Двое на одного... Я выиграл!

×××

Утро клонилось к обеду, когда Поттер наконец нашёл в себе силы успокоиться и начать собираться. Он не спал эти часы — или спал, но урывками, проваливаясь в тягучую, липкую дремоту без сновидений и выныривая из неё через пару минут с колотящимся сердцем и ледяным ощущением, что кто-то застыл у изголовья кровати. Кто-то невидимый, но тяжелый. Каждый раз он на шаг опережал панику: распахивал глаза, хватал ртом воздух и впивался взглядом в пляшущие тени на потолке. Но комната оказывалась пуста. Лишь тени от портьер ползли по стенам, меняя очертания вместе с движением солнца за мутным окном, да где-то внизу, в недрах дома, Кикимер с ожесточённой методичностью гремел на кухне посудой. Бам-бах-дзынь. Пауза. Бам-бах. Словно старый эльф сражался с невидимым врагом, используя кастрюли как щиты, а сковородки — как метательные снаряды. Гарри знал, что тот мог бы делать это бесшумно. Никто из Блэков не стал бы терпеть подобный грохот на постоянной основе; скорее, они либо наказали бы домовика за непочтительный шум, либо вырезали вокруг кухни рунную цепь «полога тишины» — как вокруг зала с портретами. Но ежедневное бряцание посуды было, и Гарри никогда не спрашивал, зачем домовик это делает. Зачем? Может, чтобы напомнить: ты здесь не один. Может, чтобы дом не казался склепом. Или чтобы мёртвая тишина не сожрала последнего Поттера заживо. В любом случае, так она хотя бы немного разбавлялась. Иначе бы он просто-напросто сбежал или сошёл с ума от давящего на уши безмолвия ещё в первые годы своего добровольно-вынужденного заточения здесь. Возможно, переезжать на Гриммо было не самой его лучшей идеей. Вероятно, это была самая худшая идея после попытки угнать школьную машину. Или наоборот, лучшая. Кто теперь скажет? Он растёкся в мягком бархатном кресле с продавленной спинкой — кресло помнило ещё леди Блэк, чей портрет дремал за шторкой на стене в холле, время от времени всхрапывая и проклиная Тёмного Лорда, из-за которого она потеряла нежно любимого младшего сына. Гарри глядел в высокий потолок с лепниной, которую не обновляли уже лет шестьдесят-семьдесят, и слушал, как на первом этаже возятся картины. Кто-то кашлянул — сухо, надсадно, как чахоточный. Кто-то пробормотал проклятие в адрес более молодого поколения. Кто-то просто вздохнул — тяжело, надрывно, как человек, который давно умер, но никак не может к этому привыкнуть. Особенно тяжело вздыхала прабабка Ориона Блэка, Кассиопея. Она вообще вздыхала с таким трагизмом, будто каждый её выдох был последним. Гарри закрыл глаза, и перед внутренним взором снова встал цирк. Шатры. Огни. И двое — один в чёрно-зелёном, другой в красно-золотом. Один — с хитрыми искрами предвкушения бедлама в нефритовых зрачках. Второй — с выражением, которое беззвучно, но оглушительно говорило о том, что Гарри для него был чем-то драгоценным и немыслимым. То, что хочется укрыть от глаз каждого, запереть, не давать никому прикасаться... Драгоценным. Как редкий экспонат. Как то, что нельзя трогать руками без спросу, но можно разглядывать часами. Будто вещь, хрупкая фарфоровая статуэтка за стеклом витрины. Он резко сел на кровати — пружины жалобно скрипнули, — провёл ладонью по лицу, словно стирая наваждение, и заставил себя подняться. Думать об этом сейчас — значит снова провалиться в ту липкую, тянущую трясину размышлений, из которой он только-только выбрался. Нужно было действовать. Собираться. Идти. Неплотно перекусив тостами с отварной индейкой и овощами на пару — есть не хотелось, но Гарри заставил себя, потому что идти в цирк на голодный желудок было бы верхом безрассудства, как он понял только недавно, сопоставив события, — он поднялся в свою комнату. Лестница скрипнула под ногами. Протяжно, утробно, как живое существо. Она была старая, дубовая, помнившая ещё шаги многочисленных прабабушек Беллатрисы Лестрейндж и Нарциссы Малфой, когда те были детьми. Гарри старался не думать об этом. В комнате пахло пылью и старыми книгами — запах, который въелся в стены дома на Гриммо так глубоко, что никакое проветривание не могло его вывести. Он включил настольную лампу — единственный источник света, кроме окна, потому что люстра под потолком давно перегорела, а менять лампы в ней было лень. Жёлтый, чуть тусклый, маслянистый свет упал на открытый шкаф, и Гарри подошёл к нему, разглядывая содержимое. Выбор был не то чтобы велик, но и не беден. Как уже упоминалось, последнему Поттеру было всё равно, что носить, и в его гардеробе обитало несколько десятков однотонных и клетчатых рубашек с длинным рукавом, примерно в два раза меньше брюк и столько же жилетов на пуговицах. Были ещё пиджаки и фраки, но они казались неудобными и были в моде дай Мерлин десятки лет назад, если не больше. А может быть, несколько веков. Об этом могут сказать лишь те, кто изучал историю моды — Гарри к их числу не относился. Он иногда ловил себя на мысли, что его шкаф выглядит как вещественное доказательство из музея костюмов: старые, добротные вещи, которые носили ещё деды и прадеды Сириуса, передавая по наследству вместе с сейфами в Гринготтсе. Он редко заглядывал в дальний угол, где висели эти реликвии, покрытые чехлами от пыли. Слишком тяжело было думать о том, что кто-то когда-то выбирал эти ткани, эти пуговицы, эти фасоны — для себя, для жизни, которая оборвалась задолго до того, как Гарри научился ходить. Он остановился перед распахнутым нутром шкафа, водя пальцами по воротникам рубашек — хлопок, лён, что-то более гладкое, дорогое, на что он даже не знал названия. Взгляд скользнул мимо, задержался на тёмно-малиновой ткани, почти сливающейся с тенями в углу, и Гарри на мгновение замер. Этот цвет был почти таким же, как глаза Тома в его последний год жизни. Они не были чисто-алыми, как считали многие, видевшие лорда издалека. Юноша же точно помнил этот глубокий оттенок сочащейся соком малины, смешанной с венозной кровью. Всё же Гарри ближе других подобрался к этому психопату, когда шёл бой за Хогвартс — так близко, что мог разглядеть расширенные зрачки, запах дорогого одеколона, смешанный с чем-то металлическим, и мелкую дрожь в кончиках пальцев, когда тот поднимал палочку для последнего заклинания. Он отдёрнул руку, словно обжёгся, и выбрал первое, что попалось: кориандровую рубашку, простую, без рисунка, с длинными рукавами, которые можно закатать до локтя. Чёрный галстук-боло — с камнем, который отливал лёгким травянистым цветом, почти сливаясь с цветом луговых зарослей в безлунную ночь. Брюки — графитные, свободные, не сковывающие движений, из плотной ткани, которая не мнётся и не цепляется за острые углы мебели. Поверх всего будет надета джинсовка Сириуса. Она стала почти его частью, второй кожей, и мысль о том, чтобы выйти из дома без неё, казалась почти кощунственной. Гарри поймал себя на том, что снова поглаживает рукав — чуть потёртый на локтях, выцветший на солнце, с едва заметным рисунком пятиугольной звезды на левой манжете. Сириус начертил её зубочисткой, которую обмакнул в чернила производства близнецов Уизли. Их творение не стёрлось до сих пор, даже осталось чётким на ткани. Потом шла набедренная сумка с расширенным пространством, потёртая на уголках, с поблёкшими от времени заклёпками, с едва заметным пятном на внешнем кармане — кофе, который крёстный пролил в их последнюю встречу, когда они сидели на кухне и смеялись чему-то такому нелепому, что Гарри уже не помнил, о чём речь. Вспомнить он мог лишь тот самый лающий яркий смех, а так же тепло. Тепло, что осталось в душе Гарри, как и пятно от кофе на ткани, оно не сотрется, хоть и прошло уже столько времени. Поттер носил её давно, чтобы иметь при себе всё необходимое для повседневной жизни. Не всегда, правда. У окружающих могли появиться ненужные вопросы, если бы они увидели, как из довольно маленького отдела он вытаскивает зонт или термос с горячим бульоном. А он мог это сделать, потеряв бдительность из-за долгой выматывающей смены. К слову, вчера в цирк он также её не взял, ограничившись обычной сумкой-почтальонкой, не имеющей никаких секретов. С ней вопросов не возникало. Но сегодня будет неудобно бегать, если это понадобится — вещи будут вываливаться, мешать, хлопать по бедру. Поэтому в этот раз он возьмёт другую. Потом Гарри на секунду задумался, потянулся к ящику комода и вытащил оттуда тонкий шерстяной пуловер крупной вязки — тёмно-синий, почти чёрный, с низким горлом, через которое можно вытянуть и расправить воротник рубашки. Он купил его прошлой зимой в маггловском магазине, потому что замёрз, а магических вещей под рукой не оказалось. Пуловер оказался удивительно удобным — мягким, тёплым, безо всякой магии согревающим лучше любого заклинания. Сейчас он пригодился по той же причине: юношу немного знобило. Следы укуса он прикрыл широким пластырем из гибкого плотного материала телесного цвета, почти незаметного под тканью. Как-то влиять магически не рискнул — мало ли как отреагирует старая магия Блэков на свежую рану, — а обращаться в Мунго не посчитал нужным: его организм и сам разберётся с этим, раз уж Поттер до сих пор жив и не чувствует ярко выраженного недомогания. Пластырь лип к коже мерно, надёжно, и это небольшое, но постоянное давление успокаивало, напоминая, что он всё ещё что-то контролирует. Даже если это «что-то» было не больше чем кусок липкой ленты. Гарри окинул себя внимательным взглядом, ища изъяны и не находя их. Хлопковая рубашка вкупе с пуловером скрывала то, что творилось под тканью, но он всё равно чувствовал этот след — глухой, успокоенный, неправильный. Как будто кто-то поставил на нём клеймо, и теперь оно светилось изнутри, невидимое для чужих глаз, но осязаемое для него самого. Он представил, как Пьеро или тот контролёр в сине-золотом заметят край укуса, выглядывающий из-под ворота, и передёрнул плечами. Хорошо, что тот был не на самой шее, а на стыке с плечом, там, где ключица встречается с мышцей. Его хотя бы спрятать можно. Поттер натянул пуловер поверх рубашки, и шерсть приятно легла на хлопковую ткань, укрывая всё, что не должно быть видно. Практически сразу материал нагрелся от тела и начал возвращать тепло, и Гарри на секунду замер, привыкая к ощущению. Не горячо, хотя почти душно. И безопасно. Свитера Молли Уизли были практически такими же, только с ощущением того, что тебя любят и ждут где-то там, куда ты не можешь посмотреть. После этого он проверил браслеты — по одному на каждом запястье, узкие полоски начищенного до блеска металла с рунами, незаметными застёжками и гладкими полусферическими камнями-накопителями, что вбирали в себя излишки его магии, когда те вырывались из тела непроизвольными всплесками. Камни были тёмными сейчас, почти чёрными, но Гарри знал: стоит ему сильно разозлиться или испугаться, они начнут едва бликовать зелёно-голубым, нагревая металл. Он провёл по ним пальцами, проверяя застёжки, хотя это и не имело особого смысла. Они всегда на месте, не слетят даже в драке, если только на них не попадёт кровь носящего. Булавки он надевать не стал, убрав их в шкатулку на тумбочке возле кровати. Там, среди немногочисленных запонок и брошек, теперь лежали обе: и та, что подарил Арлекин — сердцевидная, с изумрудом, похожим на застывшую комету, — и та, что оставил Пьеро — золотая звёздочка на тонкой ножке, почти игрушечная, но с такой острой булавкой, что могла проколоть палец до крови. Гарри слишком часто попадал в двусмысленные ситуации из-за этих побрякушек. Сегодня не хотелось продолжать эту тенденцию. Он закрыл шкатулку и отодвинул её подальше, к стене, туда, где утренний свет почти не доставал. Немного поразмыслив, он сменил ботинки на берцы. Высокие, чёрные, на толстой рифлёной подошве. Тяжёлые. Удобные. Он заказал их почти сразу после войны, в армейском магазине, когда понял, что обычная обувь разваливается слишком быстро, а в магической удирать через город неудобно — слишком приметная. Берцы оказались удивительно удобными: разношенные, мягкие, с усиленными носками, которыми при желании можно было проломить череп. Гарри никогда не проверял это на практике, но знание грело. Он хитро зашнуровал их, как когда-то хвастался Рон после завершения учёбы в Аврорате. Уизли тогда сидел на кухне в Норе, задрав ногу на табуретку, и показывал всем желающим, как теперь завязывает шнурки. «Морской узел, — гордо объявил он, демонстрируя замысловатое переплетение. — Сын одного из инструкторов служил в Британском флоте, сказал, что такой ни за что не развяжется, пока сам не захочешь». Гарри тогда посмеялся со всеми, но на всякий случай запомнил, иногда тренируя пальцы и память. И сейчас, переплетая шнурки в тот самый узел, почувствовал что-то тёплое в груди — Рон, его дурацкие улыбки, его вера в то, что даже в мелочах можно найти пользу. Стратег с детства, только развивавший своё тактическое мышление с помощью шахмат. Так просто их теперь не развязать, и, убегая, при необходимости, обувь останется на ногах до самого конца, пока сам не развяжешь. Он затянул последний узел, потянул за язычки, проверяя надёжность, и удовлетворённо кивнул. Берцы сидели как влитые, не жали, не болтались. Гарри потопал ногой по полу — глухой, уверенный стук. Хорошо. Он прошёлся по комнате, прислушиваясь к себе: не забыл ли чего, не слишком ли тяжело дышать в таком тёплом пуловере. Дышалось нормально. Чувствовал он себя… странно. Собранно, но неспокойно. Как перед битвой. Как перед тем, как шагнуть в Запретный лес, зная, что, возможно, не вернёшься. Но он вернулся тогда. Вернётся и сейчас. Гарри подошёл к окну. За мутным, давно не мытым стеклом виднелась улица — серая, пыльная, с редкими прохожими, которые куда-то спешили, не поднимая глаз от тротуара. Дома напротив стояли плотно друг к другу, их черепичные крыши блестели от недавнего дождя, и в лужах отражалось небо — бледно-голубое, с редкими облаками, которые тянулись на юг, туда, где, наверное, было тепло. Он застегнул джинсовку, поправил воротник пуловера, чтобы тот не цеплялся петельками за пуговицы, и вышел из комнаты. В коридоре было темно — как всегда. Портьеры на окнах давно никто не раздвигал, и свет сюда почти не проникал. Только в самом конце коридора горела одна-единственная лампа, тусклая, с пожелтевшим, покрытым тонкой паутиной абажуром, и её света едва хватало, чтобы не споткнуться о выступы в паркете. Рисунки жутких существ на стенах зашевелились, когда он проходил мимо, — десятки пар глаз внимательно следили за ним из вековой полутьмы. Они всегда следили. С того самого дня, как он переступил порог. Гарри уже давно научился проходить этот коридор, не поднимая головы. Иначе взгляды множества неразборчивых силуэтов могли пригвоздить к месту, заставить замереть, сжаться, забыть, зачем ты вообще сюда пошёл. Он шёл ровно, глядя только вперёд, туда, где в конце туннеля маячил тусклый свет лампы, и старался не дышать слишком глубоко. Он толкнул входную дверь, и та со скрежетом поддалась, впуская холодный уличный воздух. Вдох — и запах старой пыли сменился запахом мокрого асфальта и уходящего лета. Гарри шагнул за порог и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, прислушиваясь к сердцебиению — не сбилось ли с ритма. Пора. --- Парк, казалось, заключил с временем негласный договор о неприкосновенности до конца лета. Он ничуть не изменился с прошлого раза — та же добрая, чуть задумчивая небрежность, те же приветливые, чуть расступившиеся в стороны аллеи, словно ряды деревьев и кустов на секунду замирали и приосанивались, встречая гостей. Им было всё равно, одинок ли путник, бредущий по своим мыслям, или это стайка детей с шуршащими пакетами печенья, или человек, которого собака, натянув поводок, тянет в самую гущу кустов — для каждого находилось тихое «здравствуй»: тёплый луч между ветвей или внезапно ровная, как стол, кочка под ногами. Воздух жил своей невидимой, но оглушительной жизнью. Листья не просто шелестели — они сплетались в многоярусный разговор: старые, тёмные клёны басили о наступающих холодах, осины нервно и часто перешёптывались о прошедшей грозе, а молодые лещины сыпали вниз сухими, как хрустальные подвески, монетками новостей: кто-то кормил уток с левого пруда, кто-то потерял перчатку на дальней скамейке. Тонкие веточки вздрагивали при каждом порыве, поскрипывая с такой застенчивой интонацией, будто извинялись за своё беспокойство перед неподвижными стволами-великанами. Под ногами кипела иная симфония — нижний ярус парковой жизни. Трава стояла стеной, ещё сочной, но уже тронутой медной ржавчиной августа. В ней, как в невидимом оркестровом рву, цикады отчаянно сочиняли не просто песни — а настоящие кантаты. Их звонкие, вибрирующие трели накладывались на тонкое, почти призрачное гудение мошкары, которая не столько пела, сколько дышала ультразвуком, создавая фон, от которого слегка звенело в ушах. Мельчайшие мошки, танцуя в косых лучах, казались искрами, высеченными этими неутомимыми музыкантами, и вся эта звенящая, шепчущая, чуть поскрипывающая какофония вдруг складывалась в поразительное чувство абсолютного, ничем не нарушаемого уюта. Гарри почти не смотрел на окружающую его атмосферу парка, но она всё равно действовала на него — мягко, ненавязчиво, на каком-то подсознательном уровне. Воздух, прогретый за утро и начало дня, тянул травами и корой, листья перешёптывались над головой, а под ногами пружинила плотная, вытоптанная тропа. Юноша свернул с неё лишь единожды, приметив в высокой траве у ручейка блестящую на солнце чешую. Парк сам обволакивал его этой непрошеной заботой, нашептывал глупую, но такую желанную мысль: «Всё хорошо. Ты в безопасности. Никто тебя здесь не найдёт». Этому хотелось верить, не слушать подзуживание паранойи, что в таких ситуациях всегда просыпается, тонкими пальцами дотрагиваясь до разума. Запретный лес не врал таким образом. Он сразу говорил правду — холодом, сыростью и темнотой. Там, под сомкнутыми кронами, царил полумрак даже в разгар дня. Вековые стволы уходили вверх чёрными свечами, а их ветви сплетались так густо, что солнце пробивалось лишь отдельными робкими лучами — жёлтыми, косыми, неестественно яркими на фоне серо-зелёного сумрака. И в каждом таком луче, как в театральной рампе, плясали мириады пылинок и мелкой мошкары. Дыхание в том месте ощущалось иначе. Воздух стоял тяжёлый, влажный, настоянный на гниющих листьях, прелой хвое и чём-то ещё — сладковато-приторном, сбивающем с толку запахе, который не встретишь в обычном лесу. Гарри так и не научился его распознавать. Каждый шаг давался с трудом. Земля под ногами исчезла — её заменила зыбкая, неровная толща из того, что лес сбросил за много осеней. Мокрая листва скользила под подошвой, хвоя проваливалась с мягким хрустом, а мох — толстый, рыжий у стволов и неестественно зелёный в низинах — пружинил и чавкал, выпуская из-под ног холодную жижу. Ноги утопали по щиколотку, иногда глубже, и каждый шаг требовал усилия: сначала выдернуть стопу из липкого плена, потом поставить её на новое, не менее ненадёжное место. Удачей было найти сухую тропу, по которой передвигались магические животные и кентавры. А ещё всюду тянулись нити. Паутина — старая, липкая, висящая клочьями между веток и стволов — то и дело норовила прилипнуть к лицу, к рукаву мантии, к волосам. Гарри с друзьями машинально отмахивался от неё, но она находила новые лазейки. Одно неудачное движение — и холодная нить касалась щеки, заставляя вздрагивать от неожиданности и брезгливости. Рон тогда от отвращения даже почти не говорил, бешено вращая глазами в поиске тех, кто мог сплести полупрозрачные путы. Пауков он боится до сих пор, но теперь вместо бегства или ступора бросает бомбарду или инсендио максима в мохнатых восьмиглазых тварей. Но это уже другая история... Дикий, непроходимый лес возле Хогвартса никогда не молчал, даже не пытаясь притвориться безобидным местом для пикников. Вокруг то и дело раздавались звуки: сухой треск сучка под чьей-то осторожной лапой, шорох в кустах — слишком тяжёлый для белки, шелест чего-то крупного, продирающегося сквозь папоротники. Словно лес знал, что его слушают, и намеренно не таился, оставляя подростков наедине со своим упорядоченным хаосом и их собственными, бешено колотящимися сердцами. И всё же, несмотря на страх, в этом было своё, дикое успокоение. Запретный лес не обещал безопасности. Он не прятал свою суть. И почему-то эта картина — пугающая, первобытная — была даже легче, чем сладкая тишь тёплого, приветливого парка. Но обе территории имели этот эффект, и Поттер поддавался ему. Настроение стало не таким похоронным и мрачным, наваждение предстоящей битвы схлынуло, оставляя мягкий вакуум в мыслях. Поэтому когда на входе в цирк его встречал контролёр билетов — тот самый, в сине-золотом фраке и чёрно-белой маске с асимметричной улыбкой, — Гарри улыбнулся ему почти дружелюбно. Без той натянутой вежливости, с которой сегодня утром соглашался прийти ещё раз. Словно они уже были если не сообщниками, то хотя бы попутчиками. Он снова стоял посреди площади — на перекрёстке между пятью разноцветными шатрами. Вчера он успел заглянуть только в два: красный и зелёный. На выбор оставались голубой, синий и фиолетовый. Времени, если верить афишам, хватало на каждый, но идти особенно не хотелось. Внутри всё ещё ныло после утреннего разговора с самим собой в ванной. Немного поразмыслив и оглянувшись в поисках наблюдателей — ни одного любопытного взгляда, только безликая праздная толпа, — Гарри поднёс правую руку к лицу, делая вид, что поправляет очки. На самом же деле он едва слышно зашипел на парселтанге, сворачивая слова в тонкие, как лезвие, команды. Небольшая гадюка, выловленная сегодня на рассвете в кустах городского парка, терпеливо ждала в складке мантии. За щедрое угощение — целое блюдце тёплого молока и три свежих куриных яйца — она согласилась выполнить небольшую, но деликатную просьбу. Убедившись, что маленькая хищница всё поняла, Поттер разжал пальцы. Медный кругляш упал на землю с глухим стуком. Он наклонился — неторопливо, естественно, как любой рассеянный посетитель, — и в то же мгновение змейка бесшумно соскользнула в высокую траву. Её чешуя мгновенно растворилась среди зелёных и бурых пятен. Найти её теперь мог разве что тот, кто знал, куда именно смотреть. Гарри удовлетворённо хмыкнул, сунул поднятую монетку обратно в свободный карман брюк и направился к синему шатру. Хотя бы одно дельце он смог провернуть, пусть даже для этого пришлось играть в шпиона на ярмарочной площади. --- Внутри синего шатра было темно. Не сумеречно — по-настоящему темно, как в подземелье после захлопнувшейся двери. Единственным источником света служили сами зеркала: десятки, сотни зеркал в тяжёлых рамах, развешанных на стенах, расставленных напольными арками, свисающих с потолка на цепях. Они отражали друг друга, рождая бесконечные коридоры, в которых тонуло даже слабое свечение, просачивающееся со входа. Поттер сразу пожалел, что сунулся именно сюда. Но уйти так скоро было бы подозрительно. Зеркала он не любил всегда. Не после той ночи с Еиналеж — нет, гораздо раньше. Возможно, даже с самого детства, когда в амальгаме отражался щуплый мальчишка в огромной для его тщедушного тела, поношенной одежде. С годами, по понятным причинам, это ухудшилось. Он не любил свою застывшую фигуру, отражение, которое всегда казалось чужим, слишком прямым, слишком неправильным. Здесь же этих чужих отражений были десятки. Несколько посетителей — двое мужчин в котелках и девушка с бумажным веером — свободно бродили между зеркалами, посмеиваясь над своим искривлённым, сплюснутым или растянутым видом. Или, напротив, тихо ужасались ему, отворачиваясь и снова оглядываясь через плечо. А в один момент Гарри заметил, что остался один. Он замер. Повернулся вокруг себя — пусто. Только его собственные отражения, десятки Гарри Поттеров в десятках зеркал смотрели на него растерянно и настороженно. Он не понял, как пропали люди. Не услышал ни шагов, ни шороха ткани. Они просто исчезли, будто их и не было. Но вскоре появился другой объект для внимания. В зеркале напротив — прямоугольном, в потускневшей от времени серебряной раме — медленно проявился силуэт. Контролёр билетов. Та же чёрно-белая маска с асимметричной улыбкой — один уголок выше, другой ниже, словно лицо разучилось чувствовать одновременно. Тот же сине-золотой фрак, переливающийся в скудном свете, и белый огонёк вместо левого глаза в прорези маски. Огонёк пульсировал в такт словам, которых ещё не было. Почему-то сомнений в том, что отражение не мираж, не было. Но позади Поттера никто не стоял. — Куда все делись? — Голос Гарри прозвучал глухо, он неосознанно старался не нарушать здешнюю тишину. Контролёр не сдвинулся. Он стоял к Поттеру полубоком, но смотрел прямо на него — через стекло, сквозь слои теней и света. — Хм... — В голосе контролёра не было ни насмешки, ни угрозы. Только мерное, почти философское любопытство. — Мой шатёр обычно не посещает столько посетителей. Живых душ... Особенно тех, кому стоило бы бежать отсюда. Бежать быстро и не оглядываясь. — Как вы это сделали? — Гарри сделал небольшой шаг вперёд, желая узнать, как пропали другие посетители. Он не помнил, чтобы такую магию изучали в его школе. С другой стороны, он мог просто не заметить этого, или в Хогвартсе просто не преподавали подобное. Отражение контролёра не приблизилось — наоборот, словно отодвинулось глубже. — Куда исчезли люди? — Я? — Огонёк в прорези маски моргнул. — Возможно, это ты только что заметил, что никого и не было. И вы были здесь одни с самого начала. Мы с вами. Я ведь тоже здесь, дорогой гость. — Контролёр плавно развернулся, и теперь Гарри видел его прямо, хотя в реальности перед ним была лишь пустота и собственные отражения в многочисленных вариациях. — В этом шатре вы увидите вещи, которые, возможно, не захотите видеть. Шёпот вашего сердца. Или предостережение извне. Не доверяйте своим глазам. Наслаждайтесь. — Но что мне... — начал Гарри, чувствуя, как затылок начинает покалывать холодом. — Просто следуйте дальше, — перебил контролёр мягко, почти ласково. — Там вы найдёте выход. Я рекомендую не оставаться долго на одном месте. Ходит слух, что в темноте живут монстры. — Он сделал паузу, и асимметричная улыбка на маске будто бы слегка изогнулась сильнее. — А зеркала иногда показывают больше, чем должны. Гораздо больше. Например, тех, кто идёт за вами по пятам, но кого вы никогда не звали. Фигура контролёра начала меркнуть, таять, словно он сам был всего лишь бликом на старом стекле. Гарри резко обернулся — сзади никого не было. Только его собственное отражение в ещё одном зеркале, том, которого секунду назад здесь точно не стояло. Он выдохнул, заставил себя не смотреть по сторонам слишком часто и шагнул вперёд, в темноту, где между зеркалами начинался узкий проход. --- Поттер ненавидел зеркала. И залы с, по ощущениям, сотней этих стекляшек — тоже. Он плутал в этой темноте уже неизвестное количество времени, и не было даже намёка на выход. Только он сам, наедине со своими безмолвными, искривлёнными версиями. Даже нелюбовь к своему отражению уже была не так важна, как желание покинуть помещение и посмотреть на живой, солнечный свет. Но для этого, похоже, нужно было что-то сделать. Потому что иначе чем ловушкой назвать это место Гарри не мог. Серьёзно, это не было обычной уловкой с правильной расстановкой декораций. Он считал шаги, когда хотел проверить, какое примерно расстояние между одной стеной рам и другой. Несколько раз, и каждый приносил разные результаты. Маг словно попал в пространство с чарами расширения, но не сплошными — как в его старой палатке — а частичными. В одном месте искажение было, а в другом уже нет. Хозяин этого шатра — а это несомненно был контролёр билетов — просто-напросто издевался над Гарри, каким-то образом водя его по кругу. Но в миг, когда Поттер уже собирался остановиться, чтобы придумать план по разрушению структуры заклятия, ноги привели его в коридор только из семи зеркал. Он здесь ещё не был, юноша бы запомнил это, так как рамы этих зеркал были простыми, деревянными, с резьбой по всей поверхности. Или это больше походило на следы разномастных когтей? Гарри не без интереса посмотрел в самое близкое к нему и уверился в отличиях ещё больше. Эти зеркала не искажали реальность, были простыми и ничем не примечательными в плане отражения. — Вы интересный гость... Я говорил не останавливаться, но вы всё же захотели посмотреть в каждое зеркало. Получается, монстр догнал вас. — Гарри почувствовал тёплое дыхание у своего виска, а на плечи опустились чьи-то руки. — Нет, не смотрите назад. Доверьтесь мне. Поттер не послушал. Ему нужно было убедиться, что позади и вправду никого нет, как и до этого. Билетёр в зеркале тихо цокнул, склонив голову к плечу. Юноша почувствовал, как одна из рук исчезла с плеча и предостерегающе схватила его за волосы на затылке, удерживая голову в одном положении и не позволяя обернуться. — Я презираю непослушных. Вам повезло, что я пока не могу навредить. Оставайтесь на месте, я наблюдаю за этим... Сделай шаг назад, мы всего лишь разговариваем. — Что вы... — Тише, я говорю не с вами. Так, на чём мы остановились? Ах, да. Проявите вежливость и смотрите только на меня, у нас, между прочим, беседа. — Хватка на волосах пропала, и рука вернулась обратно на плечо. Гарри стиснул зубы, когда когтистые пальцы надавили на скрытый под слоем одежды укус. Это было неприятно. — Вас нет позади, да? Что тогда касается меня? — Иллюзия. Хм... На этом месте посетители обычно говорят что-то вроде: «Какой замечательный трюк». Но не вы, верно, сэр? В ваших глазах видится сомнение. Полагаю, это уже на вас не сработает. Что же... Очень хорошо. Могу уверить, что это я. Мне просто захотелось осмотреть вас поближе, и это действительно принесло свои результаты. — Давление на место ранения на мгновение усилилось, но, сделав круговое движение, пропало совсем. — Я думаю, что впредь буду следить за вами, вы можете идти дальше. Поттер оглянулся, но за ним уже никого не было, если там вообще кто-либо стоял. В зеркале же теперь снова был только он. Драккловы пикси. Гарри ничего не оставалось, кроме как идти вперёд. Но просто пройти мимо зеркальных рам не получилось. Взгляд сам тянулся к вспыхивающим в них картинам, словно это были не куски стекла с облупившейся амальгамой, а живые колдографии, дышащие, пульсирующие и требующие зрителя. Поттер заставил себя остановиться и оценить обстановку спокойно, как учил его когда-то Люпин на занятиях по защите от тёмных искусств. Шатёр явно был зачарован — и грубо, с намерением давить на психику, а не тонко влиять на разум. Это даже облегчало задачу. Он не верил ни одному изображению. Проблема была в другом: не верить — недостаточно, когда твои собственные глаза и уши начинают подыгрывать магии. Зеркала в синем шатре не отражали. Они показывали. Первое зеркало — большое, в тяжёлой раме, немного треснувшее по краям, словно кто-то бил по нему кулаком, но не смог разбить. Внутри горел большой чёрный шатёр. Языки пламени вздымались до самого неба, сворачиваясь в спирали и рассыпаясь искрами над площадью. Изнутри доносились заглушённые крики, неразборчивые слова, чьи-то истеричные мольбы. Это напоминало Гарри разрушение Хогвартса — тот момент, когда кто-то из Пожирателей поджёг гобелены на стенах и над столами, и огонь погнал студентов вперёд, к дверям Большого зала. Только здесь не было спасителей. Огонь стал хозяином положения. «Ты не успел тогда», — прошептал голос на грани сознания. Или просто показалось. Гарри заметил, как его пальцы сами собой сжались в кулак, и тут же разжал их с усилием. Воспоминание кольнуло, но он отодвинул его в сторону — там было место страхам, а здесь нет. Он не должен винить себя в случившемся, везде успеть невозможно. Он перешёл к следующему, не желая задерживаться у этого. Второе зеркало было не меньше, такое же прямоугольное, в деревянной раме, покрытой паутиной царапин. Гарри увидел себя. Но его крепко держал Пьеро — белые руки с неестественно длинными пальцами смыкались на горле и талии. Только выглядел циркач не как прежде. Глаза его горели не золотом — магмой, тягучей и пульсирующей, а улыбка под чёрно-белой маской достигала краёв, словно череп решил напомнить о себе. Прислушавшись — а Гарри не мог не прислушаться, звук сам вползал в уши, как муравей через щель, — можно было разобрать жуткие в своей нежности слова. Пьеро шептал, почти мурлыкал: — Ты даже не представляешь, милорд, как долго я ждал. Вечность — это не так скучно, если знаешь, ради кого. Я буду держать тебя, пока твоё сердце не забудет, как биться иначе. Только для меня. Только в моих руках. Мы никогда не расстанемся. Никогда... Что-то ещё осталось за гранью слышимого, но Поттер не успел. В середину зеркала вошло лезвие клинка — тонкое, хищное, идеально отточенное. Гарри узнал его. Точно такой же нож пронзил яблоко в руке Арлекина. А его близнецы вонзились в мишень на шоу Пьеро, разбрызгивая алые капли на белый песок. Лезвие удалось вытащить и спрятать в сумку. Что с ним делать дальше, он решит потом. Гарри сделал глубокий вдох. Пьеро в зеркале говорил о вечности и одержимости — это было тревожно, но не более чем пустая угроза. Пока что. Настоящий Пьеро не казался таким фанатиком. В реальности тот был скорее любвеобильным щенком, выплескивающим свою привязанность на того, кто не оттолкнет и с добротой отнесется к нему. Третье зеркало оказалось самым тёмным, в нём почти не было того внутреннего света, что был характерен для остальных. Внутри стоял незнакомый Гарри артист — высокий, гибкий, одетый в фиолетовый костюм, расшитый чёрными и серебряными ромбами, которые то вспыхивали, то гасли. Детали рассмотреть не удавалось: тень то и дело скрывала их, перетекая с плеч на лицо, с лица на руки, не позволяя составить цельный образ. Только силуэт, только намёк. Голос был нечёткий, искажённый, будто говоривший находился под водой или за толстым слоем ваты. Но в нём узнавались те самые властные нотки, которые юноша слышал в момент своего невольного пребывания в шатре Пьеро. Перед тем, как беловолосый актёр вынужденно ушёл, оставив мага с цепью и маской в полном одиночестве. — Посмотри на себя... — Голос сочился сквозь стекло, тягучий и блестящий, как ртуть. — Такой слабый. Такой предсказуемый. До этого момента тебе просто везло. Но удача — дело непостоянное, дорогой. Однажды любое везение заканчивается. С кровью, переломами и беззвучным криком... — Фигура в фиолетовом сделала шаг вперёд, и тень на мгновение отступила, обнажая гладкую маску с предвкушающей острой улыбкой. — И когда это время придёт... я повеселюсь. Обещаю. Гарри едва заметно усмехнулся уголком губ. «Везение» — сколько раз он слышал это слово от врагов, которые не понимали разницы между удачей и выбором. Он не стал спорить с зеркалом. Бесполезно. Но про себя отметил: с фиолетовым артистом лучше даже не встречаться. Несмотря на не такое массивное телосложение, юноша чувствовал опасность большую, чем от того же Арлекина. Он двинулся дальше, стараясь не задерживаться подолгу, хотя каждое зеркало норовило приковать взгляд. В четвёртом зеркале снова был незнакомец. Высокий, сутулый, в тёмном длинном плаще и маске с вороньим загнутым клювом. Единственным чётким элементом были круглые линзы вместо глазниц — они отливали насыщенным, холодным бирюзовым, как лёд в глубокой пещере. А потом он заговорил. — Я бы поближе исследовал этот экземпляр, — голос был сухим, с хрипотцой, как будто несмазанные петли на двери. — Интересно, как много он сможет вынести. Сколько ударов, сколько ночей без сна, сколько голосов, шепчущих одно и то же. — Линзы окрасились в ярко-алый, стали зловещими, похожими на глаза вампира из старых легенд. — Позволь мне провести пару экспериментов, дорогуша. Всего пару. Я хочу узнать, как далеко я зайду, прежде чем ты начнёшь умолять. Или, возможно, твоё сердце остановится быстрее, чем это происходило с другими куклами. — Он наклонил голову, клюв чуть качнулся. — А может быть, ты сможешь выдержать большую дозу адреналина без потери функционала? Гарри ощутил, как по спине пробежал холодок — и признал это честно. Он не был бесчувственным идиотом. Угрозы пыток всегда оставляли след после того, как он видел, что делали Беллатриса и Барти Крауч с теми, кто попадал к ним в руки. Но этот доктор в маске был всего лишь картинкой. Игра воображения, подпитанная магией. Поттер глубоко вздохнул, сосредоточился на дыхании и сделал шаг к следующему зеркалу. Не от страха — от расчёта. Чем быстрее он пройдёт этот коридор, тем меньше успеет накопиться эффекта. Пятое зеркало — Гарри узнал его первым, ещё до того, как увидел отражение. Изумрудный цвет. Вездесущий Арлекин. Циркач в зелёных одеждах хитро улыбался — снисходительно, по-хозяйски — и обнимал отражение Гарри за талию. Одна его рука спускалась ниже по бедру, пальцы впивались в ткань брюк с собственнической наглостью. Юноша видел, как в амальгаме Арлекин начал наносить ему увечья. Когти — длинные, словно бритвы — до фаланг вонзались в податливую плоть, пачкая широкий рукав и чистую одежду Гарри в тёмную, густую кровь. Но отражение не сопротивлялось. Оно позволяло медленно убивать себя, закинув голову и глядя в потолок пустыми, согласными глазами. — Ты правда позволил мне так близко подойти, дорогой? — Голос Арлекина был вкрадчивым, сладким, как сироп с примесью яда. — Какой доверчивый. Какой... лёгкий. Гарри видел, как в зеркале происходило то, чего не было в реальности: Арлекин разрывал Поттера на части, получая от этого огромное удовольствие. Это было видно по улыбке, опасной и острой. А отражение Гарри не реагировало на это. Оно стояло неподвижно, и даже не кривилось от боли в израненном теле. Словно под империусом, когда реальность не так важна, по сравнению с отданным приказом. — Тебе нравится моё тепло? — прошептал Арлекин, приближая маску вплотную к уху лже-Поттера. — Я вижу это в твоих глазах. Ты всегда хотел, чтобы тебя нашли по-настоящему. Только боялся признаться. Пальцы сжались сильнее. Отражение улыбнулось. На этот раз Гарри поморщился — не от страха, а от отвращения. Игра на грани физического и психологического. Арлекин в его восприятии и так временами был достаточно неприятным типом, но зеркало превратило его в карикатуру на одержимого хищника. Маг сделал мысленную пометку: этот шатёр явно не просто пугает, а пытается смешать личные страхи с отвращением к конкретным личностям. Если точнее, то к Пьеро и Арлекину. Грязный приём. Он заставил себя отвести взгляд и шагнуть к последнему зеркалу, хотя внутри всё сжалось — как перед прыжком в холодную воду. Шестое, последнее зеркало висело в самом конце прохода, чуть ниже остальных, в слегка розоватой раме с потускневшими камешками. Поттера встретил силуэт девушки. Её нельзя было разглядеть — как и фиолетового артиста из третьего зеркала, она оставалась тенью, сотканной из света и воздуха. Только глаза — неестественно большие, наивно распахнутые, цвета яркой фуксии — смотрели, казалось, в самую душу собеседника. В них не было угрозы. Не было холода. Только любопытство и что-то ещё, очень похожее на голод и отчаяние. — Подойди ближе, — позвала она, и голос её звучал как колыбельная, как самый первый добрый сон, который хочется помнить вечно. — Подойди, не бойся. Подойди и взгляни. Губы тени дрогнули в улыбке. Она протянула руку вперёд, к стеклу, будто могла дотянуться до живого Гарри. Поттер замер на секунду дольше, чем планировал. В этом зеркале не было ни явной угрозы, ни монстра, ни крови. И это делало его самым опасным. Он знал этот трюк — дружелюбие, за которым скрывается нечто иное. Волшебная ловушка в чистом виде. Он сделал шаг назад, не приближаясь, и мысленно поблагодарил себя за то, что не поддался мгновенному порыву подойти. Но картинка от этого не исчезла, продолжая хронометраж. Силуэт девушки отошёл вглубь своей темницы, а рядом с ней появились два более низких, человеческих. И где-то за спиной, из глубины зеркального коридора, донёсся тихий, уверенный голос, говорящий с кем-то: — Она красивая. Пусть и одна из них... Ты прав, если... Девушку в розовом заслонила крупная фигура. Ещё четверо встали позади, плечом к плечу, образуя живую стену. Они защищали её от двух людей, которых Гарри не мог разглядеть — только тени, только смазанные пятна. — Не смотри на них, — прошептала девушка из-за чьего-то плеча. — Смотри на меня. Я здесь. Я всегда здесь. Фигура обернулась на эти слова — порывисто, резко, — но что-либо сделать уже не успела. Силуэты людей двинулись на них с каким-то странным оружием, и уже в следующем кадре — клетки: тесные, ржавые, в которых сидели пятеро. Розовоглазая была прикована за горло к стене, и даже дышала с трудом. Силуэты почти не шевелились — безликие, безжизненные тени. Только по голосам можно было различить их. — Может быть, он будет первым, кто падёт, — произнёс один. Усталый, с прожилками былого бархата и тягучей медовой хрипотцы. Голос, который когда-то звучал иначе. — А следом, один за другим, в этой яме зачахнем и мы, @₽π€©|¶… И в ответ ему — острый, как лезвие, насторожённый: — Я накормлю его. Тишина треснула. Раньше звонкий, нежный женский тембр задрожал, едва не срываясь в плач: — Мне страшно… Что, если они вдруг прикоснутся ко мне? Вы спасёте меня? ¶¢€₽*? — Спасти? — В голосе с лезвием проскользнула насмешка. Или ирония. Возможно, он хотел добавить что-то ещё, но слова людей — те, снаружи, — перебили его: — Завтра мы перевезём её. Остальных же оставим умирать. Голод изведёт их как крыс. Они слишком опасны, чтобы содержать. Она же будет полезна. Из соседней клетки донёсся задумчивый голос, чуть хриплый от недостатка влаги, — такой, будто песок сыпался на каждую гласную: — Сегодня безлунная ночь. В ответ — слабый, отчаянный шёпот, почти невидимый: — Возможно, она будет нашей последней… Я так голоден. Хриплый продолжил, не давая тишине сомкнуться: — Я тоже. Столько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз ели. Устало-бархатный вторил им, выдыхая слова в пол: — Я не могу двигаться, #@*&… Она ещё жива? Вдруг одна из клеток заскрежетала. Железные прутья гнулись и ломались под давлением высокого гибкого силуэта. — Мне страшно… — Девушка залепетала на грани слышимости. — Ты самая слабая. — Голос силуэта был непреклонен, холоден и спокоен. Девушка сдалась, медленно склонив голову: — Спасибо вам… — Зачем ты это сделал?! — взорвался кто-то. — Повернуть всё вспять уже не получится, — отрезал устало-бархатный. — Нет-нет-нет. Нет! — Заткнись и съешь это, ¶¢€₽*. Силуэт рывком приблизился к самому ослабшему из них, буквально впихивая ему в пасть ещё горячую плоть. — Как ты посмел?! Ты, бездуш— — Хахахахаха. — Прости, @₽π€©|¶… --- В зеркале что-то треснуло. Не стекло — сама картина. И в следующее мгновение все шесть видений погасли. Гарри остался в темноте. Один. Секунду он просто не двигался. Смотрел в пустоту перед собой, но ничего не видел — перед глазами всё ещё стояло то самое: силуэт, впихивающий плоть в чужой рот, хруст прутьев, девичий шёпот «спасибо». Он сглотнул. С трудом. Во рту пересохло так, будто он сам не пил несколько дней. — Это… — начал было Гарри и замолчал. Его голос показался ему чужим, слишком тихим и осипшим. Он моргнул. Раз. Второй. Потом зажмурился сильно, почти до боли, словно надеялся, что после этого всё исчезнет из памяти. Не исчезло. Сердце колотилось где-то в горле. Гарри медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы и провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали — он не сразу это заметил. Убийство. Он только что видел убийство. Одного — ради других. И они… благодарили? Нет. Кто-то кричал. А кто-то смеялся. Поттер почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сделал шаг назад, потом ещё один — не глядя, просто чтобы отодвинуться от того места, где только что была эта картина. В плечо упёрлась гладь другого зеркала, обычного и пустого. Он прислонился к нему лопатками, чувствуя, как дрожь постепенно переходит в крупную, неприятную вибрацию во всём теле. — Драккл… — выдохнул он одними губами. Руки всё ещё не дрожали — ложь, теперь уже дрожали. Гарри сжал их в кулаки, чтобы прекратить это безобразие, но мышцы не слушались. Он снова моргнул и огляделся, щурясь в темноте. Не ища врагов — нет. Пытаясь понять, где находится выход. Как отсюда выбраться. Потому что оставаться здесь, в этой темноте, где только что разыгралась кровавая сцена, было выше его сил. Вдалеке — видимо, в сплошной стене полога — приподнялся уголок и в мрак проскользнули лучики света.