Двое на одного... Я выиграл!

×××

Арлекин исчез так же внезапно, как и появился — полог шатра колыхнулся, пропуская его тень, и сомкнулся с тихим шелестом ткани, похожим на сдавленный вздох. Ещё секунду Гарри чувствовал на себе тяжесть чужого взгляда — давящую, вязкую, оставляющую на коже невидимые, но осязаемые следы, — а в следующую остался один. Как только это произошло, маг сорвался с места. Он неловко, почти кубарем выбрался из груды подушек, едва не запутавшись в собственных ногах. Подушки предательски скользили, уходили из-под ладоней, словно жили своей жизнью, не желая выпускать добычу. Видимо, Пьеро даже такое своеобразное гнездо делал со всем старанием — или с той пугающей заботливостью, что граничила с одержимостью, — раз из него оказалось так трудно выбраться. Гарри отшвырнул назад подушку в вишнёвой расцветке, и та бесшумно упала на ворох других тканей, оставив на пальцах едва уловимый, сладковатый запах — тот самый, что примешивался к воздуху в шатре, делая его густым, как сироп. Он потянулся к ботинкам, одиноко стоящим у сундука. Пальцы дрожали, когда он натягивал их — не лихорадочно, не с той неуклюжей торопливостью, что выдаёт панику, а с холодной, просчитанной быстротой человека, который отмеряет каждое движение, потому что знает: лишняя секунда может стоить жизни. Шнурки слушались плохо, скользили меж пальцев, и Гарри поймал себя на том, что задерживает дыхание, вслушиваясь в тишину за стенками шатра. Там, снаружи, не было слышно ни души — только где-то далеко, на самой грани слышимости, звенели бубенцы, и этот звон казался предостережением. Он уже понял. Или, точнее, перестал отрицать очевидное: обитатели цирка — не люди. У людей языки не бывают ядовито-зелёными и раздвоенными. У людей они не достают до собственной переносицы, не облизывают лезвия с той же лёгкостью, с какой обычный человек пробует варенье с ложки. Гарри прокручивал в голове каждую деталь, нанизывая их одну на другую, как бусины на нитку: движение Арлекина — стремительное, плавное, нечеловеческое, словно время для него текло иначе, в другом, более быстром русле; твёрдую хватку Пьеро, когда тот нависал над ним у столба, — когтистые пальцы, ощущающиеся даже сквозь ткань; яркие зрачки, горящие в полумраке, как угли, в которых тлеет чужой разум. Ни колец, ни браслетов, ни палочек, ни жезлов. Ничего, что могло бы служить концентратором. Они пользовались магией — или чем-то, что выглядело как магия, чем-то более древним и незаметным, чем всё, к чему привык Гарри, — безо всяких приспособлений. И двигались так, что даже опытный боец не успел бы моргнуть. Не успел бы выдохнуть. Не успел бы понять, что уже мёртв. А из этого следовало, что для магов они опасны. Смертельно опасны. Гарри затянул шнурок на втором ботинке и замер, прислушиваясь к тишине. Мысли шли сами собой, безжалостно чёткие, выстроенные в холодную, логичную цепочку. Даже если он вызовет авроров — те примчатся, уверенные в своём превосходстве, с палочками наизготовку, с привычными боевыми заклинаниями на кончиках языков. И умрут. Не все, может быть, даже не большинство, но первая же волна захлебнётся в крови, потому что никто из них не готов к противнику, который быстрее, сильнее и не зависит от куска дерева. А когда они поймут это — будет поздно. И потом — девушка в розовом. Мёртвая девушка. Кукла или нет, но кровь на лезвии была настоящей, и Гарри нутром, тем самым чутьём, что не раз спасало ему жизнь, чувствовал это. Но даже если бы он привёл сюда весь аврорат, что бы они сделали? Арестовали цирк за убийство маггла? Поттер горько усмехнулся, поправляя джинсовку. Среди волшебников до сих пор хватает заносчивых снобов, которые смотрят на простых людей свысока. Не все, но достаточно. Достаточно, чтобы большинство в Визенгамоте не подняло шума по поводу смерти какой-то девчонки из толпы. «Следствие. Сбор показаний. Межведомственные согласования». К тому моменту цирк давно свернёт шатры и исчезнет, как не бывало, оставив после себя только мокрое пятно на земле и смутную, липкую тревогу в памяти тех, кто успел увидеть слишком много. Гарри знал это. Знал ещё и то, что среди его соотечественников хватает тех, кто смотрит на магглов не просто с сомнением — с откровенным, выпестованным годами презрением. Выкачивают нефть, строят монструозные машины, портящие воздух ядовитыми парами, отравляют воду, засоряют почву и уничтожают мир, пока волшебники сидят в своих норах и делают вид, что ничего не происходит. Он слышал эти разговоры в Министерстве, когда судили Пожирателей, в «Дырявом котле», когда ему нужно было пройти из обычной части Лондона в магическую, даже в Норе у Уизли — вполголоса, с оглядкой, но слышал. Если бы кто-то предложил полукровкам и оставшимся чистокровным лордам взять магглов под контроль, две трети, а то и больше, только обрадовались бы. Старые договоры с власть имущими — вот что их останавливало, кроме слов министра. Договоры, скреплённые кровью и магией, которые не позволяли превратить монархов в марионеточных правителей. Но договоры — не то, что нельзя обойти. Если довести хотя бы одну из сторон до точки кипения, весь мир потонет в новой войне, итог которой неизвестен. Магглов слишком много, и с каждым веком они придумывают всё больше того, чем можно убить. Маги же не поскупятся вытащить из закромов самые кровавые проклятья, и даже если все они в итоге погибнут, сократить количество простых смертных сумеют. И это если не брать в расчёт то, что обе фракции не будут брезговать грязными методами или ставить опыты на пленных. Поттер скинул маску с лица и выпрямился. Каждое его движение сопровождалось короткой заминкой — тело всё ещё помнило недавнее напряжение, всё ещё ждало удара из темноты, а мрачные мысли вставали в разуме тёмными, пульсирующими образами. Каждый нерв, каждая клетка замерли в ожидании, готовые среагировать на любой шорох, любой скрип, любое движение за стенками шатра. Но не более того. Пока что ему нужно было только одно: выбраться отсюда. Возможно, найти Пьеро, чтобы получить ответы. Или, если не получится, — просто уйти, а после собраться с мыслями в более безопасном месте. Поттер проверил браслеты на запястьях, поправил очки и осмотрел себя. Взгляд его упал на щиколотку, и он на секунду замер, вглядываясь. Цепи не было. До него только сейчас дошло, что Арлекин, прежде чем отстраниться, бросил взгляд на его ногу — ленивый, почти скучающий, будто проверял, всё ли на месте. И цепь… цепь он снял. Просто щёлкнул клинком в районе замка — короткий, сухой звук, — и металлическая петля разжалась, с тихим, жалобным звоном упав на подушки. Гарри успел заметить это краем глаза, когда пытался отдышаться после того, как артист отпустил его, слишком поглощённый пульсирующим следом на шее и шумом в ушах. Тогда он не придал этому значения. Но сейчас осознал: Арлекин убрал оковы сам. Зачем? Из насмешки? Из уверенности, что Гарри всё равно никуда не денется? Или потому, что цепь больше не нужна — а это значило, что опасность стала иной, более серьёзной, и держать его теперь будут не железом? Мысли закрутились, наслаиваясь одна на другую, путаясь, закольцовываясь, но Гарри оборвал их, закончив со шнуровкой. Не время гадать. Нужно двигаться. Он выпрямился, прислушиваясь к тишине за стенками шатра. Снаружи было подозрительно тихо — ни привычного циркового гула, ни смеха, ни криков зазывал, ни топота ног. Только где-то далеко, едва различимо, звенели бубенцы — или это просто казалось, игра воспалённого воображения? Воздух в шатре стоял плотный, насыщенный запахами старой ткани, пыльцы, чем-то сладковато-пряным, что оседало на языке, мешая дышать полной грудью. Гарри перевёл дыхание, одёрнул рубашку и двинулся к выходу. Бесшумно, мягко, крадучись, стараясь не задеть ничего, что могло бы его выдать. Он был магом — но сейчас, как и последние годы, полагался только на свои ноги, глаза и тупое, животное чутьё, которое выжило в нём после войны и до сих пор иногда спасало жизнь. Ноги ступали по плотной ткани, покрывавшей пол, беззвучно, словно он шёл по льду. В груди всё ещё пульсировал тот самый ком, который он пытался унять у столба, но теперь он ослаб, был почти неощутим. Даже наоборот — он держал в тонусе, не давая расслабиться, не позволяя верить в то, что опасность осталась позади. Где-то глубоко внутри, там, где жила та самая магия, что бурлила под кожей, когда он терял контроль, зрело смутное, тревожное предчувствие. Не может же быть всё так просто? Гарри шагнул к пологу, раздвинул тяжёлую ткань ровно настолько, чтобы просочиться наружу, — и замер, ослеплённый светом и вернувшимися звуками. На улице был день. Яркий, по-утреннему свежий, с высоким, бледно-голубым небом и солнцем, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать цирковую площадь золотистым, почти обжигающим светом. Гарри зажмурился на секунду, привыкая, и когда снова открыл глаза, невольно поразился тому, как изменилось место. Вчерашние вечерние тени исчезли, оставив после себя чёткие, резкие очертания шатров, припорошённые ещё не высохшей утренней росой канаты, пустые трибуны, на которых только-только начали собираться зрители. Он проспал больше десяти часов. Может, двенадцать. Может, все пятнадцать — он не знал, когда именно отключился, и это незнание кололо где-то под рёбрами, добавляя тревоги. Гарри тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Сейчас не время об этом думать. Нужно выбираться. Вытаскивать себя из новой чертовщины. Решать, что делать дальше — с цирком, с артистами, с убитой девушкой, с тем, что он видел и что теперь не мог забыть. Он шагнул вперёд, стараясь ступать бесшумно, хотя сейчас, при свете дня, это казалось почти бессмысленным. Вокруг не было ни намёка на опасность — цирк жил своей жизнью, но эта жизнь пока что пряталась за обычными полотняными стенами, оставляя площадь по-праздничному приветливой и такой же заманчивой, как вчера. Жизнь продолжалась, не подозревая, что происходит в нескольких метрах отсюда. Гарри сделал ещё шаг. И ещё. Полог шатра сомкнулся за его спиной, отрезая запах старой бумаги и сладких пряностей. В лицо ударил свежий ветер, пахнущий травой, землёй и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что заставило его на мгновение замереть и прислушаться к себе. Стало легче. На рецепторы больше не давило этим успокаивающим ароматом, который кружил голову внутри тента. Поттер глубоко вдохнул, одёрнул джинсовку и шагнул в солнечный свет, всё ещё чувствуя на шее холодное дыхание чужого присутствия — и следы от зубов, которые глухо пульсировали, напоминая: он больше не просто гость. Он здесь — часть игры, правил которой ещё не понял, но в которой увяз по самую шею. Но сейчас об этом мало кто знал, и Гарри надеялся только на одно: чтобы это странное, напряжённое затишье продлилось подольше. Хотя бы до тех пор, пока он не придумает хоть что-то — любой план, любую зацепку, что угодно, лишь бы не действовать вслепую, не ломиться напролом, как это случалось с ним слишком часто. Он самоиронично хмыкнул — когда это он вообще действовал обдуманно? Мозгом в их команде всегда была Гермиона. Бывшая Грейнджер, нынешняя Уизли, которая раскладывала всё по полочкам ещё до того, как Поттер успевал влезть в очередную передрягу. А он… он всегда сначала делал, а потом кусал локти, слушая, как подруга сверлит его череп своим фирменным, полным праведного негодования голосом. «Гарри, ты хоть иногда думаешь головой?» — звучало в памяти так отчётливо, будто она стояла рядом. Но сейчас Гермионы рядом не было. И Рона. И крёстного, чьё фантомное присутствие до сих пор грело, даже если юноша просто придумывал его, чтобы не оставаться совсем одному в пустом доме. Сейчас он сам нёс ответственность за каждое своё движение, за каждый шаг по этой чужой, опасной земле. Жаль только, что никто не удосужился выдать ему инструкцию на такой случай. Ни один профессор в Хогвартсе не объяснял, что делать, если ты оказался в цирке, где артисты — не люди, а смерть их сотрудников подаётся как развлечение. И ещё эти странные чувства, которые выбрали самый неподходящий момент, чтобы вылезти наружу. Гарри поморщился, отгоняя непрошеные образы. Пьеро с его золотыми глазами, в которых плескалась тревога, когда он склонялся над Гарри у столба. Арлекин, нависающий сверху, с его языком, скользнувшим по шее, — и пульс тогда подскочил совсем не от страха, и это бесило больше всего. Ну, допустим. И Пьеро, и Арлекин — мужчины. Поттеру, в общем-то, было на это почти наплевать. В памяти всё ещё жили слова Сириуса, брошенные как-то вечером на кухне, с кружкой огневиски в руке и его фирменной полупьяной усмешкой: «Зачем ограничиваться одним лишь прекрасным полом, когда можно попробовать с обоими? Живём один раз, щеночек. И поверь, иногда жизнь слишком коротка, чтобы задаваться глупыми вопросами». Гарри тогда закатил глаза и сделал вид, что не слышал. Но слова зацепились где-то глубоко, отложились, и теперь, когда он оказался на этой чужой, условно опасной для него территории, они всплыли на поверхность с совершенно неуместной отчётливостью. Поттер встряхнул головой, отгоняя смущающие мысли, и ускорил шаг — почти до бега. Сейчас не до этого. Сейчас нужно сосредоточиться, выбраться, понять, что происходит. Чувства — потом. Если будет это «потом». Он почти вылетел из-за угла оранжевого шатра, даже не успев затормозить, и столкнулся с кем-то так внезапно, что мир кувыркнулся перед глазами. Чьё-то тело оказалось слишком близко, плечо врезалось в плечо, и Гарри едва удержал равновесие, взмахнув руками. Тот, в кого он врезался, тоже пошатнулся — беззвучно, неестественно, как манекен, которого толкнули. — Извините, я не… — начал Гарри, выпрямляясь и поднимая взгляд. Слова застряли в горле. Перед ним стояла Кэрол. Та самая Кэрол. Его коллега из кафе, с которой они пересекались по сменам. Которая всегда улыбалась, кокетливо поправляя выбившуюся прядь русых волос, и подливала ему по утрам кофе без сахара, потому что запомнила, что он предпочитает. Которая пару раз жаловалась на скучную жизнь и говорила, что хотела бы увидеть что-то по-настоящему необычное. Теперь она стояла перед ним в розовом клоунском костюме — пышные оборки, блёстки, кружева, — и на её лице не было ни одной эмоции. Глаза с фиолетовой искрой в зрачках смотрели сквозь него, пустые, ничего не видящие, словно за ними уже никого не было. Она двигалась, когда они столкнулись, резко, угловато — движения не были плавными, они были рублеными, как у куклы, у которой кто-то дёргает за нитки. В воздухе пахло сладкими духами, которые она обычно носила, но к ним примешивалось что-то ещё — приторное, почти тошнотворное, отдающее тленом. — Кэрол? — вырвалось у Гарри раньше, чем он успел подумать. Голос прозвучал хрипло, с ноткой непонимания, которое он не смог скрыть. Она не ответила. Даже не моргнула. А потом рядом с ними бесшумно выросла фигура в сине-золотом — тот самый контролёр, которого Гарри видел у входа в цирк. Движения у него были быстрые, ловкие, хищные. Он наклонился, с небрежной грацией подцепив двумя пальцами белую маску, которая, видимо, слетела с лица Кэрол при столкновении. Та же самая маска, что у розовых артистов на площади. Та же, что Пьеро сунул в руки Гарри несколько часов назад. — Ох, как неловко, дорогуша, — промурлыкал контролёр, и в его голосе зазвучала учтивая, почти наигранная забота. — Кажется, твоя маска соскользнула. Он вернул маску на место — мягко, почти ласково, будто укладывал ребёнка спать. Керамика легла на лицо девушки с тихим, едва слышным звуком — щелчком, от которого по спине Гарри пробежал холодок. Кэрол замерла, приняв ту самую позу, в которой её обычно видели зрители, если она стояла у полога шатра, чтобы проверить их билеты: прямая спина, руки расслаблены и сложены вместе, голова чуть наклонена к плечу. Контролёр метнул в сторону Гарри быстрый взгляд — холодный, оценивающий, с той сложной, трудночитаемой эмоцией, которая заставила Поттера внутренне подобраться. А уже через секунду на чёрно-белой маске незнакомца появилась обходительная, почти милая улыбка — такая же искусственная, как и его забота о сотруднице. — Простите её за безучастность, сэр, — голос контролёра был вкрадчивым, сладко-острым, как мёд с горчинкой. — Она просто играет свою роль. Здесь никто никогда не выходит из образа. — Он сделал паузу, наклонив голову, и его взгляд скользнул по лицу Гарри, задерживаясь на бледноватой бронзовой коже, на упрямом выражении глаз с суженными зрачками в малахитовых омутах. Он заговорил более бархатно, сбивая Поттера с мыслей вопросами, не давая ответить на них, а сразу задавая другие: — Но, кажется, вы выглядите немного потрясённым. Нравятся ли вам наши аттракционы? Может быть, вы потерялись? Эта территория очень близка к запретной зоне. Откуда вы пришли? Я могу проводить вас к другим шатрам. Гарри заставил себя выдохнуть ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел от предчувствия. — Я проходил мимо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, даже равнодушно. — Спасибо за предложение помощи, но я сам найду выход. Он уже сделал полшага назад, когда пальцы контролёра сомкнулись на его запястье. Крепко. Намертво. Не больно, но так, что дёрнуться и освободиться не получилось бы без магии. Пальцы были ледяными — неестественно, пугающе холодными. Глаза за маской прищурились, и улыбка стала чуть шире — но не добрее. — Я вынужден настоять, — мягко произнёс контролёр, и в этом тоне чувствовалась сталь. Поттер напрягся. Он уже открыл рот, чтобы ответить — резко, возможно, даже грубо, — как вдруг между ними шагнула третья фигура. Белая маска. Красный костюм. Бубенцы, звякнувшие коротко и тревожно, как погребальный колокольчик. Пьеро. Он не произнёс ни звука — просто перехватил руку контролёра, сомкнув пальцы поверх чужого запястья, и аккуратно, но неуклонно отвёл её в сторону. Жест был почти вежливым — и одновременно не допускающим возражений. Контролёр замер. Его голова медленно повернулась к артисту, и в этом движении чувствовалось что-то змеиное. — Пьеро? — голос потерял мягкость, стал просто недоумённым. — Что ты… Он посмотрел на свою руку, которую Пьеро всё ещё держал, потом снова на безмолвного актëра. Голова склонилась набок, как у кошки, услышавшей незнакомый звук. — Погоди. — В голосе контролёра прорезалось понимание, холодное и острое, как лезвие. — Он с тобой? Пьеро молча кивнул. Его золотые глаза смотрели прямо в глаза коллеги — не мигая, не отводя взгляда, в котором читалось что-то тяжёлое, предупреждающее. Пальцы на чужом запястье не разжимались. Гарри скосил глаза вниз и только сейчас приметил: перчатки Пьеро — те самые, чёрные, гладкие, — были испачканы в чём-то. На солнечном свету, пробивающемся между шатрами, на ткани проступали тёмные, влажные пятна. Не грязь. Не краска. Что-то, что заставило желудок Гарри совершить короткий спазм от догадок. Он не стал размышлять о том, что это могло быть. Он не хотел угадать. — Но его взгляд, — протянул контролёр, не сводя глаз с другого артиста. — Мне кажется, он в растерянности. Как будто увидел то, что ему не следовало. Пьеро сделал шаг вперёд — почти незаметно, почти неуловимо, но этого хватило, чтобы оказаться вплотную к контролёру, заслонить собой Гарри. Жест был не агрессивным, скорее… собственническим. Защитным. Актёр наклонил голову, словно стараясь быть ближе, и открыл рот, чтобы ответить. — Цирк полон ужасов, — начал он раньше, чем контролёр успел издать ещё хоть звук, и его голос вдруг стал ниже, убедительнее, почти гипнотическим. — Естественно, что он ошеломлён… Но мужчина не дал Пьеро договорить. Не дал даже попытаться. — Не. Смей. Говорить. — отчеканил контролёр, и в этом коротком, рубленом приказе не было ни капли прежней мягкости. Улыбка на его маске преобразилась — резко, без плавного перехода, словно кто-то дёрнул рычаг. Теперь это был оскал. Клыкастый, опасный, устрашающий. Белый фарфор треснул бы, если бы мог выражать эмоции, но вместо этого просто отражал ту сущность, что скрывалась под маской, — древнюю, голодную, не знающую пощады. Пьеро напряжённо кивнул. Его челюсти сжались — Гарри видел, как уголки нарисованных губ стянуло в нитку. Пальцы на рукаве контролёра стиснулись сильнее, до натяжения ткани, но тот лишь усмехнулся — беззвучно, снова пряча оскал за дружелюбно-нейтральным выражением — и ловко, почти неуловимо вывернулся из захвата. Кисти сложились за спиной, поза стала спокойной, почти расслабленной, но в глазах за маской продолжал гореть холодный, оценивающий огонь. — В таком случае, — голос контролёра снова стал обходительным, словно и не было ни остроты, ни угрозы, — я уверен, что наш гость будет рад продолжить посещать остальные аттракционы, не так ли? Он перевёл взгляд на Гарри — впервые за всё время разговора, наконец переставая игнорировать его присутствие. В этом взгляде не было вопроса. Было требование, упакованное в вежливую форму. — Дай ему свой билет, Пьеро, — продолжал контролёр, не отводя глаз от Гарри. — Или мне придётся предложить свой. Пауза. Тишина, в которой слышно было, как где-то далеко звенит колокольчик — и как бьётся собственное сердце где-то в горле. — Если всё в порядке, он не откажется присоединиться к нам снова, верно? Гарри понял, что выбора ему не оставили. Лицо Пьеро было непроницаемо — белая маска, золотые глаза, ни одной эмоции, но в том, как он стоял, немного впереди, чуть заслоняя, чувствовалось что-то похожее на извинение. Или на предупреждение. Поттер заставил себя улыбнуться. Вежливо. Спокойно. Пряча всё, что бурлило внутри, глубоко, туда, куда не достанут чужие глаза. — С удовольствием, — сказал он, и голос не дрогнул. Контролёр кивнул — удовлетворённо, как кот, усмиривший заигравшихся мышей. — Что же, идеально. — Он сделал шаг назад, растворяясь в тенях между шатрами, но его голос ещё долго плыл в воздухе, обволакивая, как липкая паутина. — Мы будем с нетерпением ждать вас снова, сэр. И исчез. Просто перестал быть — как сквозь землю провалился, оставив после себя только ощущение чужого взгляда, который всё ещё сверлил спину. Гарри выдохнул — медленно, стараясь не показывать, как подрагивают кончики пальцев. Повернулся к Пьеро. Тот стоял неподвижно, глядя туда, где исчез контролёр, и его профиль на фоне пёстрых шатров казался вырезанным из слоновой кости — прекрасным, холодным и смертельно опасным. — Пьеро, — тихо позвал Гарри, и в его голосе смешались усталость и сталь. — Что это было? Актёр вздрогнул. Словно с него только что стянули тонкую, узорчатую шаль отчуждённости — ту самую, что скрывала его от чужих глаз, — и резко напомнили, где он находится, кто перед ним стоит. Он повернулся к Поттеру, и его золотистые глаза, секунду назад тусклые и отстранённые, засияли ярче, едва уловив знакомые черты. Но радость — если это вообще была она — погасла почти мгновенно, сменившись обеспокоенностью. Глубокой, почти болезненной. Артист сделал шаг вперёд. Протянул руки и аккуратно, с какой-то пугающей нежностью, взял ладони Гарри в свои. Пальцы сомкнулись невесомо, почти без давления, словно он боялся сломать, — но в этом лёгком, едва ощутимом сжатии читалось столько, сколько не выразить словами. Пьеро склонился над юношей, нависая, заслоняя от остального мира, и его дыхание — горячее, сбивчивое — коснулось макушки. И то ли из-за его беспокойной, давящей ауры, то ли из-за собственных спутанных, липких эмоций, которые никак не желали укладываться в голове, Гарри не оттолкнул его. Не отдёрнул рук. Просто стоял, глядя твёрдо, прямо в эти странные, мерцающие золотом глаза, и старался — отчаянно старался — не обращать внимания на то, что перчатки Пьеро влажные. На то, что кожа его собственных рук теперь испачкана в красном. Тёплом. Вязком. Чужом. — Я же просил довериться, милорд, — прошептал Пьеро, и его голос, горячий и тихий, разрезал сгустившуюся тишину, как меч — воздух. Край маски почти касался волос, и каждое слово оседало на коже мурашками, словно этой тонкой преграды и вовсе не было. — Здесь опасно гулять в одиночестве. Особенно тебе. Гарри дёрнулся. Не сильно — скорее внутренне, — но Пьеро, кажется, почувствовал это по тому, как напряглись пальцы под его ладонями. — Особенно мне? — переспросил Поттер, и в его голосе вдруг прорезалось что-то острое, давно копившееся, готовое брызнуть наружу. — Знаешь, «дорогой», я привык. Привык, что большинство моих вопросов всегда остаётся без ответов. Привык ждать, привык плыть по течению, привык вмешиваться в происходящее только когда мне скажут. — Голос его крепчал, набирал обороты, и он уже не пытался его сдерживать, хоть и не повышал громкость. — Но это не значит, что я слепой. И я вижу, что здесь что-то происходит. Ты ввязал меня в это. Нет, даже не так. Ты и Арлекин ввязали, а я, по обычаю своему дурацкому, поддался. И теперь мне снова нужно искать выход, по пути кидаясь в поток событий и чужих тайн, верно? Он замолчал на секунду, чтобы перевести дыхание, и в этой паузе повисло всё: усталость последних лет, тоска по простым ответам, злость на самого себя за то, что снова — снова! — позволил втянуть себя в чужую игру. — А спросили ли меня, хочу ли я этого? — продолжил он, и голос вдруг надломился, стал тише, но от этого только острее. — Хочу ли… Он прервался на полуслове, будто наткнулся на невидимую стену. Сумбурная, рваная речь, которой он пытался выразить всё, что накопилось внутри за эти часы — страх, растерянность, эту дурацкую, неуместную тягу, — оборвалась. Потому что он вдруг понял: Пьеро — не тот, кому можно это выплескивать. Пьеро — часть этого цирка, часть той самой тонкой, опасной паутины, в которую Гарри вляпался по собственной глупости. И какая бы забота ни теплилась в его золотых глазах, каким бы бережным ни было его прикосновение — он не на стороне Гарри. Или, по крайней мере, маг не мог в это полностью поверить. Какое сравнение идёт между малознакомым юношей и теми, с кем делишь общие секреты и жизнь? — Забудь, — выдохнул Поттер, и это слово прозвучало как пощёчина — самому себе в первую очередь. Он отдёрнул руки — мягко, но настойчиво, освобождаясь от чужого тепла, которое вдруг стало невыносимым, обжигающим. — Просто проводи меня до выхода. Мне нужно домой. Пьеро замер. Его руки, оставшиеся пустыми, повисли в воздухе на секунду, а потом медленно, будто нехотя, опустились. Золотые глаза потемнели — не погасли, но стали глубже, тяжелее, в них застыла такая тоска, что у Гарри на мгновение перехватило дыхание. Он смотрел на Гарри долго, слишком долго, словно пытался прочитать что-то на самом дне его зелёных глаз. А потом артист кивнул. Один раз. Коротко, резко, будто отрубил. Развернулся и бесшумно зашагал вперёд, туда, где между шатрами вилась едва заметная тропинка, уводящая вперëд. Бубенцы на его колпаке издали один жалобный звон — и затихли, словно тоже поняли, что сейчас не время для музыки. Гарри двинулся следом, стараясь не смотреть на свои ладони — на то, как алое отсвечивает на коже в солнечном свете, как медленно подсыхают эти скользкие пятна, въедаясь в поры. И на то, как пальцы всё ещё помнят чужое, бережное, почти молящее прикосновение. Он сунул руки в карманы джинсовки — поглубже, так, чтобы никто из редких прохожих не заметил алых, уже начинающих темнеть следов. Ткань шершаво тёрлась о кожу, но это было даже хорошо — отвлекало, не давало провалиться в прострацию или броситься грудью на амбразуру. В голове постепенно затихал шум мыслей. Тот самый, что поднимался каждый раз, когда реальность начинала трещать по швам, а ответов становилось всё меньше. Гарри не знал, что делать. Не знал, кому верить. Не знал, как выпутаться из этой паутины, не оставив за собой ничего, кроме тишины и кровавых отпечатков на чьих-то руках. Они вышли к воротам. Здесь цирк заканчивался. Здесь начиналась обычная маггловская улица с её асфальтом, фонарными столбами и редкими прохожими, которые оборачивались на пёстрые палатки, но не видели того, что видел он. Пьеро остановился у самого выхода. Его белая маска в полумраке прохода казалась почти идеальной, снежной, а золотые глаза горели тем особенным, тревожным светом, который Гарри уже начинал узнавать. Артист молча протянул руку. В перчатках, всё ещё до кома в горле пропитанных алым, лежал красный билет. Тот самый, о котором говорил контролёр в чёрно-белой маске. Глянцевый, с золотым тиснением, которое в сумраке шатра казалось живым, пульсирующим. — Возьми, — одними губами прошептал Пьеро, и в этом беззвучном слове было столько боли и надежды, что Гарри невольно замер, не в силах сделать вдох. Поттер протянул руку, принимая билет, и в этот момент — сам не ожидая от себя — произнёс: — Я ещё приду сегодня. Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. Словно не голосом, а чем-то более глубоким, более древним, что жило в нём и иногда брало верх над осторожностью. Словно кто-то другой ответил за него, принял решение, о котором его собственный разум ещё не знал. Пьеро вздрогнул. Бубенцы на его колпаке жалобно звякнули, и артист замер, не веря своим ушам. Его глаза расширились — в них мелькнуло что-то хрупкое, невероятно уязвимое, что Гарри не должен был увидеть. — Чтобы не вызывать подозрений у того… — Гарри запнулся, подыскивая слово, — у того артиста. — Он посмотрел на билет, потом снова на Пьеро. — И нам, возможно, нужно будет поговорить. Слишком много произошло за эту неделю. Пьеро молчал. Долго. Так долго, что Гарри уже решил, что тот не ответит, что растворится в тенях, оставив его одного у ворот с этим странным билетом в руках, с этим обещанием, которое он не должен был давать. Но Пьеро кивнул. Один раз — медленно, будто принимая решение, от которого зависело слишком многое. Возможно, всё. — Я буду ждать, милорд, — прошептал он, и в этом шёпоте не было привычной театральности. Только тихая, почти отчаянная надежда — и теплота, такая острая, что Гарри пришлось сделать усилие, чтобы не отшатнуться. А потом он развернулся и бесшумно, как тень, скользнул обратно в сумрак между шатрами. Бубенцы прозвенели в последний раз — жалобно, прощаясь, — и затихли, оставив после себя только сгустившуюся тишину. Гарри остался стоять у выхода, сжимая в кармане кусочек гладкой бумаги. На пальцах всё ещё подсыхала чужая кровь. В голове, наконец, наступила та странная, звенящая тишина, которая всегда предшествовала самому важному решению. Он сделал шаг — не обратно в цирк, а вперёд, на маггловскую улицу, в солнечный свет, который вдруг показался обжигающе чужим после полумрака шатра. И только когда отошёл достаточно далеко, чтобы цирк остался за спиной крошечной пёстрой точкой, похожей на ядовитый цветок, позволил себе выдохнуть. Он вернётся. Сегодня же. Не потому, что был должен. Не потому, что кто-то заставил. А потому, что внутри — там, где жили его мысли и желания, что бурлили под кожей в моменты опасности, — зрело что-то новое. Тёмное, манящее, опасное. И это «что-то» требовало ответов. Даже если за них придётся заплатить спокойствием.