Двое на одного... Я выиграл!

×××

Поттер в мрачной задумчивости шёл к знакомому переулку. Он собирался вернуться домой и всё обдумать в тишине спальни. Но взгляд, впившийся в спину, заставил его напрячься. За ним снова следили — и он не знал кто. Показывать этому преследователю свои секреты Гарри не намеревался. Ему и без того хватало поводов для беспокойства. Стараясь казаться непринуждённым, он свернул налево и, не пройдя до конца улицы, скользнул вправо. Благодаря привычке Кикимера забрасывать его в разные точки квартала, он хорошо ориентировался в этих местах. Например, если пройти через главный вход вон того швейного магазинчика, а потом выйти через запасной — который хозяйка никогда не закрывала, — окажешься на главной улице. А там уже открыта дорога куда угодно. Можно петлять по запутанным переулкам, сбивая хвост многочисленными поворотами в узких улочках, и в итоге выйти к нужному закутку. Это отнимет время и заставит сделать изрядный крюк, но лучше так, чем показывать сталкеру свой способ передвижения. Гарри всё ещё не был уверен, кто за ним наблюдает. Кто-то из магов? Или магглы? Но зачем, если он ничем себя не выдавал? Его странности мельком могла заметить только Кэрол — у неё магии в организме хватало разве что на уровень слабенького сквиба. Если бы она вышла замуж за сквиба и их ребёнок повторил путь родителей, у девушки могли бы появиться внуки с неплохим магическим потенциалом. Может, Кэрол кому-то рассказала о Поттере, и из-за этого сначала пропала она, а теперь следят за ним? Но того маленького происшествия с перебоями в технике, когда он разозлился на пьяного агрессивного клиента, вряд ли хватило бы для подозрений. Ну, если не считать, что ей на глаза попался флакон с умиротворяющим бальзамом — маг принял его, чтобы не разнести имущество кафе случайным прорывом магии. Кажется, тогда он со дня на день должен был сменить блокираторы: старые ослабли под непрерывным натиском его сил. Виновата ли Кэрол в происходящем? Или он просто притягивает догадки за уши? В последнее время у него слишком много недомолвок с этим миром. Кто-нибудь собирается посвятить его в правила игры, или он так и будет водить свою фигуру по доске, границ и опасностей которой не знает? Он словно вернулся на шестой курс — когда впереди маячит неопределённость собственного будущего, а сзади наступают тени прошлого, в которое его забыли посвятить. Чего стоит один только тот факт, что Снейп передал пророчество о Поттере Тому, надеясь спасти этим Лили, а в итоге фактически стал рабом двух господ. И Гарри узнал об этом только когда профессор оказался на смертном одре. Даже сорвать накатившие эмоции на нëм уже было нельзя, юноша не настолько низко пал, да и благодарность за спасение его тушки в Хогвартсе вносила лепту. Но это не изменяет того факта, что Гарри тогда был всего лишь пешкой в чужой игре, о правилах которой ему никто не счёл нужным сообщить. Сейчас было не лучше. Та же липкая тревога в затылке, то же чувство, что за ним тянутся невидимые нити, которые он пока не может разглядеть. Только тогда у него хотя бы были Дамблдор, Гермиона и Рон — те, кто знал больше него или хотя бы пытались разобраться вместе. Сейчас он был один. И если за ним действительно кто-то охотится, ему придётся справляться самому. Он же не хочет втягивать в свои проблемы друзей, у которых и так забот хватает. Гарри ускорил шаг, сворачивая в очередной проулок. Мысли о прошлом не приносили ясности, только глухую, тянущую усталость. Он уже давно хотел забыть те времена, когда его жизнь принадлежала не ему. И вот — снова то же самое. «Нет, — одёрнул он себя. — Я больше не мальчик, которого можно использовать вслепую. Кто бы это ни был, я разберусь.» Но холодок где-то на загривке не исчезал. Гарри наконец добрался до места, где его обычно забирает домовик, и, не почувствовав присутствие неизвестного наблюдателя, чуть расслабился. Спустя всего пару минут он уже поднимался на свой этаж, перебирая в голове варианты мотивов сталкера. В голове теснились обрывки мыслей, никак не желавшие складываться в цельную картину. Маги Министерства? Вряд ли. Они бы действовали иначе — официально, или, по крайней мере, более топорно. Остатки Пожирателей? Тоже сомнительно: после войны их осталось слишком мало, а те, кто выжил, предпочитали не высовываться. Может, всё же магглы? Но тогда зачем такая осторожность? Обычный человек, заподозрив неладное, вызвал бы полицию, а не устраивал слежку в переулках. Гарри взъерошил волосы, чувствуя, как привычное раздражение уступает место глухой тревоге. Слишком много совпадений навалилось за последние дни. Пропавшая коллега. Странные типы в цирке. Теперь ещё и слежка. А могут ли это быть клоуны? Да нет, бред. Бред же? Он вошёл в спальню, плотно закрыл за собой дверь и прислонился к косяку, прикрывая глаза. В доме было тихо — той самой выверенной тишиной, что всегда казалась ему убежищем. Но сегодня она почему-то давила. — Кикимер, — позвал он, не открывая глаз. — Проверь окружение. Если кто-то будет крутиться поблизости — доложи. В ответ на его слова раздался лишь тихий хлопок аппарации. Он остался один в наступившей тишине, чувствуя, как медленно отпускает напряжение, накопленное за время долгого пути домой. За окном сгущались сумерки, и старый дом Блэков погружался в свой привычный, уютный полумрак. Кто бы то ни был, к Гриммо 12 он не найдет дорогу. Фиделиус укрывает дом от всех, кто не знает адрес. И Поттер никогда не делился им с кем-то кроме самых доверенных лиц. Но перестраховаться стоит. --- Наступил выходной. Солнце, пробившееся сквозь плотные шторы, расчертило пол спальни бледно-золотистыми полосами, но до кровати добраться не сумело — здесь всё ещё царил полумрак, густой и уютный, как старое одеяло. Гарри сонно ворочался в постели, не желая покидать нагретое местечко. Простыни сбились в мягкий ком под боком, подушка приобрела идеальную форму — ни слишком высокой, ни слишком плоской, а в самый раз, чтобы уткнуться носом в прохладный край и снова провалиться в дремоту. Был уже почти полдень, и сквозь ставни доносились приглушённые звуки просыпающегося Лондона — далёкий гул машин, чей-то разговор, случайный смех, — но всё это казалось происходящим в другом мире, куда сегодня совершенно не хотелось возвращаться. Он вытянулся под одеялом, чувствуя, как приятно ноет проснувшееся тело, и прикрыл глаза, позволяя себе растечься по матрасу без единой мысли о том, чем займётся через час или даже два. В такие моменты время переставало существовать. Можно было бесконечно водить пальцем по шву наволочки, вдыхать запах хлопковой ткани и собственной кожи, слушать, как тихо, едва слышно стучит сердце в размер с маятником старых часов где-то внизу. В чертогах Морфея сегодня оказалось хорошо и спокойно. Никаких тревог, никаких проблем, требующих немедленного решения. Только он и отрывки тёплых воспоминаний и вывертов сознания, что наплывали мягкими волнами, стоило лишь приоткрыть дверь между сном и явью. В одном он мирно сидел в пыльном заброшенном классе Хогвартса, прислонившись спиной к прохладной стене, и слушал тихое чтение Гермионы. Рядом возился Рон, недовольно перебирая драже Берти & Боттс и с каждой новой отвратительной начинкой издавал звук, похожий на кошачье чихание. В другом — беззаботно болтал с Луной, покачиваясь на краю Большого озера, и с серьёзным видом обсуждал, действительно ли краказяблики крадут носки или это просто выдумки ревнивых гномов. В третьем и вовсе нежился в чьих-то крепких объятиях, чувствуя тепло чужого тела сквозь тонкую ткань рубашки, и где-то рядом, едва слышно, позванивали бубенцы. Тишь и благодать. Гарри перевернулся на спину, раскинув руки, и рассеянно уставился в потолок. Где-то там, над старыми балками, за толщей камня и магии, шёл своей чередой мир, полный вопросов, на которые у него не было ответов, и людей, которым, возможно, он был нужен. Но здесь, под одеялом, в тишине дома на площади Гриммо, всё это казалось далёким и необязательным. Непонятно, зачем вообще менять это всё на реальность с её извечными трудностями. Но отсидеться дома не получилось бы. Он обещал сегодня пойти на представление и воспользоваться билетом Пьеро. Гарри мог бы проигнорировать это из соображений собственной безопасности — всё же цирк оказался не таким простым, каким казался на первый взгляд. Однако каждый раз, когда он думал об этом, кожу на левом запястье неприятно стягивало. Гарри обещал прийти. Обещал воспользоваться билетом. А магические обещания всегда имеют силу, даже если даны случайно или не всерьёз. Правда, действует это правило только между магами. У сквибов шанс на успешную сделку значительно ниже, а у магглов — практически нулевой. Но волшебники, в особенности сильные, платят за необдуманные обещания сполна: чем выше уровень дающего, тем опаснее для него пускать на самотёк данные кому-то клятвы. Магия не прощает легкомыслия, напоминая о себе неприятным, тянущим ощущением, от которого не скрыться ни за какими блоками. Поттер прокололся на этом вчера — упустил из виду, что артисты вполне могут оказаться магами. Только после разговора с Арлекином под рëбрами заклокотала тревожность, что раньше была всего лишь мимолëтными сомнениями. Хотя, если подумать, это был бы гениальный ход: спрятать магию у всех на виду. Кто станет искать волшебство в цирке, где и без того всё построено на иллюзии и чудесах? Гарри потёр левое запястье, словно это могло заглушить неприятное ощущение. Не помогало. Тогда он попробовал просто не думать о цирке — и стягивание ослабло, но не исчезло полностью, оставшись где-то на периферии, как напоминание. Как часовой механизм, заведённый до завтрашнего утра. Мысль о том, что Пьеро и Арлекин — маги, не выходила из головы, вызывая странную смесь чувств. С одной стороны, это объясняло многое: их неестественную плавность движений, взгляды, которые жгли сквозь толпу, ту самую притягательность, от которой у Гарри до сих пор слегка покалывало кончики пальцев. Магия всегда притягивает магию. Особенно если она дикая, необузданная, как у него самого. С другой — это означало, что он опять вляпался. Снова не разобрался вовремя, снова позволил обстоятельствам увлечь себя туда, где под поверхностью скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Гарри слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие истории. Обычно — болью, потерями и долгим, мучительным разбором того, что пошло не так. Но тогда почему внутри отзывается не только тревога? Гарри провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и сел на кровати, свесив ноги. Пол был холодным — старый дом не отличался гостеприимством, даже когда казалось, что он вот-вот согреется. Внизу, на кухне, Кикимер уже гремел посудой, готовя завтрак. Всё как обычно. Только вот сам Гарри чувствовал себя неуютно в собственной шкуре. «Они маги, — повторил он про себя, как будто это знание могло стать якорем. — Маги, которые работают в цирке. Которые пригласили меня. Которые знали, как пригласить так, чтобы я не смог отказаться.» Или не знали? Может, Пьеро просто хотел сделать приятное, а Гарри сам, по своей дурацкой привычке, принял всё за чистую монету и теперь расплачивается за собственную беспечность. Но если они маги — они могли знать, кто он. И если они знали, кто он… Зачем им понадобилось приглашать его в цирк? Просто так, из вежливости? Вряд ли. В мире волшебников Гарри Поттер давно перестал быть просто парнем, которого можно позвать на чай. Он был символом. Оружием. Мишенью. Или, в лучшем случае, неудобным напоминанием о войне, которую все так хотели забыть. Гарри сжал пальцами край матраса, чувствуя, как в груди разрастается привычное, тоскливое напряжение. Он не хотел туда идти. Не хотел выяснять, что на самом деле скрывается за улыбками клоунов и звоном колокольчиков. Не хотел снова оказываться в центре чьей-то игры, правила которой ему не объясняли. Но запястье тянуло. И чем отчаяннее он хотел остаться, тем сильнее становилось ощущение — магия напоминала о себе, мягкая, но настойчивая, как рука, берущая за локоть и ведущая туда, куда нужно, а не туда, куда хочется. «Я дал слово, — мысль обожгла, как холодный воздух. — И будь они магами или нет, я должен его сдержать.» Гарри поднялся, прошлёпал босыми ногами до ванной и включил воду. Холодная струя ударила по ладоням, и он замер, хмуро глядя на своё отражение в мутноватом зеркале. Из зеркала на него смотрел молодой парень с вечно взлохмаченными волосами и шрамом, который давно перестал болеть, но всё ещё напоминал о себе в моменты, когда Гарри чувствовал себя особенно уязвимым. Он не любил это лицо, но сейчас нужно было убедить себя, и при этом смотреть в зеркало было одним из самых действенных вариантов. — Ты просто идёшь в цирк, — сказал он своему отражению. — Смотришь представление, после уходишь. И всё. Его точная копия не ответила. Но Гарри этого и не ждал. Если бы зеркало внезапно оказалось магическим и заговорило, он бы точно его разбил. Гарри мотнул головой, отгоняя мысли, и принялся умываться. Вода стекала по лицу и по шее, забирая с собой остатки тревожных мыслей, но не до конца. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировала смутная, неясная тревога, смешанная с чем-то ещё. С тем самым чувством, которое заставило его вчера принять приглашение, не раздумывая. Любопытство. Или, может быть, давно забытый азарт. И это пугало Гарри больше, чем любые магические клятвы. Это было опасно. Это притягивало. Поттер насухо стёр капли, почти до красноты растирая кожу махровым полотенцем. Он не жаловал лишнюю влагу на теле — особенно прохладную. Слишком живо она нагоняла воспоминания о Чёрном озере на четвёртом курсе: жуткую глубину, склизкие водоросли, хватающие за ноги, и тот ледяной холод, который, казалось, пробирал до самых костей, несмотря на жабродыхание. И пусть вода из-под крана была настолько же далека от той, чёрной и бездонной, насколько мелководье отличается от Марианской впадины, — всё равно оставалось неприятно. Каждый раз, выходя из душа, он ловил себя на том, что вытирается так, словно пытаясь стереть с кожи не просто капли, а саму память о том дне. Интересно, у Флëр и Крама также? Он отбросил полотенце на вешалку и, даже потянулся к одежде, разложенной на спинке стула. Мысли всё ещё крутились вокруг предстоящего вечера, цепляясь за обрывки тревог, так что движения выходили механическими, почти рассеянными. Рубашка попалась под руку первой — добротная, чёрная, из плотной ткани, которая приятно облегала плечи, но не сковывала движений. Он часто носил еë из-за удобного покроя и материала. Гарри, не глядя, застегнул пуговицы, оставив верхнюю расстёгнутой, и заправил полы в брюки. Штаны были слегка зауженными, с заутюженными стрелками и удобными подтяжками, которые он нашёл в глубине комода — они не давили на пояс и не сползали, что было особенно ценно, когда не хотелось лишний раз перетягивать ремень. А поверх — джинсовка. Старая, потёртая на сгибах, с выцветшими от времени медными заклёпками, но всë ещё выглядящая дорого. Гарри нашёл её в спальне Сириуса много лет назад, в те первые дни, когда только въехал в дом на площади Гриммо и с опаской перебирал чужие вещи, не зная, имеет ли право к ним прикасаться. Куртка пахла уже не крёстным — запах давно выветрился, выстирался, выдохся, — но Гарри всё равно казалось, что в вороте хранится что-то тёплое, смутно знакомое. Может быть, просто память. Может, привычка. Он накинул её на плечи, но застёгивать не стал — вечер обещал быть тёплым. В кармане джинсовки, по привычке, лежала пачка мятных леденцов и старая зажигалка, которую он когда-то забрал из второй спальни Дадли при уборке и так и не выбросил. Бесполезная вещь, но рука сама тянулась к ней в моменты, когда нужно было занять пальцы. Гарри одёрнул манжеты, поправил ткань на плечах и на мгновение замер полубоком к шкафу, глядя на своё отражение в мутноватом стекле дверцы. Из зеркальной поверхности на него смотрел не Мальчик-Который-Выжил, не Герой Волшебного Мира и даже не Гарри Поттер из пророчеств и газетных заголовков. Просто парень в добротной одежде и старой куртке, собиравшийся в цирк. — Ну и ладно, — сказал он вслух, чувствуя, как от этого простого слова становится чуть легче. Он вышел из спальни и направился к лестнице, на ходу проверяя, на месте ли билет. Бумажный прямоугольник лежал во внутреннем кармане куртки, тихо шурша при каждом движении, и при мимолëтной мысли сжечь его Гарри снова почувствовал, как левое запястье неприятно стянуло — коротко, почти предупредительно. — Иду я, иду, — пробормотал он, спускаясь вниз, прикидывая насколько далеко нужное место от поместья Блэков, и знает ли Кикимер улицы вблизи того парка, где устроился бродячий цирк. --- Вечер только начинал опускаться на Веруламский парк, и солнце ещё не спешило уступать небо сумеркам. Оно застыло где-то между ветвей старых лип, разливая по траве длинные, ленивые тени, словно тоже хотело посмотреть, что за чудо выросло на поляне в самом сердце парка. Поттер чуть настороженно, но внешне спокойно рассматривал цветные палатки издалека, пока стоял в очереди у поста контролёра билетов. Вокруг приглушённо гудели люди, обсуждая, что их ждёт впереди, — голоса сливались в мягкий, неразборчивый шум, который скорее успокаивал, чем раздражал. И только присмотревшись, Гарри заметил нечто странное: в очереди не было ни одного ребёнка. Вообще ни одного. Только взрослые — кто-то стоял в одиночку, кто-то парами, кто-то небольшими компаниями, но все без исключения выглядели старше восемнадцати. Название цирка, выведенное золотыми буквами на вывеске над входом, объясняло этот момент лучше всяких слов. Это был «The Freak circus». Теперь тематика и мрачноватые детали костюмов Пьеро и Арлекина перестали быть просто фактом. Они складывались в единую картину, становились кусочками пазла, который Гарри понемногу выстраивал в голове из оброненных слов, случайных взглядов и того странного, неуловимого ощущения, что преследовало его с первой встречи в кафе. Очередь двигалась быстро — контролёр работал эффективно, без лишней суеты. Когда люди перед Гарри наконец прошли внутрь, он поднял взгляд и увидел того, кто встречал гостей у входа. Это был ещё один артист. Высокий — Гарри сразу прикинул, что в нём точно есть шесть футов, а то и чуть больше. На его фоне собственные пять футов и шесть дюймов казались почти смешными, впрочем, как и рядом с другими циркачами, которых он уже видел. Мужчина стоял с идеально прямой спиной, слегка склонив голову в вежливом полупоклоне, и в его позе чувствовалась та же текучая, хищная грация, что и у Пьеро с Арлекином. Одет он был в элегантный синий костюм с золотой отделкой — длинный сюртук с расшитыми лацканами, узкие брюки и начищенные до зеркального блеска туфли. Чёрные волосы, аккуратно уложенные и смазанные чем-то, чтобы не выбивались из причёски, прикрывал цилиндр в тон костюму, перехваченный у основания золотой лентой. В петлице сюртука алела небольшая камелия — живая, настоящая, с каплями воды на лепестках. Но лицо… лицо скрывала маска. Гарри никогда не видел ничего подобного. Левая половина была выкрашена в глубокий, матовый чёрный, на котором проступала белая половинка улыбки — изогнутая, чуть приподнятая вверх, как у старых театральных масок. Правая сторона, напротив, оставалась белой — болезненно-белой, с едва заметной синевой под скулой, и на ней темнела прорезь для глаза, от которой вниз стекали чёрные подтёки, похожие на следы слёз или дождя. Над прорезью, в глубине, сиял белый огонёк зрачка — живой, пульсирующий, неуловимо меняющийся, стоило лишь попытаться поймать его взглядом. Вторая половинка улыбки, чёрная, располагалась на белой стороне, создавая странную, зыбкую асимметрию, от которой становилось одновременно жутковато и завораживающе. Юноша протянул алый билет, и длинные, тонкие пальцы артиста — снова когти, снова этот едва заметный изгиб, — приняли бумажный прямоугольник. Мужчина молча изучал его, словно впервые видел, повертел в руках, затем поднял на Гарри взгляд из-под полей цилиндра — единственным, открытым глазом, в котором полыхало то самое белое, мерцающее пламя. — Оу, особый билет? Занятно. — голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, с нотками бархата. Артист склонил голову к плечу, смотря так, будто искал в Гарри что-то, одно ему понятное. — Показывайте его перед аттракционами, вам будут отведены первые места. Проходите, вас ждут. Гарри почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, смешанный с тем самым, уже знакомым покалыванием в кончиках пальцев. Он хотел спросить, кто именно его ждёт и где, но артист уже отвернулся к следующему посетителю, а за спиной у Гарри вежливо покашляли — очередь не терпела заминок. Он сделал шаг вперёд и оказался на территории цирка. Тот расположился на привычном для ярких мероприятий месте — на той самой круглой площадке, где по выходным обычно играл городской духовой оркестр, а по будням мамочки катили коляски. Но сегодня здесь царило нечто совсем иное. Восемь шатров, неплотно прижавшихся друг к другу плечами, образовывали неровное, живое кольцо. Они не были установлены по кругу с геометрической точностью — скорее так, как если бы их расставил художник, заботящийся не о порядке, а о том, чтобы взгляд гулял и никак не мог остановиться. Красный шатёр стоял ближе всех к аллее, и его полотнища полыхали в лучах закатного солнца так, что, казалось, вот-вот запылают по-настоящему. Он был самым высоким, с острым, чуть изогнутым шпилем, увенчанным медным флюгером в форме пятиконечной звезды — та лениво поворачивалась на ветру, поблёскивая начищенным боком. Тяжёлая ткань ложилась крупными, плавными складками, и в её насыщенном, почти кровавом оттенке угадывалось что-то древнее, праздничное и тревожное одновременно. Возле входа, на толстых деревянных кольях, висели гирлянды из медных колокольчиков — они не звенели, но стоило подойти ближе, как начинало казаться, что тихий перезвон звучит где-то в самой груди. Рядом с красным расположился зелёный, и это соседство казалось почти дерзким — огонь и лес, стихия и покой. Зелёный шатёр был чуть ниже, шире в основании, и его полог напоминал летнюю листву в самый её густой, тенистый час. Ткань струилась мягкими волнами, и в её глубине, если приглядеться, угадывались тёмные, почти чёрные прожилки — как жилки на древесном листе. Вход в него был задрапирован небрежно, не по-праздничному, словно приглашая заглянуть внутрь тех, кто устал от суеты и ищет прохлады. Возле входа стояла старая скамья, явно принесённая из парка, и на ней, свернувшись калачиком, дремал рыжий кот, совершенно не обращая внимания на проходящих мимо людей. За ними, образуя пёструю арку, теснились остальные. Голубой шатёр казался выцветшим, словно его долго держали на солнце, и оттого он выглядел почти невесомым, готовым раствориться в бледнеющем небе. Фиолетовый, напротив, сгущался к низу до глубокого, бархатистого оттенка, и его шпиль венчала стеклянная звезда, которая пока не зажглась, но уже ловила последние лучи. Синий шатёр стоял чуть в стороне, приземистый и плотный, как морская волна, замершая в миг падения. Оранжевый пылал мягким, тёплым огнём, напоминая о костре, догорающем на закате, — его полотнища чуть колыхались, хотя ветра почти не чувствовалось. Два шатра стояли сомкнутыми. Розовый, нежно-сливочный, с кружевной отделкой по швам и шёлковыми кистями, свисающими с каждого колышка, был плотно затянут — тяжёлый шнур перекрещивал вход дважды, и на нём висела небольшая табличка с изящной надписью, разобрать которую с расстояния было невозможно. Чёрный же казался провалом в самом сердце цирка. Его ткань не бликовала, не ловила свет, а словно впитывала его, оставляя вокруг себя воздух чуть более плотный, чуть более прохладный, чем у остальных. Вход в него был не просто закрыт — он был скрыт, завешен дополнительным пологом, и даже медные гвозди, крепившие ткань к столбам, казались тусклыми, почти чёрными. Воздух между шатрами пах сеном, разогретой землёй и чем-то сладким — карамелью или ванилью, смешанной с едва уловимым запахом сладкой ваты и попкорна. Где-то за синим шатром негромко переговаривались люди, слышался стук молотка и короткая, обрывистая команда. Из оранжевого тянуло ароматом еды - видимо, там была кухня, где персонал цирка готовил закуски на продажу. Гарри остановился на краю поляны, не решаясь сделать следующий шаг. Восемь шатров смотрели на него разноцветными входами, и в каждом, наверное, скрывалось что-то своё. Трое из них были закрыты для посещения, остальные пять заманчиво шелестели тканью из-за слабого ветерка. Но он пока не знал, в какой из них ему предстоит войти. И хотел ли он вообще входить. Немного побродив среди веселящихся людей и разноцветных ларьков с безделушками и угощениями, Поттер направился к красному шатру. Он ведь из-за Пьеро сюда пришëл. А алый цвет полотна мог соответствовать костюмам труппы. По дороге он видел несколько цирковых в розовых костюмах, но по росту и комплекции они были похожи на обычных людей. Значит ли это, что необычными были только те, кто выступал на сцене и заправлял всем этим балаганом? Гарри приподнял полотно на входе и заглянул внутрь, но почти сразу отступил. Представление шло полным ходом, и если войти сейчас, он притянет к себе слишком много внимания и испортит динамику шоу. А юноша не хотел такого, питая некоторое уважение к чужому труду и искусству, воспитанное профессором Флитвиком в своих учениках. Оглянувшись по сторонам, Гарри понял что в большинстве шатров уже занято, на это намекало как отсутствие очереди на проходе, так и небольшие фонари с алым свечением. Он не заметил их сразу, но сейчас обратил внимание. Лишь один фонарь был с нежно-зелëным оттенком света, и располагался он у шатра, куда Гарри одновременно хотел и сомневался заходить. Это же обитель Арлекина, не так ли? Стоит ли рисковать ради ответов, которые он может и не получить, только больше запутавшись? Но выбора особо не было. Постояв ещë немного чтобы взвесить аргументы, он двинулся к этому аттракциону, показывая свой билет контролëру в розовых одеждах. Внутри будто царил свой, отрезанный от обычной реальности мир. Полумрак молчаливо, но завлекающе распахивал свои мягкие объятия, и воздух здесь казался гуще, словно замешанный на терпких травах, старой ткани и чем-то неуловимо сладком, напоминающем о театре и забытых снах. Шатер Арлекина не походил на что-то обыденное. Если снаружи он казался всего лишь куском пестрой материи, то изнутри превращался в живой, дышащий лабиринт. Тысячи лоскутов — изумрудных, угольных, золотых и фиолетовых — были собраны в причудливый свод, который то опускался низко, грозя коснуться макушки, то взмывал вверх, теряясь в зыбкой вышине. Повсюду мерцали подвески: разбитые зеркала в резных рамах, старинные ключи, застывшие в воздухе, и нити с нанизанными на них игральными костями, которые тихонько звенели друг о друга, создавая едва уловимую, гипнотическую мелодию. Свет прожекторов не освещал, а скорее окрашивал пространство в тона подводного царства или сумрачного леса в час заката. Он стелился по полу, застеленному мягкими коврами с вытертыми узорами, дрожал на стенах, превращая обычные складки ткани в застывшие фигуры, которые краем глаза казались то притаившимися зверями, то безмолвными зрителями. Гарри чувствовал, как каждый шаг здесь отдается не столько звуком, сколько ощущением — будто он ступает не по земле, а по самой границе вымысла и яви. Запах воска и чего-то пряного обволакивал, заставляя замедлиться, прислушаться к собственному дыханию. В этом шатре время текло иначе: оно не шло, а кружилось, повторяясь причудливыми витками, как узор на старинной карте Таро. Он ожидал увидеть тот же хаос, что люди создают везде, но здесь царила пугающая, завораживающая гармония. Каждая безделушка, каждый изгиб ткани казались не случайными, а подчиненными странной логике — логике сна, который вот-вот готов открыть свое истинное лицо. Повинуясь не столько решению, сколько безотчетному порыву, Поттер шагнул дальше в эту зеленоватую полутьму, безмолвно проходя вперед. Гарри занял свободное место в первом ряду. С настороженным любопытством он скользнул взглядом по полукруглой сцене, в тенях занавеса которой угадывался силуэт, заставляющий одновременно напрячься и затрепетать. Арлекин — он уже был здесь, в центре этого наваждения, хотя пока и оставался лишь обещанием, сгустком тьмы в обрамлении пыльных кулис. Зрители собирались неспешно, и тишина в шатре была особенной — не той пустой, что бывает в ожидании, а плотной, почти осязаемой, словно сам воздух затаил дыхание. Спустя несколько минут где-то над ними прозвучал тихий перезвон. Колокольчики, скрытые в складках ткани, запели свою тонкую, ледяную ноту, и это был первый звук, разорвавший невольное оцепенение. Арлекин шагнул в свет так плавно, что казалось — он не вышел из-за кулис, а просочился сквозь них, как сгустившийся дым. Его костюм переливался в зыбком зеленоватом свечении: там, где падал свет, проступали изумрудные сердца, а там, где ложилась тень, ткань становилась воронёной, почти чёрной. Движения его были текучи, как у хищника, привыкшего к тому, что на него смотрят. — Добрый вечер, мои маленькие монстры, — заговорил он, и голос его не был громким, но заполнил собой всё пространство шатра, проникая под кожу, заставляя забыть, что есть что-то за пределами этих пестрых стен. — Как насчёт того, чтобы увидеть сегодня кое-что интересное? Он взошёл на возвышение, за край декорации, изображавшей дремучий лес с выжженной землёй и мрачным, нависающим небосводом. Оттуда, сверху, Арлекин смотрел на сцену как режиссёр, поставивший всё это не ради шоу, а ради одной-единственной, ему одному ведомой правды. На подмостки одна за другой вышли фигуры в костюмах рогатых чудовищ. Их было пятеро. Свет выхватывал из мрака грубую мешковину, нарочитую топорность масок, неестественно вывернутые конечности. Но Гарри, вглядевшись, почувствовал, как холодок пробежал по спине: на троих из пятерых были знакомые личины. Пьеро. Арлекин. И тот, кто встречал гостей у входа в цирк. Сердце забилось чаще, но взгляд оторвать от сцены было невозможно. Голос актёра зазвучал снова — на этот раз иначе. В нём появилась вкрадчивость, та самая сладкая, гипнотическая тягучесть, когда слова перестают быть просто словами и превращаются в нити, что связывают тебя по рукам и ногам. — Далеко-далеко, туда, куда не могут добраться ваши глаза, жили монстры. Забытые. Голодные. Тихие. До тех пор, пока не появился человек. Он вознёс тент над их мёртвой землёй и заключил с ними сделку: «Работайте на меня, вы, отвратительные создания, и я накормлю вас». «Как замечательно!» — подумали монстры. Так они подчинились. Фигуры на сцене задвигались в такт его речи, и Поттер с удивлением осознал, что не может уследить, когда именно началось это движение. Казалось, оно было всегда, просто он не замечал его раньше — такое же естественное, как дыхание. — Но мужчина привёл ещё больше людей, и ещё, и ещё. Все смеялись над монстрами за их внешний вид. Они аплодировали их боли. «Что, если я буду брать с других деньги за просмотр? Толпа любит это», — размышлял человек. Голос Арлекина чуть понизился, стал доверительным, почти ласковым, отчего мурашки побежали по коже. — Но человек был жаден. Получив желаемое, он не успокоился, а стал желать ещё больше. Он начал кормить их реже, чтобы они ослабли и стали покорнее. Безобиднее для него. Он смеялся, пока монстры гнили в своих клетках, поглощённые тьмой. Свет на сцене дрогнул, сжался, заставив фигуры сгорбиться, сжаться в комки, замереть в неестественных позах. — Затем они подумали: «Что, если мы станем людьми? Мы могли бы есть досыта. Никто больше не причинит нам боли». — И в одну безлунную ночь, когда небо казалось мёртвым, монстры поняли, что среди них был ангел. На сцене что-то изменилось. Одна из фигур — самая маленькая, до этого прятавшаяся в тени других — подалась вперёд, и в её движениях вдруг проступило что-то нечеловечески лёгкое, невесомое. — «Я могу накормить вас, сделать сильными, превратить в людей, построить дом для нас. Пожалуйста, только не…» — «Она самая слабая из нас». Голос Арлекина раскололся на два: молящийся и жестокий, равнодушный. Гарри показалось, или в нём действительно прозвучало что-то, не предназначенное для чужих ушей? Что-то слишком живое, слишком настоящее. — С тех пор её не существовало. Она словно испарилась, покинула нас. Наше маленькое чудо. Наша маленькая жертва. Тишина, повисшая после этих слов, была такой густой, что, казалось, её можно было резать. Гарри заметил, что сидящие рядом зрители замерли, даже не моргая. Никто не шевелился. Никто, кроме Арлекина, который продолжал смотреть на сцену с той странной, понимающей улыбкой, что не сулила ничего хорошего. — На следующее утро человек пришёл, чтобы посмеяться над бессильными монстрами. Но взгляд монстров изменился. Они были свободны. Они были голодны… — Арлекин сделал паузу, и на сцене фигуры начали медленно выпрямляться, сбрасывая с себя невидимые путы, и каждое их движение было плавным, почти текучим. — И тогда монстры стали людьми. Что же произошло дальше, спросите вы? Он спрыгнул с возвышения — мягко, совершенно бесшумно — и оказался в круге света, лицом к зрителям. Впервые за это вечер Гарри увидел его глаза: они блестели, в них плясали отблески зелёных огней, и в этом взгляде было что-то древнее, усталое и одновременно торжествующее. — Эти новые люди забрали свой дом и начали путешествовать вместе в поиске места, где они снова станут счастливы. Как хотел ангел. Он изящно поклонился, и движение его было настолько отточено, что зрители, словно очнувшись ото сна, разразились аплодисментами. Кто-то восхищённо зашумел, кто-то растерянно заморгал, выходя из наваждения. Арлекин улыбался, и в этой улыбке было удовлетворение мастера, который только что провёл свою партию с безупречной точностью. Гарри не заметил, как закончилось шоу. Он сидел неподвижно, расфокусированным взглядом глядя куда-то в пространство перед собой. Вокруг него люди поднимались с мест, переговаривались, покидали шатёр, но он слышал их голоса как сквозь толщу воды — далёкие, не имеющие значения. Эмоции в его взгляде было невозможно разобрать. Слишком много всего смешалось в один тугой, болезненный ком. Ещё один пазл встал на место. И он не был уверен, что с этим делать. Рассказанная история была жуткой. Слишком реалистичной, чтобы быть просто плодом воображения. Слишком личной, чтобы быть просто сказкой. Слишком размытой, чтобы делать однозначные выводы. Из мыслей его вырвал голос актëра. — Я рад, что ты пришёл на моё шоу, дорогуша. Голос Арлекина раздался совсем рядом — мягкий, ленивый, с ноткой насмешки, которую невозможно было принять за что-то серьёзное, но и отмахнуться от неё тоже не получалось. Гарри поднял взгляд и обнаружил, что артист стоит недалеко, сложив руки на груди, и смотрит на него с той самой полуулыбкой, которая вчера казалась игривой, а сегодня — пугающе многозначной. Поттер потёр костяшки левой руки, сгоняя с себя задумчивость. Он разберётся в этом позже. — Интересная пьеса. — Да, это довольно старая история из нашего цирка. Уже стало традицией рассказывать её в определённые дни. — Арлекин склонил голову набок, и взгляд его скользнул ниже, задержавшись на воротнике рубашки. — А, я вижу, ты пришёл с моим подарком. Он так хорошо выглядит на тебе… Почти интимно. — Он приподнял бровь, и в голосе зазвучало откровенное любопытство. — Ты дразнишь меня, или просто тебе понравилась брошь? Скажем так, я польщён, что ты носишь её даже на свидания. — Это не свидание, — отрезал Гарри, нахмурившись. — Ах, прости, моя ошибка, — в голосе Арлекина не было и тени раскаяния. — Просто вид у тебя… собранный. При параде. Я подумал, может, стараешься произвести впечатление. На кого — уже не моё дело. Гарри машинально потянулся к воротнику и с лёгким недоумением нащупал булавку. Он надел вчерашнюю рубашку? Нет, рубашка была чистой — значит, Кикимер просто не стал отцеплять чужеродную вещицу перед стиркой. Или домовик считал, что Поттер сам знает, что носить. — Я забыл её снять, — сказал он, пожав плечами. Получилось ровно, даже равнодушно — именно так, как он и хотел. Арлекин ухмыльнулся — широко, откровенно, словно только и ждал этого признания. Он плавно переместился, опираясь бедром о край сцены, и Гарри с удивлением понял, что не заметил, когда тот подошёл так близко. — Ну конечно, забыл, — протянул артист, и в его голосе зазвучала откровенная насмешка, но не злая — скорее та, какой дразнят собеседника, пойманного на неловкости. — Самый убедительный ответ, который я слышал за сегодня. Искренний, непосредственный… Я почти верю. Гарри дёрнулся, собираясь подняться, но Арлекин оказался быстрее. В следующее мгновение его руки упёрлись в подлокотники кресла, блокируя выход. Между их лицами осталось не больше фута, и Гарри почувствовал запах — что-то древесное, пряное, с лёгкой ноткой дыма. — Уже сбегаешь? — голос сочился иронией. — Напуган, или хочешь сыграть в кошки-мышки? Скажи честно, мне просто любопытно. Гарри не двинулся с места. В груди привычно вскипело то самое чувство, которое всегда поднималось перед дракой — холодное, ясное, собранное. Но между ними было слишком мало места, чтобы размахнуться, и слишком близко были эти глаза — с вертикальными зрачками, в которых плясали отблески шатровых огней. — Я никуда не бегу, — сказал он ровно, не отводя взгляда. — Просто не люблю, когда кто-то решает за меня, сколько воздуха мне нужно. Арлекин на мгновение замер, а потом улыбнулся — медленно, почти задумчиво, словно слова Гарри его позабавили больше, чем следовало. — А у тебя есть характер, — заметил он, чуть склоняя голову. — Приятная неожиданность. Я думал, ты будешь… мягче. Хотя мне следовало понять это ещё вчера. — Разочарован? — бросил Гарри; уголок его губ дёрнулся в усмешке, но взгляд оставался жёстким. — О, ни в коем случае. — Арлекин отстранился ровно настолько, чтобы между ними появилось немного пространства, но руки с подлокотников не убрал. — Это делает игру интереснее. — Какую игру? — насторожился Гарри. Артист не ответил. Вместо этого он внезапно отступил — плавно, будто ничего и не было, и снова оказался на сцене, поправляя манжеты с видом человека, который просто решил размяться. — Да ладно тебе, дорогуша. — Голос снова стал лёгким, почти беззаботным. — Это всего лишь шутка. Или ты принял всё всерьёз? Просто ты так напряжённо на меня смотрел… Мне подумалось, что ты хочешь что-то сказать. В любом случае, что думаешь насчёт небольшого извинения? Гарри медленно выдохнул. Он откинулся на спинку кресла и демонстративно сложил руки на груди, давая понять, что не собирается ни нападать, ни оправдываться. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла, но он уже взял это под контроль. И когда Арлекин склонился над ним, уверенно держась на самом краю сцены и протягивая что-то красное, он позволил себе на мгновение растеряться. — Яблоко в карамели? — спросил Гарри с вызовом, решив не поддаваться на провокацию, но всё же удивляясь такому подношению. Арлекин изобразил нечто вроде шутовского поклона, но глаза оставались внимательными, цепкими. — Именно так, сэр. Простое яблоко в карамели. — Он выдержал паузу, и в голосе снова проскользнула насмешка. — Мы называем его Maçã de Amor. Романтично, правда? Учитывая, что ты не на свидании. — Остроумно, — сухо заметил Гарри. Внутри разгоралось раздражение, в котором, если быть честным, было нечто большее, но он не стал копаться. — Стараюсь, — парировал Арлекин с улыбкой, от которой хотелось то ли ударить его, то ли засмеяться. Гарри не успел ответить. В воздухе что-то свистнуло, и яблоко — маленькое, румяное, нанизанное на палочку — вздрогнуло, пронзённое тонким кинжалом. Лезвие вошло ровно в центр, рассекло карамельную корку и застыло, чуть покачиваясь. Гарри напрягся. Он не видел, откуда прилетело лезвие. Не уловил движения, не заметил тени. Оно просто появилось. Арлекин, не оборачиваясь, вздохнул — тяжело, с деланной обречённостью. — Как всегда излишне драматичен, — протянул он, и в голосе его слышалась усталая, почти не язвительная насмешка. — Полагаю, кто-то здесь просто ненавидит яблоки. Он подцепил рукоятку двумя пальцами, с лёгкостью перекинул кинжал вместе с плодом из одной руки в другую и, не глядя, швырнул куда-то в тень шатра. Оттуда донёсся глухой стук и едва слышный звук, в котором Гарри почудилось что-то знакомое. — Похоже, придётся повременить с этим, — Арлекин стряхнул с пальцев невидимые крошки и бросил на Гарри быстрый взгляд, в котором смешались ирония и что-то ещё. — Иди дальше, дорогуша. Пока он не взвыл от ревности окончательно. — Кто это был? — спросил Гарри, не сходя с места. Арлекин улыбнулся — медленно, почти провокационно, и в этой улыбке не было ни капли прежней игривости. — Всего лишь ящерка, — сказал он, но за словами словно вставало нечто большее. — Кажется, ей не нравится, когда я развлекаюсь без него. — А ты развлекаешься? — неожиданно для себя спросил Гарри. Арлекин замер. А потом рассмеялся — коротко, с хрипотцой, и в этом смехе было что-то настоящее, не притворное. — О, дорогуша, — сказал он, когда смех стих, и его голос снова пропитался насмешкой. — С тобой — определённо. Иди уже. Гарри поднялся. Колени чуть дрожали — то ли от напряжения, то ли от недавней близости, то ли от странного, непривычного ощущения, что он снова оказался на чужой территории, где правила ему не известны. Но это чувство не было неприятным — скорее знакомым, будто он уже проходил через что-то подобное. Он сделал несколько шагов к выходу, чувствуя спиной взгляд Арлекина. И всё же не удержался — обернулся. Гриффиндорская сущность вновь встрепенулась под кожей, перехватывая поводья контроля у разума. — А яблоко? — спросил он. — Оно мне всё ещё полагается? Арлекин прищурился, и в его глазах заплясали огоньки. — Нахал, — сказал он беззлобно, с ноткой удивлённой заинтересованности. — Приходи за ним завтра. Может быть, к тому времени Пьеро остынет. — Может быть. — Поттер не стал ничего обещать, решив вообще забыть это слово, пока находится здесь.