Двое на одного... Я выиграл!

×××

Некоторое время Поттер просто шёл. Не домой, как изначально планировал, а по незнакомым улицам Сент-Олбанса. В этой части города, где расположился цирк, он ещё не бывал. Или бывал, но не запоминал ориентиры, не рассматривал убранство квартала подробно — как и многое в своей жизни, пропускал мимо, не задерживаясь на деталях. Здесь было уютно: магазинчики со стеклянными витринами приветливо встречали прохожих безделушками на прилавках, кусты и газоны подстрижены с педантичной аккуратностью, а люди неспешно гуляли или торопились по своим несомненно важным делам, не подозревая, что в нескольких кварталах от них раскинулся шатёр, где реальность течёт по другим, более тёмным законам. Воздух пах хлебом из ближайшей пекарни и бензином проехавшей мимо машины — такими обычными, такими мирными запахами, что Гарри на мгновение показалось, будто цирк ему приснился. Будто не было ни Пьеро с его золотыми глазами, ни Арлекина с раздвоенным языком, ни крови на собственных руках. Но шея помнила. Под воротником джинсовки пульсировал укус — глухо, настойчиво, как второй пульс, не совпадающий с ритмом сердца. И это напоминание было слишком реальным, чтобы игнорировать. Гарри никуда не спешил. Ему нужно было подумать, очистить голову от навязчивых идей и помыслов, которые впились в неё, как репей, — липкие, чуждые, вызывающие раздражение. Боже, как же он заебался. Мысль вышла глухой, вязкой, без той привычной злой искры, что раньше помогала ему подниматься и идти дальше. Теперь это была просто констатация факта — тяжёлая, как свинцовая плита на груди. Почему даже после стольких лет ему везёт на такого рода передряги? Живут же как-то люди в своём тихом, размеренном ритме, где потеря ключей от квартиры уже является наивысшим потрясением, событием, о котором можно рассказывать за ужином. Отчего же Гарри так не может? Или ему на роду было написано влипать в проблемы и героически их решать? Для этого есть более компетентные люди, чем уставший Поттер, застрявший в семнадцатилетнем возрасте как физически, так и духовно. Например… Ну, кто-нибудь, кто не является им самим. Поттер посмотрел чуть вбок, на витрину с фарфоровыми куклами. У каждой были идеально круглые щёки, блестящие стеклянные глаза и застывшая, навеки застывшая милая улыбка. Почти такие же приметы, какие он видел у Кэрол сегодня. Гарри отвернулся и закусил внутреннюю часть щеки, чувствуя, как в груди неприятно тянет, — там, где страх встречается с безысходностью и превращается в тошнотворное, подвешенное за ноги ожидание. Интересно, что бы сказал Том, если бы узнал, что его главный враг обрёл то, чего тот хотел, да ещё и с радостью отверг бы это? Наверное, удавился бы собственным галстуком. Обязательно зелёным, с серебряными линиями, под стать своему факультету. Эта картина — Риддл с покрасневшими выпученными глазами, багровый, хватающийся за удавку из собственного шёлка, — вышла настолько яркой, что Гарри почти усмехнулся. Почти. Усмешка застыла на губах, так и не родившись, потому что следом пришла другая мысль, холодная и горькая, как тот самый воздух на астрономической башне перед тем, как сделать шаг в пропасть: а ведь Том хотя бы знал, чего хочет. Всегда знал. Сначала — бессмертия. Потом — власти. А он? Чего хотел сам Гарри? Вопрос повис в голове глухим, пульсирующим ударом. Чего он хотел? Гарри остановился посреди тротуара, пропуская мимо себя поток беззаботных лиц. Люди обтекали его, как вода — надоедливый камень, и никто не смотрел, не замечал, что внутри этого лохматого парня давно уже всё застыло и осыпалось, как старая штукатурка. Пожилая женщина с авоськой покосилась на него, но тут же отвела взгляд — чужой молодой человек, прислонившийся к фонарному столбу с отсутствующим видом, не стоил её внимания. Мужчина в деловом костюме прошёл мимо, даже не повернув головы. Гарри был для них просто частью пейзажа, ещё одним лицом в толпе, и это равнодушие почему-то одновременно успокаивало и давило. Он хотел покоя? Тишины. Чтобы никто не ждал от него подвигов, не вглядывался в шрам с надеждой увидеть чудо, не шептал за спиной: «Это же сам Поттер, тот самый, победитель…» Гарри хотел перестать просыпаться от мерзких вывернутых воспоминаний с криком, когда перед глазами всё ещё пляшут зелёные вспышки, а в ушах — смех Волан-де-Морта, заглушающий чей-то последний вздох. Хотел смотреть в зеркало и не отворачиваться, не чувствовать, как к горлу подступает тошнота от собственного отражения — недозрелого, потухшего, застрявшего где-то в начале юношеской поры, когда он шёл через Запретный лес, чтобы умереть. И что? Что он сделал за эти семь лет? Гарри свернул в узкий переулок, где тень от старых кирпичных стен падала на асфальт густой, непроглядной чернотой. Здесь пахло сыростью, плесенью и разложением — честными запахами, не прикрытыми показной маггловской иллюзией нормальности. Стены были покрыты граффити — кривые, злые надписи, чьи-то имена, грубые рисунки. Под ногами хрустело битое стекло, и Гарри слышал, как где-то в глубине переулка возились крысы — уверенно, по-хозяйски, не боясь ни дневного света, ни случайных прохожих. Он на мгновение прислонился спиной к холодной стене, чувствуя, как шершавый кирпич впивается в лопатки, и закрыл глаза. Ничего. Поттер не сделал ни-че-го. Он бежал. Бежал от славы, от улыбок и восхвалений тех, кого в тот день не было рядом, потому что они трусливо прятались по домам, боясь даже пикнуть в сторону шайки Пожирателей. Оставили всю тяжесть бремени на собственных отпрысков, чтобы не решать самим, не отдавать жизни за чужое спокойствие. А потом вышли из тени с цветами и благодарственными речами, будто это они стояли насмерть у замка, будто не их дети падали один за другим, прикрывая спины тех, кто даже палочку в руках держать не умел. Гарри бежал от этого. Спрятался в маггловском мире, сначала в библиотеке Лондона, потом в различных магазинчиках и кафе других городов, где никто не знал его имени, где можно было быть просто парнем с обычными зелёными глазами за линзами круглых очков и странным шрамом, на который никто не смотрел. Зарылся в чуждую магам, ненастоящую жизнь, как зверь, который ищет тень поглубже, чтобы сдохнуть в одиночестве. Это ли то, чего он хотел? Ради чего выжил в той битве? Ради чего отказался садиться в белоснежный поезд за гранью яви? Чтобы вырывать крохи общения у мимолётных незнакомцев, что приходят за услугами или товаром? Ответа не было. Только глухая, пульсирующая пустота там, где должно было быть что-то важное. Что-то, ради чего стоило просыпаться по утрам. Гарри открыл глаза. В переулке было тихо — слишком тихо, даже для задворков. Не скрежетали мусорные баки, не шуршали крысы, не долетал шум с главной улицы. Только его собственное дыхание — хриплое, надорванное, — и глухой стук сердца, отдающийся в висках. Тишина была плотной, осязаемой, будто кто-то накрыл переулок стеклянным колпаком, отсекая от остального мира. А потом, на самой границе слышимости, ему почудился звон бубенцов. Тонкий, едва уловимый, похожий на смех или на плач — не разобрать. Гарри вздрогнул, обернулся, но переулок был пуст. Только тени тянулись по стенам, только где-то капала вода, отсчитывая секунды — монотонно, усыпляюще. Кап. Кап. Кап. Показалось. Но внутри — там, где ещё теплилось что-то живое, — всё сжалось в тугой, болезненный сгусток. Потому что он понял: этот звон не был случайностью. Или, может быть, хотел, чтобы не был. Гарри провёл рукой по лицу, отгоняя остатки наваждения, и прошёл дальше по переулку. Тот вывел на небольшую площадь — тихую, почти безлюдную, зажатую между старыми домами с черепичными крышами и облупившимися фасадами. Дома стояли плотно друг к другу, прижимаясь ровными боками, затеняя пространство так, что солнечный свет пробивался сюда только в самые ясные часы. Сейчас светило было в зените, и лучи падали на мостовую жёлтыми, чуть слепящими пятнами. Посередине площади стоял небольшой фонтан. Не тот помпезный монумент, что можно увидеть в центре Лондона, — скромное, полукруглое сооружение из серого камня, поросшее у основания мхом. Вода в нём не была идеально чистой, не пахла хлором, как водопроводная, но и грязной не казалась. На поверхности плавали редкие листья — кто-то принёс их сюда на подошвах ботинок или прибило ветром, — и в их неторопливом кружении было что-то умиротворяющее. Поттер твёрдым шагом приблизился к фонтану и, не долго думая, с мокрым плеском опустил ладони в мутноватую гладь. Прохлада впилась в кожу тонкими иголочками, и Гарри начал тереть руки друг о друга, стирая засохшую кровь. Вода теплела от его прикосновений, окрашивалась в розоватый цвет, и он тер до тех пор, пока ладони не стали чистыми, а вода вокруг не приобрела стойкий, усталый оттенок грязного румянца на мгновение. Не было сомнений, что это была кровь. Но брезгливости не появилось, как не было и страха. Только осознание того, что спокойная жизнь не для таких, как он. И то, что затишье может закончиться в скором времени. К добру или к худу? Гарри не знал. И, пожалуй, не хотел знать заранее. — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту, и голос прозвучал непривычно, надломленно, будто принадлежал не ему, а кому-то другому — более слабому, более растерянному. Фонтан не ответил. Только вода продолжала течь, тихо, равнодушно, и листья всё так же кружились на поверхности, подчиняясь невидимым течениям. Когда руки снова стали чистыми, маг вытер их о брюки и встал. Сидеть здесь было неплохо — каменный бортик фонтана оказался на удивление удобным, а журчание воды действовало успокаивающе, — но чувство того, что его затылок сверлят взглядом, не располагало к радушному настрою. Кто-то наблюдал. Гарри не видел их, но знал — это было то самое, древнее чутьё, которое никогда не подводило на поле боя. Сейчас оно подсказывало: пора уходить. Нужно было домой. Он вскрыл пачку с мятными леденцами, которую купил ещё утром, и положил несколько кругляшей в рот. Мята укусила язык и нёбо, после обдавая холодком горло и пищевод — резко, бодряще, выгоняя остатки тумана из головы. Гарри сразу начал идти дальше, не зная куда. Просто вперёд, подальше от этой площади и переулка, подальше от безмолвного наблюдателя и любопытных взглядов прохожих, которые теперь, когда он вышел на более оживлённую улицу, стали коситься на него с лёгким недоумением. Молодой человек, который часто оглядывается, — зрелище не самое обычное. Но мысли не слушались. Они шли своим чередом, чёрные, клейкие, как дёготь. Пьеро. Имя вспыхнуло в голове внезапно, и Гарри на мгновение сбился с шага — ровно настолько, чтобы коротко выдохнуть и вернуть себе контроль. Он остановился, прислонившись к фонарному столбу, и прислушался к себе. Тошнота, подкатившая к горлу, была не от страха — он почти забыл, что такое бояться по-настоящему. Это было что-то другое. Что-то, чему он не давал права жить с тех пор, как отказал Джинни из-за плохих ассоциаций при взгляде на неё. Но сейчас… Медовые зрачки, напоминающие сверкающий янтарь. То острые, то круглые, как у кошки, то в виде маленьких сердец — Гарри заметил это сегодня, когда Пьеро склонился над ним, проверяя пульс. Забавные, притягивающие внимание. Тонкий розовый флёр на маске, имитирующий смущение. И руки в перчатках, испачканных после представления кровью, что сжимали его ладони так бережно, будто он был чем-то хрупким. Драгоценным. Словно он имел значение. Пьеро смотрел на него так, будто бы он был нужен. Не герой. Не символ. А просто он сам. Поломанный, уставший — но всё ещё живой. Идиот ли Гарри? Артист был частью этого цирка. Он не человек. Он… Юноша усмехнулся уголком рта — криво, по-старому, — и тут же поймал себя на мысли, что усмешка вышла привычной, но пустой. Он зажмурился, и перед внутренним взором вместо Пьеро встал Арлекин. Шершавый влажный язык, скользнувший по шее, цепкие пальцы на его, Гарри, плечах. Холодный, оценивающий взгляд с искрами. И то, как этот взгляд вдруг потеплел — или показалось? — когда цепь упала на подушки. Зачем он снял оковы? Что ему нужно? Вопрос бился в висках, не находя ответа. Но хуже вопросов было другое: ощущение, которое оставил на коже Арлекин. След от зубов уже почти не болел, но память о прикосновении — горячем, чужом — никуда не делась. Она въелась в память, как та кровь на руках, и Гарри не знал, сможет ли когда-нибудь отмыться. А хочет ли он? Вопрос пришёл оттуда, из глубины, где юноша привык не копаться. Гарри открыл глаза, и в тот же миг ему показалось, что в отражении витрины мелькнуло что-то знакомое. Белая маска. Или просто игра света. Он резко обернулся — никого. Только прохожие, только машины, только обычная жизнь, которая продолжалась, не замечая его. Женщина с коляской остановилась у витрины, разглядывая детскую одежду. Мужчина в кепке читал газету на скамейке. Всё было обычным, до зубного скрежета обычным, и от этого контраста с тем, что творилось у Гарри внутри, становилось почти физически больно. Он медленно выдохнул, чувствуя, как в груди утихает глухая, тянущая волна. Сунул руки в карманы — простой, непримечательный жест — и нащупал свою зажигалку и билет. Красный, глянцевый, с золотым тиснением. Он сказал, что вернётся сегодня. Сказал это и контролёру, чьего имени не знал, и Пьеро — поэтому не видел смысла нарушать слово. Не из-за того, что его кто-то держал. А потому, что он сам хотел знать, что происходит. Потому что это единственный способ получить ответы. Потому что внутри — там, где живёт та самая дурацкая, неубиваемая привычка идти до конца, — уже не было сомнений. Гарри вытащил листочек, равнодушно скользнул взглядом по золотым буквам — ничего нового, ничего, чего он не видел бы раньше. Спрятал обратно. В кармане лежала обычная бумажка, приглашение в цирк. Ничего больше. Он шёл по улице размеренно, не сбавляя шага, и мысли постепенно укладывались в стройные ряды. Цирк — место опасное. Артисты — неизвестные ему существа, которых они не проходили на УЗМС или ЗОТИ. Это факты, от которых не уйти. Но факты не означают, что нужно впадать в панику. Паника — роскошь, которой он не мог позволить себе даже в семнадцать, когда шёл на верную смерть. Что уж говорить сейчас. Ты можешь не вернуться, Поттер. Или вернуться не совсем собой. Он хмыкнул — коротко, без эмоций. Эта мысль не вызвала привычного ужаса. Только спокойное, почти клиническое любопытство: и что тогда? Гарри на мгновение представил себя в розовом костюме, с застывшей улыбкой и пустыми глазами, как у Кэрол. И не почувствовал ничего, кроме лёгкой, почти неуловимой горечи. Перестать быть собой. Перестать помнить. Перестать чувствовать эту бесконечную, выматывающую пустоту. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет. Это не для него. Сдаваться — не в его характере, как бы порой ни хотелось. Он живёт не для того, чтобы стать чьей-то марионеткой. Маг застегнул джинсовку, поправил очки и пошёл дальше. Не к цирку — пока рано. Ему нужно было время. Не чтобы набраться смелости — она тут была ни при чём. Ему нужно было подумать. Собрать в голове всё, что он видел, и выстроить из этого хоть какую-то картину. Гарри шёл и думал о том, что, возможно, это и есть то самое — живое. Не безопасность, не покой, не тишина. А это странное, болезненное, опасное чувство, когда не знаешь, что будет в следующую минуту, но точно знаешь: ты не хочешь быть в другом месте. Он почти улыбнулся своим мыслям. Сириус бы одобрил. Мысль о крёстном пришла неожиданно, но не обожгла болью, как раньше. Просто… согрела где-то под рёбрами. Гарри представил, как Блэк сидит на кухне с кружкой огневиски или сливочного пива, смотрит на него своими глубокими сине-серыми глазами и говорит: «Ну наконец-то, щеночек. А то я уж думал, ты совсем превратился в музейный экспонат». — Может, и превратился, — пробормотал Гарри себе под нос. — Но не до конца. Он сунул руки глубже в карманы и ускорил шаг, ища подходящее место для появления домовика. Мята всё ещё холодила горло, и Гарри поймал себя на том, что почти не чувствует её вкуса — только механическое, рефлекторное рассасывание и глотание, только привычное движение челюстей. --- — Негодный потомок Поттеров совсем не заботится о репутации великого и благородного рода… Дал запятнать себя какой-то твари… Что бы подумала моя бедная хозяйка, если бы узнала о таком позоре?.. Гарри честно собирался и дальше игнорировать нелицеприятное ворчание старого поехавшего эльфа, но последние фразы из того вороха привычных оскорблений зацепили его. Он стоял в прихожей, стягивая ботинки, а Кикимер уже кружил вокруг, бубня под нос, и его выцветшие глаза смотрели на Гарри с тем особым, дремучим презрением, на которое старый эльф не скупился для тех, кого считал ниже своих высокоуважаемых хозяев. — Что ты там бормочешь, Кикимер? В смысле «дал запятнать»? — юноша требовательно посмотрел на бледнолицего карлика, преграждая ему путь в кладовку. Конечно, тот мог в любой момент трансгрессировать, но так была хотя бы иллюзия контроля. Однако, как и всегда, морщинистое существо не ответило прямо, продолжая бубнить под нос, склонив голову к плечу и не глядя на мага: — Ещё и строит из себя ничего не понимающего… О, бедная моя хозяюшка, какое горе настигло её драгоценную семью. Грязный полукровка позволяет мерзким отродьям оставлять на себе следы чужой магии, как собакам метить заборы… Поттер нахмурился и отступил на шаг, перехватив нечитаемый взгляд Кикимера, направленный на грудь — нет, на стык шеи и плеча мага. Взгляд был неприветливым, тяжёлым, пропитанным той особенной, вековой злобой, которую домовик вынашивал годами. Гарри непроизвольно прикоснулся рукой к этому месту и тотчас же ослабил хватку, поморщившись от запоздалой вспышки раздражения на повреждённой коже. Под пальцами кожа была горячей, чуть припухшей — и даже через ткань рубашки чувствовалась новообретëнная рана. Домовик говорил про укус? Но ведь же… Юноша стиснул челюсть, чувствуя, как где-то под рёбрами разрастается глухое, тяжёлое непонимание. Кикимер не договорил прежде чем с хлопком исчезнуть. Или договорил, но так, что оставалось только догадываться. — Замолчи, — в пустоту бросил Гарри коротко, не оборачиваясь, и стремительно поднялся на второй этаж, тяжелым шагом направляясь в ванную. Кикимер остался внизу, но его бубнёж всё ещё просачивался сквозь половицы — глухой, монотонный, похожий на жужжание мухи, от которой не отмахнуться. «Позор… осквернение… бедная хозяйка…» — голос эльфа звучал, как заезженная пластинка, и Гарри вдруг подумал, что Кикимер, наверное, повторяет этот монолог уже много лет, задолго до того, как сам Поттер переступил порог дома на площади Гриммо 12. Гарри захлопнул за собой дверь ванной, и бурчание эльфа из соседних комнат, может, даже из его каморки в кладовке, наконец отсеклось, растворившись в толще старинных стен. Он прислонился спиной к холодной двери, закрыл глаза и выдохнул — медленно, как учили когда-то, в другую, почти забытую жизнь, когда он ходил к лекарю душ. Тёмное помещение встретило его привычной прохладой и запахом старой сантехники — смесью ржавчины, мыла и ещё чего-то неуловимого, что въелось в стены за десятилетия. Поттер подошёл к зеркалу, не включая свет. В полумраке, рассеянном тусклым фонарём за окном, его собственное отражение выглядело чужим — бледным, резким, с провалившимися тенями под глазами. Он выглядел старше своих семнадцати — не годами, а той особенной, выжженной усталостью, которая не проходит даже после долгого сна. Гарри расстегнул пару пуговиц и оттянул ворот рубашки, поворачиваясь к зеркалу полубоком. И замер. На шее, там, где сгиб переходил в плечо, темнел след. Не рваный, не кровоточащий — аккуратный, почти хирургический. Практически ровный круг из небольших проколов, окружённых багровым, уже начинающим желтеть по краям синяком. Кожа вокруг была воспалённой, чуть припухшей, и в центре, если прищуриться, проступал едва заметный, зеленовато-жёлтый оттенок, смешавшийся с подсохшей сукровицей — будто что-то осталось там, под кожей, въелось глубже, чем просто следы зубов. Гарри смотрел на это пятно, и где-то в глубине сознания ворочалась смутная, неприятная догадка. Он не просто укусил. Он… Поттер провёл пальцами по следу — кожа горела, но боль была не острой, а заторможенной, какой-то… неправильной. Словно этот след тянул не наружу, а внутрь, задевая что-то, что не должно было отзываться. Гарри отдёрнул руку, почувствовав, как пальцы на секунду стало покалывать. Словно наткнулся на сильный анестетик, который при испарении немного жжётся или создаёт онемение. — Что за чертовщина… — прошептал он, вглядываясь в своё отражение. Не на лицо, а на рану. Так было легче, почти не принося дискомфорта от застывшей на годы картины перед глазами. Отражение, которое он игнорировал, смотрело на его плечо малахитовыми глазами — удивлёнными, но цепкими. На скулах играли желваки. Гарри перевёл взгляд на раковину, на старый, потускневший кран, на валяющуюся зубную щётку. Обыденность. Привычная, скучная, безопасная. И этот след на шее. Он включил холодную воду, намочил край висящего рядом полотенца и прижал к месту укуса. Холод чуть обжёг кожу, и на секунду показалось, что он сейчас себе отморозит плечо. Гарри мотнул головой, отгоняя наваждение, и прижал полотенце сильнее. Оставил на себе следы магии, позволив как собакам пометить территорию. — Гриффиндурок, — сказал он себе. Голос прозвучал хрипло, глухо. — Ты что, совсем мозги не используешь, раз не можешь почувствовать такой толстый намёк? Он не знал, кого спрашивал. Себя — за то, что ввязался. Арлекина — за то, что оставил этот след. Или Кикимера — за то, что сказал вслух то, что Гарри не заметил. — Это не укус, — сказал он вслух, проверяя голос на прочность. Тот не дрогнул, но прозвучал глухо, как из пустого колодца. — Это… метка. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, липкое, как тот самый сладковатый запах в цирковом шатре. Как у Пожирателей, — добавил внутренний мерзкий шепот, и Гарри стиснул зубы. Нет. Не так. У Пожирателей была метка на руке, искусная, каллиграфически выжженная тёмной магией, призванная оповещать хозяина. Эта была другой. Более… грубой, по-животному простой. И от этого — более пугающей. Но этот эффект после прикосновения. Если на пальцах он порождал онемение, то почему сама рана болела, пусть и слабо? Разве не должен быть одинаковый результат? Маг отвёл руку с полотенцем и посмотрел на ткань. На белом махровом плетении расплылись желтовато-красные пятнышки — точный слепок его нового «украшения». Но было в них нечто, заставившее Гарри озадаченно замереть. Цвет сукровицы был не тем, к чему он привык. Опыт и довольно старые слова подруги подсказывали: розоватая, жёлтая, алая — в зависимости от свежести раны. Но никогда — зеленоватая. Поттер сомневался, что его собственный организм выдал подобный оттенок. Раньше, по крайней мере, он такого за собой не замечал. Тогда что это за прозрачно-зелёные вкрапления? Не слюна Арлекина же, верно? Гарри отложил полотенце в сторону и снова приблизился к зеркалу. Теперь в его движениях не было ни прежней ярости, ни лихорадочности. Только холодное, почти клиническое любопытство человека, который давно привык, что его тело ведёт себя не так, как у других. Он прикоснулся к укусу, надавил двумя пальцами вокруг одного из проколов, и кожа послушно поддалась, выпуская наружу крошечные капельки влаги. Кровь. Его кровь — тёмная, вязкая, привычная. Но рядом с ней, вплотную, сочилось что-то чужое. Прозрачное, с лёгким зеленоватым отливом, как болотная вода на рассвете. Оно не смешивалось с ихором, не растекалось — существовало рядом, отдельно, будто не желая вступать в контакт с тем, что текло по венам Поттера. Гарри замер, наблюдая за тем, как две жидкости стекают вниз, встречаются на коже, расходятся, снова сближаются, но так и не сливаются воедино, впитываясь в ткань одежды. Чужая субстанция держалась обособленно, жила своей жизнью — медленной, тягучей, чуждой. Это что-то, что его тело не приняло. Обычная царапина на месте подобной травмы уже давно покрылась бы тонкой плёнкой молодой кожи, стянулась бы, зажила. Здесь же края раны оставались припухшими, влажными, будто кто-то постоянно мешал им сомкнуться. Будто чужеродная дрянь, влитая под слой эпидермиса, продолжала свою тихую работу — не убивала, не жгла, а держалась. Яд. Похоже на яд магических рептилий. Но не тот, что Гарри знал. Не тот, что перекрывает дыхание, останавливает сердце, сворачивает кровь в густую, чёрную патоку. Этот был иным — вяжущим, цепким, безвредным на первый взгляд. Он не стремился уничтожить носителя. Он пытался слиться, но слёзы Феникса и яд Василиска не давали втиснуться в их симбиоз. Пальцы Гарри дрогнули, и он отдёрнул руку, размазав краем рукава по шее влажные, киселеобразные следы. Полотенце, испачканное зеленоватыми подтёками, валялось на краю раковины, и мягкая ткань в приглушённом свете фонаря казалась теперь не грязной, а заражённой. Не слюна. Не совсем яд. Что-то между. Гарри представил раздвоенный язык Арлекина, скользнувший по коже, и его передёрнуло — не от страха, не от отвращения, а от той странной, пульсирующей ноты, которую он отказывался в себе признавать. А ещё узнавание. У чудовища из Тайной комнаты был такой же язык, разветвлённый на конце. Юноша успел насмотреться на него, когда держал рукоятку меча Годрика Гриффиндора, лезвие которого с хлюпом вошло в незащищённое нёбо змея. А что Гарри знал про этих чешуйчатых гадов? Их укусы были не просто вонзанием клыков в податливую плоть. Это было впрыскиванием. Он провёл пальцами по здоровой коже вокруг отметин — там, где не было следов, — и почувствовал под подушечками лёгкое, едва уловимое покалывание. То же самое, что возникло на пальцах, когда он прикоснулся в прошлый раз. Оно утихло через пару секунд, но сейчас ощущение вернулось — глухое, беззвучное, будто между кожей и мышцами проложили тонкую прослойку ваты. Эффект был. Просто проявлялся иначе. На пальцах — онемение. В ране — заглушëнная боль. И это раздвоение пугало больше, чем сам укус. Потому что Гарри не знал, по какому принципу чужеродная субстанция выбирала, как себя вести. И главное — зачем. Он отвернулся от зеркала, нашарил в аптечке старый тюбик с заживляющей мазью — магической, купленной когда-то на всякий случай. Выдавил серую, пахнущую полынью массу на палец, но в последний момент замер, так и не донеся руку до шеи. А поможет ли это? Или только разнесёт эту дрянь глубже? Он не знал. И это незнание злило — холодно, глухо, без привычной горячей вспышки. Слишком много неизвестных. Слишком много чуждого, что уже въелось в его тело, оставило в нём свой след, своё «здесь». Гарри вытер палец о край раковины, убрал мазь обратно в аптечку и снова прикрыл укус воротником. Зелёные вкрапления на полотенце уже начали подсыхать, приобретая грязно-болотный оттенок — цвет стоячей воды или ила на дне водоёма. Он бросил ткань в корзину для белья, мысленно пообещав себе сжечь её позже, и вышел из ванной, стараясь ступать ровно, не оборачиваться на зеркало, не смотреть на портреты предков, которые наверняка уже судачили о новом позоре рода. Их голоса — приглушённые, осуждающие — доносились из гостиной, и Гарри на секунду задержался, прислушиваясь. «Что за манера…», «В наше время такого не позволяли…», «Вечно эти Поттеры приносят позор…» Он усмехнулся — безрадостно, одними уголками губ — и пошёл дальше. Кикимер специально открыл двери в зал с портретами, нарушая контур заглушки, чтобы позлить Поттера. В коридоре он всё же остановился. Прижал ладонь к шее — поверх воротника, поверх укуса, и прислушался к ощущениям. Боль не утихала. Она снова стала другой: не острой, не режущей, а тихой, ноющей, будто кто-то постоянно водил по ране холодным, влажным языком. Яд без отравления. Гарри усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Значит, не убьёт, — сказал он в пустоту коридора. — Уже плюс. Голос прозвучал сухо, без той привычной бравады, что была раньше, в пору приключений юности. Просто констатация факта. Ещё одного факта в череде тех, что делали его жизнь не похожей на обычную. Он убрал руку, поправил рубашку и пошёл к выходу, чувствуя, как снова становится спокойнее. В последнее время его слишком часто бросает из одной крайности в другую, а эмоции бродят внутри как бурлящий кипяток в чайнике. Ещё сильнее, чем до этого. Когда-то мадам Гринвуд, его временный колдомедик, сказала, что это влияние гормонов, и что для подростков это нормально. С возрастом эта черта проходит практически у всех, оставаясь у единиц. Конечно, для магов, у которых продолжительность жизни была в два-три раза длиннее, чем у магглов, взросление приходило немного позже, чем у тех же простецов, но всё же. Вот только Гарри не взрослел. Его тело застыло во времени, и все процессы, присущие этому этапу развития, оставались на местах. Он научился с этим жить, глушил как мог, игнорировал желания плоти и ту бурду, что ударяла в голову в определённых ситуациях. Поттер гасил свои реакции и нарабатывал спокойствие, присущее зрелым людям. Но из-за новой переменной в его жизнь снова начали возвращаться элементы того, каким он должен быть без натренированного контроля. Маг не знал, чем это может обернуться. Но уже недолюбливал то, как он теряет критическое мышление в некоторые отрезки времени при непредвиденных обстоятельствах. Взять тот же диалог с недо-слизеринцем в зелёном шатре. О чём Гарри думал, когда разговаривал? Где была его трезвость ума и адекватность? Шарахалась по теням, прячась от прилива адреналина и эмоций, которые он не испытывал пару лет? Или тоже залипала на визави?