеяло с головой и натянул его до самых ушей. — Хватит говорить об этом! Тишина. Потом — с ленивым любопытством: — Зачем? Ты должен гордиться. Многие вот не могут похвастаться таким красивым и милым членом– — Минхо! — Что. — Прекрати. Пожалуйста. Пауза. Джисон лежал под одеялом, красный как варёный рак, и слушал тишину. Одеяло было тёплым. Сердце стучало немного быстрее чем нужно. — Ладно, — сказал Минхо наконец. Почти великодушно. И замолчал. Джисон ещё долго лежал с закрытыми глазами и пытался не думать о том, что только что произошло. Получалось плохо. Уши всё ещё горели. За окном шумел ветер. Где-то далеко прошёл поезд. Он думал о том, что сегодня — впервые за три года — Минхо рассказал ему что-то настоящее. Не язвительное замечание, не насмешку. Настоящую историю. Про волка, про магию, про день рождения восемьсот с лишним лет назад. Может, что-то изменилось. Может, не всё так безнадёжно, как казалось час назад над учебником истории.