Двое на одного... Я выиграл!

×××

Выйдя из шатра, Гарри жадно, полной грудью, вдохнул свежий воздух. Только сейчас, на свободе, он по-настоящему осознал, насколько тяжёлой и вязкой была атмосфера внутри обители Арлекина — она давила на восприятие, незаметно притупляла чувства. Возвращение к обычной улице стало глотком ясности. Вечер постепенно забирал власть над небосводом, щедро разбавляя синеву огненными красками. Оранжевый, розовый, густой кармин — небо полыхало целой палитрой, и лишь белые завихрения облаков смягчали это буйство, добавляя гармонии в безумный замес цвета. Поттер огляделся и направился к ближайшему ларьку. Народу вокруг прибавилось, и шумная толпа немного притупила тот решительный настрой, который он заимел после разговора с зеленоглазым артистом. Но стоило ветерку донести пряный аромат свежих булочек с маковой посыпкой и приторно-сладкий дух розовых бисквитных печений, как Гарри непроизвольно улыбнулся. Выглядело всё настолько аппетитно, что он не удержался. Маг купил пару сдобных изделий и с предвкушением надкусил мягкий бок печенья. Он редко ел маггловскую еду с тех пор, как ушёл от Дурслей. Обычно она казалась ему пресноватой по сравнению с тем, что выращивали на магических фермах. Но эта выпечка была не в пример слаще и вкуснее стандартного магазинного ширпотреба. И дело было не в сахаре или добавках — Гарри бы мигом учуял «химический» привкус, привыкнув к качественным продуктам. Просто тесто было невероятно нежным, почти таким же, как в той булочной рядом с кафе Фортескью, куда он иногда заглядывал перед визитами к друзьям. Расправившись с угощением, Поттер направился было за добавкой, но вовремя одёрнул себя. Он пришёл сюда не объедаться, а чтобы посетить шоу Пьеро. Алое полотно шатра впереди манило к себе: фонарь у входа горел спокойным светло-зелёным светом, приглашая зрителей занять места. Упускать шанс снять остатки клятвы было нельзя. Тем более что солнце клонилось к закату, и рабочий день циркачей вот-вот должен был закончиться. Гарри вошёл внутрь в потоке других посетителей, на входе машинально показав билет, и тут же завертел головой по сторонам, поражённый открывшимся зрелищем. Здесь всё было иначе, чем у Арлекина. В воздухе, нарушая все законы гравитации и присущей маглам логики, царили звёзды. Они не просто висели под потолком, а жили своей собственной, неторопливой жизнью: золотые и медные многогранники кружились в завораживающем, почти невесомом танце, то разлетаясь в разные стороны, то сближаясь, чтобы величественно сверкнуть начищенными боками. Их мягкий свет дрожал и переливался, создавая иллюзию настоящего ночного неба, сжатого в тесном пространстве шатра. Почти как свечи на Хэллоуин в Хогвартсе. Сами стены палатки больше не казались просто плотной тканью. В этом призрачном мерцании они выглядели огненным валом — тяжёлые складки алого бархата, казалось, вот-вот шевельнутся и обрушатся на зрителей, если те посмеют подойти слишком близко. Воздух здесь был наполнен тихим шорохом страниц и запахом старой бумаги. Места для посетителей плотным кольцом окружали круглый диск арены. Пьеро уже ждал их. Он сидел на краю невысокого бортика, безучастно листая небольшой планшет с прикреплёнными листами, не поднимая глаз на входящих людей. Фигура в красно-золотом казалась частью этого холодного, усыпанного звёздами пространства — отстранённая, задумчивая и немного печальная. Гарри смешался с толпой и тихо скользнул на свободное место, так и оставшись незамеченным Пьеро. Тот прождал ещё немного, пока зал не заполнился, а над головами зрителей не рассыпался хрустальный перезвон колокольчика. Пьеро наконец отложил планшет — куда-то в тень, словно в никуда — и вышел на середину арены. Движение было неуловимым: секунду назад он стоял неподвижно, а в следующую — уже стоял в центре, подчиняя себе пространство с тягучей, почти ленивой грацией. Артист слегка склонился перед зрителями — не низкий поклон, а скорее намёк на приветствие, жест, который мог быть как уважением, так и снисходительностью. Поттер с интересом ждал. Как Пьеро будет проводить шоу, если он молчит на публике? Фокусы? Пантомима? Реальность оказалась иной. Маг замер, как и все вокруг, заворожённый открывшимся зрелищем. От прежнего холодного, отстранённого образа не осталось и следа. Пьеро преобразился. Он двигался быстро, но каждое движение было плавным до иллюзии, до обмана зрения. Вот он летит по арене стремительным вихрем, а вот — замирает в полушаге, растягивая мгновение так, что кажется, будто кто-то нажал на замедленную перемотку. В этой пластике чувствовалась опасная, хищная грация. Он напоминал пламя, что играет с ветром: то взметнётся вверх, готовый испепелить, то прижмётся к земле, затаившись. Гибкое тело двигалось в танце, который казался то ли охотой, то ли издевательски-великодушной игрой. Будто он мог бы наброситься в любой момент, но жертва была слишком мелкой, чтобы удостоиться его внимания. Или слишком незначительной, чтобы тратить на неё силы. А потом… А потом на арену выкатили мишень. Деревянный щит на тяжёлой подставке, а к нему была привязана девушка в пышном розовом наряде. Она не двигалась. Вообще никак. Даже плечи не вздымались от дыхания. «Кукла», — мелькнуло у Гарри, и он на мгновение успокоился, поглощённый представлением. Пьеро выбросил вверх руку, и в ней из пустоты проявился тонкий кинжал. Лезвие остро блеснуло в приглушённом свете звёзд. А затем началось то, от чего воздух в шатре стал плотным, как перед грозой. Первый клинок ушёл в цель с коротким, сухим стуком — в самое сердце, нарисованное зелёной краской. Второй, едва коснувшись шеи куклы, срезал прядь волос, и та бесшумно упала на пол. Третий прошёл в миллиметре от щеки, оставив на белой маске тонкую царапину. А четвёртый… Четвёртый вошёл точно в центр лба. Маска раскололась на две ровные половинки, и из-под них хлынуло нечто, что не могло быть стружкой или наполнителем. Алая струйка крови мгновенно выступила вокруг холодного металла и торопливо потекла вниз, заливая лицо, пачкая розовый воротник. Зал выдохнул. А потом — зааплодировал. Люди решили, что это была кукла. Очень искусная, очень реалистичная, с заранее подготовленной искусственной кровью. Клинок ведь вошёл в голову так плавно, словно там не было ни костей, ни мышц. Как нож в масло. Как раскалённая игла в пенопласт. Гарри тоже хотел в это поверить. Очень хотел. Он почти убедил себя, что лицо у куклы слишком человечное только из-за мастерства создателя. Почти заставил себя забыть, как натурально потекла вязкая горячая кровь. Но у него не получалось. Он не был простым зрителем. Он был магом. И слишком хорошо знал, что такое лезвие, направленное чужой волей. Что такое сила, способная пробить плоть так же легко, как сухое дерево. Пьеро не просто метнул нож. Пьеро провёл его сквозь голову, и в этом «сквозь» было нечто большее, чем ловкость рук. Поттер сидел неподвижно, чувствуя, как под ложечкой разрастается тяжёлый холодный ком. Представление продолжалось, а он всё смотрел на неподвижное тело в розовом, пытаясь разглядеть, вздымается ли грудь куклы. Та не вздымалась. Она была похожа на того хаффлпаффца, который попался на пути Долохова. Гарри не выдержал. Он поднялся и вышел из шатра, зажимая рот ладонью, чтобы не издать ни звука. Воздух снова ударил в лёгкие — свежий, свободный, но сейчас он не помогал. Перед глазами, поверх пёстрых огней цирка, накладывалось изображение, выжженное памятью: мальчишка четырнадцати лет. Размытый годами, но до сих пор узнаваемый. Рукоятка лезвия, торчащая из виска. Тонкая струйка, сбегающая по щеке. Воспоминание не обжигало — оно было старым, потускневшим, как затертая монета. Поттер давно уже пережил войну, похоронил её в себе, научился кричать тише после кошмаров. Но сейчас оно встало перед ним с неприятной, липкой отчётливостью. Слишком близко к сердцу. Слишком похоже. Он прислонился спиной к первому попавшемуся столбу — деревянному, шершавому, пахнущему смолой и пылью — и поднял голову к небу. Небо успело перелиться в густую ночную синеву, но не потеряло ни красоты, ни глубины. Беззвёздная мгла, холодная и равнодушная к его чувствам, и Гарри смотрел на неё, на этот бесконечный простор, чтобы не смотреть внутрь себя. Чтобы не чувствовать, как магия ворочается под кожей, ищет выход, требует снять блоки и выпустить её наружу. Он не знал, сколько простоял так. Джинсовка Сириуса — немного большая в плечах — плотно укутывала его, хранила чужое тепло, которого уже не было. Гарри машинально запахнулся сильнее и замер, прислушиваясь к себе. В груди свернулся тугой клубок, горячий и колючий, и всё, что он мог сейчас сделать, — баюкать его, не давая расползтись по телу. Контролировать. Ждать. Пока страх и гнев не растворятся обратно в кровь, не спрячутся там, где им и положено быть у человека, который уже однажды прошёл войну. Позади послышался перезвон бубенцов — лёгкий, серебристый, но сейчас он резанул по нервам, как лезвие по стеклу. Гарри не обернулся. Он всё ещё не мог прийти в себя: перед глазами начинало двоиться, к горлу подкатывала тошнота, а пальцы, вцепившиеся в джинсовку, предательски дрожали. В следующее мгновение Пьеро оказался перед ним. Артист вышел из темноты бесшумно, неслышно — лишь едва слышный звон выдал его присутствие. Сейчас он стоял в шаге от Гарри, и его золотые зрачки тревожно метались по бледному лицу юноши, задерживаясь на напряжённых скулах, на тёмных кругах под глазами, на сжатых губах. Пьеро не ожидал такого. Он видел сегодня своего милорда — тот сидел в первом ряду, и артист, сам того не замечая, старался ярче, острее, опаснее. Подсознательно хотел показать мастерство, то, чем заслуженно гордился. Хотел, чтобы человек запомнил. Но чтобы так… Пьеро перестарался? Внутри что-то неприятно кольнуло, когда он заметил, как Поттер поднялся и вышел, пошатываясь. — Это была не кукла, да? — голос Гарри прозвучал глухо, почти безэмоционально. Он наконец поднял глаза. В них не было обвинения — только тяжёлая, выматывающая уверенность человека, который уже знает ответ, но надеется, что ошибся. Актёр замер. Бубенцы на его колпаке звякнули в наступившей тишине особенно отчётливо, а потом смолкли — словно затаились, ожидая чего-то. Пьеро не ответил. Золотые глаза артиста больше не метались. Они остановились. Застыли на воротнике рубашки Гарри. Юноша не сразу понял, что произошло. Ещё секунду назад Пьеро стоял в паре шагов, чётко очерченный светом уличных фонарей, — а в следующее мгновение он уже был здесь. Нависал, заслоняя полнеба, почти касаясь грудью плеча Гарри. Движение оказалось настолько быстрым и плавным, что сознание отказывалось его фиксировать: просто один кадр, и следующий, а между ними — провал. Голова Пьеро склонилась к шее Поттера. Тяжёлый рукав скользнул по джинсовке, и когтистые пальцы в чёрных гладких перчатках бережно, но настойчиво ухватились за край воротника. Гарри чувствовал холод, исходящий от этих пальцев, и едва удерживал равновесие: дурнота ещё не отступила, а внезапная близость чужого тела заставила сердце пропустить удар. Кончики когтей невесомо задели металл. Звякнула булавка. Коротко, резко, почти испуганно. Гарри сквозь дымку в голове вспомнил: Арлекин. Та самая брошь, которую он так и не снял. Маленькая деталь, притаившаяся у самого горла, — и сейчас она привлекала внимание актёра сильнее, чем следовало бы. Пальцы Пьеро не отстранились. Наоборот — они скользнули чуть выше, туда, где ткань рубашки была тоньше, где бился пульс, и замерли. Гарри краем глаза видел длинные ресницы, скулу, край белой маски — Пьеро рассматривал украшение с непроницаемым, но слишком пристальным вниманием. А потом рядом с брошью Арлекина легла золотая звёздочка. Она появилась из ниоткуда — или всегда была в пальцах Пьеро? — и коснулась металла с тихим, певучим звоном. Этот звук отличался от острого «звяк» булавки: он был чище, выше, словно маленький колокольчик вступил в диалог с бубенцами на колпаке. Две вещицы соприкоснулись на воротнике Гарри, совсем близко от его шеи. И в этом молчаливом жесте ему почудилось что-то странное, почти неуловимое: не угроза, но… заявка. Присутствие. Пьеро не спрашивал. Не отстранялся. Только стоял так, дыша в нескольких сантиметрах от кожи, и его золотые зрачки смотрели теперь не на булавку — на самую тонкую, самую незащищённую точку под ней. Гарри попытался сделать шаг назад, но равновесие подвело. Голова закружилась, и он пошатнулся. Пьеро поймал его раньше, чем тело коснулось земли. Его руки сомкнулись вокруг обмякшей фигуры с той же лёгкостью, с какой всего десять минут назад они метали кинжалы. Золотые глаза расширились — в них промелькнуло что-то, не похожее на привычную отстранённость. Артист опустился на колено, бережно придерживая голову юноши, и замер, вслушиваясь в прерывистое дыхание. Бубенцы на его колпаке издали один жалобный звон — и затихли. Пьеро смотрел на бледное лицо, на тёмные ресницы, упавшие на щёки, и в его неподвижности было что-то от статуи, которую время высекло из мрамора. Только кончики пальцев — там, где они касались шеи Гарри, проверяя пульс, — слегка подрагивали. --- Поттер просыпался тяжело. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно продираясь сквозь слои дыма. В голове шумело — глухо, на низкой ноте, как после неудачной ночи в компании Огденского огненного виски. Тело не слушалось: руки казались чужими, веки налились свинцом, а язык прилип к нёбу. Но Гарри не мог опьянеть. Яд василиска, прошедший по его венам много лет назад, давно и прочно выжег всякую возможность опьянеть. Он пробовал — в те первые, самые тёмные месяцы после войны, когда каждый вечер казался последним и хотелось просто отключиться. Не получилось. Ни огневиски, ни дорогое вино, ни даже маггловская водка не брали его. Так что эта пародия на похмелье была фальшивой — просто память тела о том, как должно быть, когда в его организм попадают ненужные для жизни вещества. Пахло деревом и старой тканью. И ещё — чем-то сладковато-пряным, чужим. Корица? Ладан? Гарри с трудом разлепил глаза. Взгляд сфокусировался на потолке — высоком, красном, с множеством мерцающих звёздочек. Это был не его дом. Даже не улица. Какой-то чужой навес, где свет едва пробивался сквозь плотные стенки. Он лежал на чём-то мягком — то ли на груде подушек, то ли на тюфяке. Джинсовка Сириуса была накинута поверх, как одеяло, а под головой ощущалось что-то мягкое. Он отключился на улице, и кто-то в приступе внезапного милосердия притащил его тушку в палатку? Или что? Поттер завозился, пытаясь собрать себя обратно — из бесформенного мешка в человека. Сел. Или попытался сесть. Пришлось опереться руками о то, на чём он лежал, но поверхность под ладонями предательски разъехалась, и маг снова рухнул спиной вперёд. Он и правда валялся на куче подушек. Разных цветов, разных размеров — бархатные, шёлковые, какие-то выцветшие, какие-то почти новые, но все без исключения пахли чем-то неуловимо знакомым. Чем-то, что щекотало память, но не желало показываться на свет. Гарри перевернулся на живот и уткнулся носом в мягкую ткань. Думать не хотелось. Да и в некотором смысле это давалось с трудом — мысли расползались, как туман по болоту. Почему он в таком состоянии? Что вообще произошло до того, как он проснулся здесь? Кажется, он шёл из кафе домой? Нет, это было раньше. Что случилось после? Гарри отдыхал в своей спальне, а потом вышел из дома, потому что ему нужно было в цирк. Да, точно, он же обещал. Следом шло представление Арлекина и Пьеро. И… он упал в обморок. Картинка собралась, но оставила после себя больше вопросов, чем ответов. — Милорд? Ты наконец-то проснулся? Я так соскучился по твоим глазам и голосу. Гарри резко — насколько позволяла больная голова — перевернулся на импровизированном ложе и уставился на вошедшего. Пьеро стоял недалеко от входа, и его вид никак не вязался с той напряжённой тишиной, которая царила в палатке минуту назад. Артист светился. Воодушевлённо-надеющийся взгляд, чуть растянутые в улыбке края губ, пальцы, нервно перебирающие манжеты рукава, — он выглядел так, будто выиграл в лотерею, но до сих пор не мог поверить в свою удачу. — Что произошло? — голос Гарри прозвучал хрипло, и он прочистил горло. — Почему я тут? Он начал подниматься медленнее, осторожнее, и в этот момент нога наткнулась на что-то холодное и тяжёлое. — И зачем эта цепь на моей ноге? Гарри сказал это почти спокойно. Почти. Только пальцы, коснувшиеся железного обруча на щиколотке, чуть дрогнули. Он перевёл взгляд с цепи на Пьеро, и в этом взгляде не было паники — только холодное, внимательное требование объяснений. Артист прижал ладонь к щеке и отвёл глаза. Золотые зрачки опасно сузились — Гарри успел это заметить, прежде чем Пьеро отвернулся, пряча их и одновременно лихорадочно подыскивая безобидную формулировку. — Это… для твоей безопасности, — наконец выдохнул он. — Лучше не ходить по ночам в нашем цирке. А ты такой… хрупкий. Слово далось ему с трудом, будто он примерял его на Гарри и не находил полного соответствия, но другого не было. — Я имею в виду, — добавил он торопливо, — если бы ты проснулся раньше и вышел из моего шатра, это могло плохо закончиться. Гарри кончиками пальцев провёл по железному обручу. Ботинки с него сняли — очевидно, сам артист, потому что они сиротливо стояли недалеко от подушечной горы, прислонённые друг к другу. Обувь, стул, какой-то сундук в углу — всё было на своих местах, и эта обыденность плохо сочеталась с металлом на ноге. — Но сейчас ты можешь отпустить меня, не так ли? — голос Гарри был ровным. — Раз я предупреждён. Он посмотрел Пьеро прямо в глаза. Тот замер. — Я… Артист не успел договорить. Снаружи, совсем недалеко — будто за самой стеной шатра — раздался голос, спрашивающий о местонахождении Пьеро. Гарри не узнал его. Голос был требовательным, с вкрадчивыми, шёлковыми нотками, и в нём чувствовалась та безраздельная власть, которой невозможно заручиться просто так, по щелчку пальцев. Кто-то, кто привык, чтобы ему подчинялись. Кто-то, кому не отказывают. Юноша видел, как Пьеро втянул голову в плечи. В одно мгновение артист, ещё секунду назад напоминавший заискивающего ребёнка, сжался ещё сильнее — словно нашкодивший кот, которого застали на месте преступления. — Просто доверься мне, хорошо? — шепнул Пьеро, обернувшись. В его голосе проскочило что-то быстрое, испуганное. Не за себя, за него, Поттера. — Я скоро вернусь. Он протянул Гарри белую маску — точь-в-точь такую же, как у розовых артистов на площади. Тот же узор, та же пустота глазниц. Пальцы Пьеро коснулись пальцев Гарри на секунду дольше, чем было нужно, а после артист мягко сжал их, словно проверяя, не страшно ли юноше от их близости — и тут же отдёрнул. Пьеро скользнул вбок, туда, где полог шатра на мгновение приподнялся, пропуская тонкую полоску света. Бубенцы звякнули раз, другой — и затихли. Гарри остался один. С цепью на ноге и маской в руках. И совершенно без понятия, что делать. Замок выглядел простым, но вряд ли бы Пьеро использовал то, что можно вскрыть скрепкой. Поттеру достаточно быстро надоело смотреть на серый металл, который не получалось стянуть, и он отвлëкся. Некоторое время он просто сидел, разглядывая комнату. Простую, без особых примет — подушки, сундук, стул, тусклый свет, льющийся откуда-то сверху. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы подсказать, где он и что здесь вообще происходит. Потом он натянул маску на лицо. Белый фарфор приятно холодил кожу и пах чуть сладковатой краской. Гарри завалился спиной на подушки, складывая руки за головой. Он собирался ждать Пьеро. А когда тот вернётся — вытрясти из него все подробности. Потому что на ровном месте он бы не рухнул в беспамятство, а больше ничего путного в голову не приходило. Тишина тянулась медленно, вязко. Гарри уже начал проваливаться в дремоту, когда полог шатра бесшумно колыхнулся. — Хм… Так-так-так. Голос скользнул по ушам, как лезвие по коже — мягко, опасно, с предвкушением. — Что тут у нас? Арлекин вошёл не как человек — как тень, как сгустившийся из угла сумрак. Он остановился у лежанки, чуть наклонив голову, и его маска блеснула в полумраке. — Я знал, что он что-то прячет, — протянул артист с ленивой усмешкой. — Но это… это веселее, чем я предполагал. Должно быть, мне сегодня крупно повезло. Гарри не шевельнулся. Только скосил глаза, следя за каждым движением непрошеного гостя. — Арлекин? — голос прозвучал ровно, даже с лёгкой насмешкой. — Не ожидал тебя увидеть здесь. Где бы это «здесь» ни находилось. — О, дорогуша. — Арлекин сделал шаг вперёд, и в его тоне зазвучало что-то маслянисто-ласковое. — А знаешь ли ты, что ты в месте, где тебя никогда не должно было быть? Он приближался медленно, смакуя каждое мгновение. Глаза за маской ощупывали Гарри с головы до ног — цепь, разметавшиеся волосы, руки, закинутые за голову. — Ха. Ты всё ещё в одежде. И даже почти не связан. — Арлекин покачал головой, и в этом жесте читалось почти искреннее разочарование. — Этот болван потерял голову? А ведь если бы ты закричал… — он сделал паузу, давая словам осесть, — у тебя всё было бы очень плохо. Гарри молчал. Смотрел. Арлекин с лёгкостью, от которой мурашки побежали по спине, вынул из стены над головой Поттера клинок. Гарри не видел, чтобы он там висел, — не заметил, не обратил внимания. Но теперь лезвие тускло поблёскивало в пальцах артиста, и на нём угадывались подсохшие разводы крови. Кровь не успела застыть до конца — влажно блестела в свете ламп. Арлекин поднёс клинок к лицу. Маска в районе рта открыла узкий проём, имитирующий улыбку, и Гарри увидел кое-что, что ввело его в ступор. Гибкий, раздвоенный язык, неестественно яркого, ядовито-зелёного цвета, медленно, с какой-то интимной неторопливостью провёл по лезвию, слизывая алые мазки. Гарри смотрел, как заворожённый. Не мог отвести взгляд. Арлекин поймал его замешательство и ухмыльнулся — клыкастая тень промелькнула за проёмом маски, и язык скользнул обратно, спрятался. Маска сомкнулась. — О, ты ещё этого не видел, не так ли? — голос артиста стал ниже, в нём появилась хрипотца. — Хочешь увидеть больше? Я могу показать тебе позже. Движение оказалось неуловимым. Гарри успел только дёрнуться — и сразу понял, что опоздал. Арлекин перехватил его запястья одной ладонью, прижимая к подушкам над головой. Вторая легла на грудь, надавила, вминая обратно в ворох тканей. Пальцы — слишком длинные, слишком холодные — чувствовались даже через джинсовку. Гарри дёрнулся снова. Бесполезно. Жители цирка были необычайно сильны — он уже знал это, но сейчас понял особенно остро. Арлекин даже не напрягся. Он просто нависал сверху, лениво рассматривая свою добычу, и в его позе было что-то кошачье — сытое, играющее. — Сейчас главный вопрос в том, — прошептал Арлекин, и его дыхание коснулось шеи Гарри, — что мне сделать с тобой. Голос опустился до шёпота, и в этом шёпоте не было ничего человеческого. Гарри чувствовал, как кончик языка — того самого, раздвоенного — скользнул по его шее, едва касаясь, пробуя на вкус. Зубы сомкнулись на коже — ощутимо, вырывая у юноши глубокий резкий вдох, оставляя заметный след и выпуская красные капельки наружу. На секунду Арлекин замер, словно удивлённый металлическим привкусом крови. Едва слышное «сладко?» слетело с его губ, но артист быстро взял себя в руки и вернулся к прежней манере. — Сколько Пьеро успел разболтать тебе, дорогуша? — слова выдыхались прямо в ухо, и каждое из них было острым, как тот клинок. — Ты хорошо справляешься, дорогой. Небывалая выдержка для человека. Рука на груди чуть сместилась, пальцы вцепились в ткань рубашки, собирая её в кулак. — В следующий раз я не отпущу тебя так легко. И так же внезапно, как набросился, Арлекин отстранился. Разжал хватку. Потянулся рукой вниз и подцепил оставленным клинком застёжку цепи на ноге, ломая её. После выпрямился, отряхивая рукава, будто ничего не случилось. Только маска снова блеснула в полумраке — и в прорезях горело что-то голодное, затаившееся. Гарри лежал, стараясь дышать ровнее, и чувствовал, как на шее болезненно пульсируют следы от зубов. Маска съехала набок, открывая лицо, но он не спешил её поправлять. Арлекин сделал шаг назад, к выходу, но не уходил. Смотрел. Ждал. Усмехался за своей керамической улыбкой. — Пьеро будет в ярости, — бросил он через плечо, будто делясь забавным наблюдением. — Это будет почти так же интересно, как ты, дорогуша. Почти.