Двое на одного... Я выиграл!

×××

Гарри двинулся к выходу. Не побежал — не смог бы: ноги сделались ватными, непослушными, словно кости внезапно растворились, оставив внутри только зыбкую, невесомую пустоту. Он именно двинулся — переставлял их с неестественной, почти механической осторожностью, как заводную куклу, у которой вот-вот сломается пружина. Каждый шаг давался так, будто он заново учился ходить: пятка, носок, перенос веса, сбой. В борцовской обуви это оказалось вдвойне сложнее — толстая, неподатливая подошва не гнулась, не позволяя стопе чувствовать землю, и это лишало последней призрачной иллюзии контроля. Уголок полога висел в трёх шагах. Простых трёх шагах, которые раньше он преодолел бы за пару секунд, даже не задумываясь. Теперь же это крошечное расстояние растянулось в вечность — он пробирался сквозь него, как сквозь густую, ледяную воду, где каждое движение требует нечеловеческих усилий. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего: воздух царапал горло наждаком, не желая наполнять лёгкие, и где-то в груди зарождался тихий, панический свист. Пальцы нашарили край ткани — плотной, живой, возмущённо шуршащей от его прикосновения, словно полотно не хотело отпускать добычу. Он дёрнул. Слишком резко, судорожно, потому что каждая секунда внутри помещения казалась лишней, почти предательской. Полотно с обиженным, хлестким шорохом выпустило его наружу — как занозу, которую наконец-то вытащили из воспалённого тела, не без сожаления. Синий шатёр остался позади — тёмным, зловещим горбом на поляне, похожим на спину притаившегося зверя. Гарри сделал два нетвёрдых шага по траве. Остановился у фигурных кустов, за которыми его, если повезёт, не будет видно. Согнулся пополам, и позвоночник жалобно хрустнул — то ли от напряжения, то ли от облегчения. Руки упёрлись в колени, кончики волос почти коснулись земли, пахнущей прелью и холодом. Стоять так долго не вышло — мышцы, и без того напряжённые до предела, воспротивились, затряслись мелкой, противной дрожью. Поттер осел на землю, не заботясь о чистоте одежды. Трава пахла резко, горько, по-живому: прогретой за день землёй, пылью дальних дорог и чем-то прелым, чуть сырым, словно под зелёными стеблями гнила прошлогодняя листва, терпеливо ждущая своего часа. Запах ударил в ноздри, смешиваясь с кислотой, подступившей к горлу. Не вырвало. Но подкатило так сильно, что он зажмурился и задышал часто-часто, через разжатые губы, ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, которая забыла, что такое вода. Внутри всё скручивало — не больно, но мерзко, тянуще, будто кто-то сжал все внутренности в огромный кулак и медленно, со вкусом проворачивает, проверяя на прочность. Первое зеркало. Потом второе. Потом — это. Эффект от увиденного, как он и думал, оказался накопительным, словно несколько проклятий, наложенных друг на друга с хитрой, безжалостной математикой. По отдельности каждое можно было вытерпеть, стиснув зубы до скрежета. Вместе они ломали подколенные сухожилия разума. Гарри понимал, что на него давили, считывал грубую, почти топорную попытку манипуляции — наверняка специально непроработанную, чтобы не довести до инфаркта, а просто напугать среднестатистического зрителя, — но понимать и не поддаваться оказались двумя разными вселенными, разделёнными пропастью. Особенно когда последний кадр врезался прямо в инстинкты, минуя кору, обходя все защитные барьеры — в самое беззащитное, первобытное нутро. Он подорвался слишком быстро — перед глазами поплыли разноцветные пятна, будто кто-то разбил калейдоскоп прямо у него в черепе, и осколки закружились в бешеном хороводе. Мир качнулся, потерял чёткие очертания, поплыл, как в лихорадочном бреду, когда градусник показывает сорок и ты уже не уверен, где сон, а где явь. Пришлось опереться рукой о ближайшее дерево, чтобы не рухнуть лицом в траву. Кора оказалась шершавой, живой, настоящей — настолько, что мелкие трещинки впились в ладонь, как тысячи крошечных игл, одновременно причиняя боль и возвращая к реальности. Гарри вцепился в ствол с такой отчаянной силой, что побелели костяшки, и просто стоял так несколько секунд, а может, и несколько минут — время потеряло смысл, рассыпалось на осколки, как витраж после столкновения с булыжником. Он пытался убедить себя, что он здесь. Сейчас. Не в той яме. Не в тесной клетке, где воздух спрессован до консистенции страха. Не среди них. Что земля под ногами — настоящая, прохладная, чуть влажная от вечерней росы, а не скользкая от чужой крови. Что ветер — не искусственный, не тот противный, механический сквозняк, какой гоняют по коридорам Министерства, — он живой, он треплет волосы и доносит откуда-то издалека горьковатый запах дыма и сырой, умытой листвы. Что он дышит, жив, свободен. Но картинка не отпускала. Она въелась в веки изнутри, как химический ожог, который не смыть, не залечить — только ждать, пока слезет вместе с кожей. Гарри снова видел это с пугающей, почти ненормальной чёткостью: тёмный силуэт, ломающий прутья — хруст, от которого сводило зубы, будто ломали не дерево, а его собственные кости; девушку, шепчущую «спасибо» перед тем, как… Он резко мотнул головой, почти до хруста в шейных позвонках, до короткой, обжигающей вспышки боли. Нет. Не сейчас. Не надо. Психологическая защита включилась автоматически — тот самый древний, грубый механизм, что спасал его в затхлом чулане под лестницей, когда дядя Вернон заносил ремень и воздух в комнатке становился плотным, как перед грозой. Разум просто отказался обрабатывать финал. Поставил глухой, почти непроницаемый блок, словно песчаную дюну посреди пустыни. И будто плёнка оборвалась на полуслове, на полкадре, и дальше шли только мутные, расплывчатые очертания — как на старой фотографии, залитой проявителем и оттого потерявшей чёткость. Недоученные уроки окклюменции со Снейпом дали свой странный, уродливый плод, доработав этот механизм: не полноценную защиту, которой мог бы гордиться даже мастер, но умение вовремя захлопнуть внутреннюю дверь перед самым носом у кошмара, оставив его снаружи с глухим, разочарованным рыком. «Не надо туда, — приказало что-то глубоко внутри, голосом, не терпящим возражений, — голосом человека, который прошёл через войну и знает цену каждой секунде. — Остановись. Или раздавит. Не сейчас. Оставь на потом». — Ты просто смотрел в зеркало, — сказал он вслух. Голос сел до хриплого шёпота, прозвучал неуверенно и испуганно — чужим голосом перепуганного мальчишки, каким он не был уже очень давно. — Это всего лишь… что-то магическое. Не взаправду. Он сам не поверил своим словам. Потому что это было настоящее. Каждая деталь, каждый звук — от сухого, хлесткого скрежета прутьев до того влажного, сдавленного, окончательного звука, которым закончилась сцена. Настоящее. Прошлое. Или будущее. Или то, что происходит прямо сейчас где-то там, куда он никогда не сможет добраться. Возможно, в эту самую секунду, пока он стоит здесь, упираясь дрожащей ладонью в шершавую кору, кто-то смотрит на него из другого зеркала и видит его, Гарри, на опушке — с белым, как мел, лицом и трясущимися руками, с глазами, в которых застыл немой крик. Или, что страшнее, не видит. Потому что в том зеркале он сейчас — кто-то другой. Кто-то, кто ломает прутья голыми руками, обдирая кожу до крови, потому что не желает больше быть взаперти. Ни в клетке. Ни в чулане. Ни в собственной голове. Гарри с трудом сглотнул. Горло саднило, как при начинающейся простуде — сухо, болезненно, — и каждый глоток отдавался тупой, ноющей болью где-то за грудиной. Он посмотрел на свои руки — те самые, которые ещё минуту назад, казалось, не дрожали. Теперь они тряслись. Мелко, противно, неудержимо — так трясутся листья осины даже в безветренный день. Он с трудом разжал пальцы, отлепляя их от ствола по одному — большой, указательный, средний, — словно сдирал с них липкую, невидимую паутину. На ладони остались вдавленные, чёткие следы — узор древесной коры, отпечатавшийся в коже, как тавро. Он потёр ладонь о штанину, но ощущение чужого, шершавого прикосновения не проходило — оно въелось глубже кожи, в самое нутро. — Дыши, — приказал он себе. Твёрдо, холодно, как учил когда-то… кто? Он не помнил. Может, вычитал в какой-то умной книжке на школьной перемене, прячась от Дадли в пыльной библиотеке, где пахло старым клеем и затхлыми страницами. — Просто дыши, чёрт возьми. Ровно. Четыре секунды на вдох. Четыре — задержка. Четыре — выдох. Четыре — пауза. Простая арифметика, знакомая с детства, которая возвращала контроль над рассыпающимся миром, когда всё остальное отказывало. Вдох. Раз, два, три, четыре. Ноздри щиплет от сырой пыльцы и горьковатого, терпкого запаха трав — запаха жизни, который не подделать. Задержка. Грудную клетку распирает изнутри, рёбра ноют от напряжения, воздух застревает в горле комком. Выдох — воздух выходит толчками, неровно, сбивая спасительный счёт, как непослушный метроном. Пауза. В тишине собственного тела он слышит, как бешено колотится сердце — слишком быстро, слишком громко, как испуганная птица в тесной, захлопнувшейся клетке. Снова вдох. Глубже, до рези в лёгких, до звона в ушах. Задержка — на этот раз получается удержать все четыре, не сбиться. Выдох — медленнее, сквозь зубы, чтобы не закричать. Помогло. Не сильно, но хватило, чтобы тошнота отступила с переднего плана — куда-то в самый тёмный, самый дальний угол сознания, где она продолжала ворочаться, перекатываться, как живая, но уже не душила вплотную. Мир перестал плыть, краски вернулись на свои места. Дерево под ладонью снова стало просто деревом — старым, корявым, живущим своей жизнью, — а не единственной точкой опоры в разваливающейся вселенной. Гарри вытер лоб тыльной стороной ладони. Пот — ледяной, липкий — выступил на висках. Он даже не заметил, когда вспотел. Может, там, в шатре. А может, только сейчас — от чудовищного, выматывающего напряжения, с которым он заставлял себя стоять прямо, не сгибаться, не падать. И тут его накрыла вторая волна. Не физическая — психологическая. Та, что всегда приходит с предательским опозданием, когда первая угроза миновала, адреналин схлынул и организм наконец разрешает себе почувствовать то, что вытеснил в моменте. Стыд. Острый, нелепый, совершенно иррациональный стыд за то, что его почти вывернуло наизнанку от каких-то картинок. За то, что он сидит в кустах и дышит по счёту, как перепуганный заяц. За то, что ноги до сих пор трясутся. Гарри Поттер, победитель Волан-де-Морта, человек, который смотрел в лицо смерти и не моргнул, — и всю его железную выдержку вырубило зеркалом. «Ты слабак, — прошептал внутренний голос голосом Дадли, жирным и насмешливым, или Снейпа — шипящим, презрительным, режущим без ножа, или его собственным, но самым жестоким. — Тебе показали страшную картинку, и ты сбежал. Рассыпался на куски, как гнилая доска». Гарри замер. Сжал челюсть так, что заныли зубы. Не твёрдым, но уверенным движением он вычленил из сумки бутылку воды и без промедления вылил еë себе на голову. Прохлада ударила как пощëчина, выбив его из круговорота эмоций. Было плевать на то, что влага стала стекать с волос на шею, забираться под края одежды и впитываться в ткань. Главное что задумка сработала, помогла отвлечься и заставила его подумать, а не просто чувствовать. Он же знал на что идëт, когда решил заглянуть во все амальгамы. Знал ещё там, внутри шатра. Эффект был накопительным. Не страшным по отдельности, но бьющим по психике комплексно, системно, с холодной, почти хирургической жестокостью. Как если бы ему по капле вливали зелье, убеждая, что это просто вода. Первое зеркало — тревога, воспоминания о прошлом. Второе — потяжелее, даже если он видел преувеличение реального положения дел. Четвëртое — опасения, от которых холодеют пальцы. А шестое… шестое просто снесло крышу, потому что фундамент уже трещал по всем швам. Он переоценил свою выдержку. Эта мысль пришла не как жалкое оправдание, а как холодный, почти фундаменталбный факт. Гарри Поттер привык, что его нельзя сломать. Он шёл на василиска с мечом в руке, ломал крестражи голой ладонью, стоял напротив Тома с палочкой наготове. И на этом фоне зеркала казались ерундой. Дешёвыми игрушками. Пугачками для первокурсников. Он ошибся. Глупо, по-мальчишески самонадеянно. И сейчас расплачивался за эту ошибку тем, что трясущимися руками и боролся с тошнотой. Не потому что он слабак. А потому что он — дурак, который забыл: даже крепкий щит трескается, если по нему бить достаточно долго и с правильных углов. Он просто не рассчитал силы. Влез в чужой кошмар без подготовки и удивился, что его вывернуло наизнанку. Манипуляция, казавшаяся грубой, на самом деле оказалась более тонкой. «Ладно, — сказал он себе уже спокойнее, почти сухо. — Принял. Переоценил. Дальше что?» А дальше — дышать. Идти. И больше не смотреть в долбанные зеркала, даже если его будут уговаривать сам Мерлин с Морганой лично. К дракклу всë это. Следом за этой жёсткой, отрезвляющей мыслью пришёл другой голос. Тише. Спокойнее. Женский. Может, Гермионы. Может, миссис Уизли — не той, что пичкает пирожками, а той, что смотрела в бледное лицо погибшего сына и не отвела взгляда, даже чувствуя невыносимую боль. «Это не просто „страшная картинка“, — сказал голос. — Тебе показали чужую смерть. Или пытку. Или то и другое сразу. И ты не знаешь, было ли это на самом деле. И не знаешь, мог ли ты это предотвратить. Любой бы рассыпался. А ты хотя бы признал, что переоценил себя — это уже не слабость, это опыт. Горький, но нужный». Гарри зажмурился, растирая лицо ладонями. Кожа горела. — Ладно, — прошептал он. — Ладно. Слово прозвучало в обманчивой тишине глухо, как камень, упавший в тёмное болото. Но теперь в нём появился новый оттенок — не просто «ладно, я справлюсь», а «ладно, я понял свою ошибку. В следующий раз буду умнее». Он сделал шаг от дерева. Потом второй. Ноги всё ещё плохо слушались — казалось, ступает не по твёрдой земле, а по зыбкому, ненадёжному льду. Трава хрустела под подошвами — влажная, прохладная, — и этот маленький, живой звук помогал держаться за реальность мёртвой хваткой. Надо было идти. Просто идти. Убраться подальше от этой поляны, которая теперь казалась не прибежищем, а символом его глупости. Он шёл и старался не прокручивать в памяти обрывки увиденного, но они сами лезли на передний план: скользящие по прутьям пальцы — уже не цепляясь, а прощаясь; тихое «спасибо» перед тем, как… Не думай. Окклюментный блок держался. Треснул, пошёл паутиной мелких трещин, но держался — как старая плотина, через которую уже сочится вода, но которая ещё не рухнула. Где-то глубоко внутри, за белой пустотой, копошилось что-то тёмное и тяжёлое. Гарри знал: рано или поздно придётся туда заглянуть. Что блок не вечен. Что ночью это придёт снова — без предупреждения, без возможности отвести взгляд. Но не сейчас. Сейчас он просто шёл. Шаг. Ещё шаг. Деревья расступались, а ряды кустов и синий шатëр оставался позади, и с каждым метром дышать становилось чуть легче. Не намного. Но достаточно, чтобы не захлебнуться. Гарри ускорил шаг. Почти побежал — неуклюже, спотыкаясь, но быстрее. Почему-то казалось, что если он остановится сейчас, то не сможет тронуться с места уже никогда. Останется стоять посреди поляны, глядя в одну точку невидящими глазами, и будет перебирать в голове эту плёнку снова, снова, снова — пока она не сотрётся до дыр, но не отпустит. Он бежал. Не зная куда. Просто — прочь. Может быть поэтому — из-за того, что он не следил за дорогой, — он снова попал впросак. Трава под ботинками мелькала зелёно-серым размытым пятном, ветер хлестал по лицу, вышибая остатки той липкой дурноты, что ещё минуту назад подступала к горлу. Страх притупился — не исчез, нет, он сидел где-то глубоко, но больше не душил вплотную. Склоны здесь были пологими, но обманчивыми. Поттер не заметил, как земля под ногами резко ушла вниз — мягкая, коварная коряга, присыпанная листвой и высокой травой. Слишком поздно. Он наступил на неё всем весом, и непослушные ноги, ещё не до конца пришедшие в себя после зеркал, не успели среагировать. Мир перевернулся. Плечо встретилось с землёй, дыхание вышибло коротким «уф», и дальше — кубарем, по инерции, не в силах зацепиться ни за корень, ни за кочку. Пригорок оказался длиннее, чем казалось. Гарри скатился вниз, цепляясь пальцами за влажную траву, комкая на себе одежду, набивая листьями и редкими цветами рукава и ворот. Где-то на втором перевороте он перестал пытаться остановиться — бесполезно, только потратишь силы — просто сжался в комок, прикрыл голову руками и позволил гравитации делать свою работу. Гриффиндорская упёртость иногда означала умение вовремя признать, что драться с физикой глупо. Земля под ним наконец выровнялась. Он замер на животе, тяжело дыша, носом уткнувшись в холодную, пахнущую прелью траву. В ушах шумело. Всё тело противно ныло — ушибы, царапины, ссадины. Мелочи. Не смертельно, да и заживёт быстро. Он приподнялся на локтях, сканируя пространство перед собой. Прямо перед его лицом, в каком-то метре, стояли чьи-то чёрные сапоги. О зрителях своего падения он как-то не задумывался. Гарри медленно поднял голову. Не рывком — осторожно, контролируя каждое движение на тот случай, если он не заметил сломанной кости. Рядом с ним расположился шатëр бирюзового цвета. Не того приглушённо-синего оттенка, что на поляне с зеркалами. Нет — этот цвет бил в глаза ярко, почти неестественно, как крыло тропической птицы среди серых веток. Полог был затянут плотно, но откуда-то изнутри пробивался тусклый, болезненно-красный свет — не тёплый, не ламповый, а какой-то… клинический. Стерильный. Как в операционной, когда электричество отключили и техника перешла на внутренние генераторы энергии. Сапоги же принадлежали очень высокому мужчине в чёрном. Гарри перевёл взгляд выше, чтобы со своего места увидеть больше деталей. Длинный плащ из плотной ткани, чёрный, как ночное небо без звёзд. Как накидки Пожирателей. Но когда фигура чуть шевельнулась — а она шевельнулась, потому что всё это время стояла неподвижно с чем-то в руках и наблюдала, — подол плаща распахнулся, и Поттер успел заметить подкладку. Бирюзовую. Того же оттенка, что и шатёр. Мужчина был закутан с головы до ног. На лице — маска. Длинный кожаный клюв, заострённый, птичий. Сквозь круглые прорези смотрели линзы — тоже бирюзовые, холодные, как лёд в зимнем пруду. Ещё один артист. Не человек. Или не совсем. Гарри не чувствовал магии — как и со всеми циркачами, она или отсутствовала, или была спрятана так глубоко, что его необученное чутьё не могло её уловить. Но он помнил его по одному из зеркал — и то, что не хотел бы находиться с ним в одном помещении. — Оригинально, — сказал Доктор. Голос шёл из-под маски — размеренный, глубокий, почти безэмоциональный, со странной скрипучей ноткой, как у плохо смазанного механизма. Он не звучал насмешливо. Скорее — с холодным любопытством человека, который только что увидел новый, неизвестный ему вид падающих существ и теперь мысленно разбирает его на составные части. Ни капли сочувствия. Ни грамма тепла. Только интерес. — Обычно ко мне приходят пешком. Или ползут. Или их приносят на носилках. Но скатываться кубарем с пригорка прямо к порогу моего шатра — такой способ перемещения я наблюдаю впервые. Вы явно обладаете незаурядной изобретательностью в вопросах навигации по пересечённой местности. Гарри не стал дёргаться. Спокойно, без лишней суеты, он сел на траве, уперев руки в колени. Храбрился, а может и нет. Глаза не отрывал от Доктора — следил за каждым микродвижением, за наклоном головы, за положением рук, спрятанных в складках плаща. — Не запланировал, — ответил он ровно, почти обыденно. Голос звучал устало, с лёгкой хрипотцой, но не испуганно. Откат от эмоциональной вспышки давал знать о себе. Он просто констатировал факт. — Склон оказался скользким. Доктор не ответил сразу. Он смотрел — и это было не просто «посмотрел в сторону человека». Он читал его. С головы до пят, слой за слоем, как раскрытую книгу, написанную на языке, который для Доктора был родным. Физиогномика не терпит суеты. Лёгкий наклон подбородка Гарри — чуть выше, чем нужно для уверенного взгляда. Скорее вызов, чем защита. Плечи — развёрнуты, но не расслаблены; мышцы шеи напряжены, хотя сам Поттер, кажется, этого не замечает. Пальцы — левая рука чуть сжата в кулак, правая лежит на колене с неестественной, выставленной расслабленностью. Компенсация. Контролируемая поза человека, который хочет казаться спокойнее, чем есть на самом деле. Зрачки расширены — не под воздействием света, а от адреналина. Недавнего, сильного, ещё не выветрившегося из крови. Дыхание — слишком ровное для того, кто только что кубарем скатился с холма. Контролируемое. А ещё — взгляд. Глаза юноши смотрели прямо в линзы Доктора. Не отводили. Не бегали по сторонам в поисках путей отхода. Смотрели. Изучали. Оценивали. Это было необычно. Большинство — отводили глаза. Или таращились в ужасе. Или пытались улыбаться, надеясь разжалобить. Этот — не пытался. — Вы не травмированы, — сказал Доктор. Утверждение, не вопрос. Он уже знал ответ. — Визуально переломов нет. Ушибы — да. Ссадины — безусловно. Но скелет, насколько можно судить по вашей попытке подняться, остался функциональным. Вы не щадите ни одну из конечностей. И не морщитесь при глубоком вдохе — значит, рёбра целы. — Я и не говорил, что травмирован, — Гарри поднялся. Медленно, почти плавно. Демонстративно не представляя угрозы. Руки держал на виду — не в карманах, не за спиной. Отряхнулся от листьев, пальцами вычесал из копны влажных, растрепанных волос несколько лепестков и мелких веточек. Доктор отметил и это. Открытые ладони — классический жест отсутствия агрессии. Но большой палец правой руки чуть прижат к указательному — полусжатый кулак, готовый разжаться за долю секунды. Амбивалентность. Человек, который хочет выглядеть мирным, но не готов рисковать. — Вы встаёте так, будто падение с холма для вас — не самое страшное, что случилось сегодня, — Доктор склонил голову набок — движение птицы, разглядывающей добычу. — И вы не врёте. Мимические микродвижения отсутствуют. Пульс достаточно ровный, учитывая недавнюю активность. Вы говорите правду. Падение вас действительно не травмировало. Но кое-что другое — травмировало. Сильно. Гарри молчал. Слишком точно. Слишком спокойно. Этот в маске читал его, как раскрытую книгу, и это было… неприятно. Но не страшно. Пока. — Любопытно, — Доктор не двинулся с места. Стоял в проёме шатра, загораживая вход, но не агрессивно — скорее, как вратарь, занявший позицию по умолчанию. — Обычно те, кто так падает, хотя бы стонут. Или ругаются. Вы же просто поднялись. Как ни в чём не бывало. Хотя ваши зрачки говорят, что вы в состоянии острого постстрессового возбуждения. Вы контролируете себя. Жёстко. Интересно, сколько это будет продолжаться. — Я не люблю жаловаться, — пожал плечами Гарри, немного опасаясь этого артиста. Слишком уж он много читает по одному виду. И это было правдой. Частично. Доктор, кажется, уловил частичность — его голова чуть дёрнулась, будто он услышал фальшивую ноту. — Не любите. Или не умеете? — спросил Доктор. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Заходите. У вас тремор, расширенные зрачки, поверхностное дыхание. Ссадины на костяшках левой руки и на щеке. Вы только что пережили сильный стресс — незадолго до того, как скатились с холма. Я могу обработать... А также измерить ваш пульс и проверить рефлексы. Это займёт пару минут. Гарри взвесил варианты. Войти в шатёр к существу, чью природу он не понимал, — риск. Не войти — тоже риск. Позади него чувствовалось чьë-то внимание. И Поттер не был уверен, не станет ли оно плотнее и не закончится ли для него плачевно, если он откажется. Доктор же не выглядел враждебным... Но циркачи не обязаны выглядеть враждебно, чтобы быть опасными. Прямой отказ мог спровоцировать того, кто не привык слышать «нет». Особенно на своей территории. А ещё — в нём говорило то самое гриффиндорское упрямство. Страх был притуплен после смены курса мыслей — вытеснен, упакован в дальний ящик сознания. На его месте осталась странная, почти опасная ясность. Он не устал. Он был собран. И эта собранность подсказывала: иногда лучше принять приглашение, чем нарываться на конфликт. — Хорошо, — сказал Гарри, скосив взгляд чуть за плечо мужчины. — Я зайду. Только без адреналина и экспериментов. Доктор чуть наклонил голову. За маской невозможно было увидеть улыбку, но его пальцы — тонкие, в чёрных перчатках — шевельнулись, как пауки, почуявшие добычу. Доктор ничего не сказал, лишь развернулся и шагнул внутрь, плащ качнулся, на секунду показав бирюзовую подкладку. Гарри оглянулся назад, проверяя местность, после чего шагнул следом. Хуже ведь уже не будет, верно? Первое, что ударило по глазам, — полумрак. Не кромешная темнота, как в синем шатре, а именно полумрак — приглушённый, маслянистый, словно светили не лампы, а гнилушки в банках. Источник красного свечения нашёлся почти сразу: несколько гирлянд с мрачно-тусклыми огоньками под потолком, затянутых мутным стеклом. Второе — манекены. Их было много. Очень много. Они стояли вдоль стен, теснились в углах, некоторые висели на крючьях, как в гардеробной, но безжизненно болтающиеся руки с разжатыми пальцами создавали впечатление, что их туда подвесили, а не поставили. Самые разные — мужские, женские, детские. Стеклянные глаза-линзы смотрели в никуда. Восковые лица застыли в выражениях, которые Гарри не мог прочитать: не боль, не страх, не удивление. Пустота. Или ожидание. «А может, и не манекены», — шевельнулось на задворках сознания. Гарри не дрогнул. Не остановился. Но Доктор, шедший впереди, наверняка заметил то, что Поттер пытался скрыть: чуть более осторожный шаг, лёгкое напряжение при осмотре внутренностей шатра, едва заметное изменение ритма дыхания. — Вы заметили, — сказал он, не оборачиваясь. — Это хорошо. Страх перед неизвестным — здоровый инстинкт. Вы его подавляете, но не отрицаете. Разумный подход. Гарри промолчал. Но внутри снова отметил: этот видит всё. Каждое движение. Спорить с ним — всё равно что пытаться врать детектору лжи, который знает тебя лучше, чем ты сам. Неприятно, словно он под лупой. Посередине шатра, на небольшом, обтянутом чёрной тканью подиуме, стоял стул. Не просто стул — кресло. С подлокотниками. С ремнями — широкими, кожаными, с блестящими пряжками. Для запястий. Для щиколоток. Один — под грудью. Один — через лоб. Гарри замер на мгновение. Оценил. Ремни не были пыльными — их использовали. Регулярно. — Садитесь, — Доктор уже стоял у стула, касаясь пальцем пряжки. — Я же сказал: пару минут. — Ремни не понадобятся, — сказал Гарри. Голос прозвучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Я и так буду сидеть смирно. Доктор чуть наклонил голову. — Обещание? — голос скрипнул. — Слово. — Слова ничего не значат, — Доктор жестом указал на стул. — Но посмотрим. Садитесь. — Вы не представились, — Гарри не двинулся с места. — Доктор, — последовал ответ. — Этого достаточно. Садитесь. Гарри посмотрел на стул. На ремни. На манекены, которые, казалось, чуть повернули головы. Вспомнил синий шатёр. Зеркала. Всё это было в нём, никуда не делось, но сейчас — сейчас он был здесь. Он сел на стул. Сам. Без принуждения. Прямо, не откидываясь на спинку, готовый в любой момент вскочить. Руки положил на подлокотники — поверх ремней, не под них. Жест, который говорил: «Я сотрудничаю, но не сдаюсь». Доктор шагнул ближе, и плащ сомкнулся за его спиной, как крылья. — Разумное решение, — сказал он, и в голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо похожее на одобрение. — Вы сели именно так, как садятся те, кто готов встать в любой момент. Вес на переднем крае стула, стопы под собой, спина прямая. Вы не доверяете мне. Это умно. Но оправданно ли? Он склонился, чтобы дотянуться до предплечья. Поттер мгновенно чуть сдвинул руку, чтобы наручи не были задеты. — Попрошу не касаться браслетов. — Почему? — Гарри взглянул в льдистые линзы, решая что ответить. Не говорить же ему, что он опасается того, что артист может узнать по этим «украшениям»? Так-то они его магию содержат, и Поттер не знает точно, заметно ли это для магиков. — Просто не стоит. Холодные пальцы в чёрных перчатках продолжили прерванное движение, нащупали запястье чуть выше браслета. Не просто взяли — прощупали, как слепой читает лицо. Пульс. Температура кожи. Влажность. — Пульс — 92 удара. Для человека, который только что скатился с холма и пережил сильный стресс — норма. Для человека, который пытается выглядеть спокойным — многовато. Ваш организм не обмануть, молодой человек. — Я не стараюсь выглядеть спокойным, — ответил Гарри. — Я спокоен. — Вы спокойны, — Доктор чуть склонил голову набок, как ворона. — Но ваш тремор говорит, что спокойствие — это броня, а не истинное состояние. Интересно, что под ней. Первые минуты осмотра прошли в напряжённом, почти гипнотическом ритме. Доктор работал молча, только изредка издавая странные скрипящие звуки. Его пальцы касались шеи, поднимали веки, заставляли следить за тусклым огоньком. Гарри терпел. Не знал зачем, но позволял проводить осмотр. — Рефлексы в норме. Зрачки реагируют адекватно, хотя расширены сильнее нормы. Пульс снизился до восьмидесяти четырёх. Вы умеете брать себя в руки. Похвально. Гарри не ответил. Он следил за манекенами краем глаза. Они не двигались. Совсем. Но он почти физически ощущал тяжесть их несуществующих взглядов. --- Пальцы Доктора скользнули выше — к воротнику, к границе плотной ткани и разгорячённой кожи. Гарри напрягся, но не дёрнулся. Позволил отодвинуть край футболки, открывая шею и плечо. Чуть влажный пластырь слетел с кожи, потеряв липкость из-за воды. О, а Поттер почти забыл про эту маленькую деталь, привыкнув к ней. Доктор замер. Настоящая, живая неподвижность — не та, что бывает у статуй, а та, что бывает у хищника, учуявшего нечто знакомое. Линзы блеснули алым, и Гарри показалось — на секунду, — что под маской мелькнуло нечто вроде узнавания. Не удивления. Именно узнавания. Как у патологоанатома, который видит характерный почерк старого «клиента». — Это, — сказал Доктор тихо, с той особенной интонацией, когда слова произносят не для собеседника, а для себя, — не ушиб от падения. Гарри не понравился этот тон. Слишком… понимающий. — Вы знаете, что это? — спросил он прямо. Голос прозвучал жёстче, чем он ожидал. — По вашей реакции — знаете. Доктор медленно поднял голову. Бирюзовые линзы уставились Гарри в глаза. — Знаю, — сказал он после паузы. — Но не скажу. — Почему? — Потому что это не относится к осмотру. Потому что это не повлияет на лечение, — в голосе Доктора проскрежетало нечто новое — почти детское, почти хищное, — И потому что мне интересно. Он издал короткий скрипучий звук — свой эквивалент смешка, — и Гарри вдруг отчётливо понял: этот в маске не просто учёный. Он безумен. Не в смысле «потерял связь с реальностью» — хуже. Он находится в своëм уме и при этом совершенно лишён тормозов, которые удерживают нормальных людей в рамках. Он сдерживает себя ровно настолько, чтобы не перешагнуть какие-то свои границы, но не более того. — Вы лечите меня не из сочувствия, — сказал Гарри, и это было утверждением, не вопросом. — Вы делаете это потому, что вам интересно, почему я ещё не сдох. Доктор чуть наклонил голову — жест, который мог означать и согласие, и оценку. — Формулировка грубовата, но по сути верна, — он не отводил взгляда. — Ваш организм отвергает яд. Не так, как должно быть — не вырабатывает антитела, не выводит, а именно… буксует. Регенерирует, но медленно. Борется, но вяло. Я хочу понять — почему. Ради этого я обработаю рану. Ради этого я возьму пробу. И ради этого я не буду задавать лишних вопросов. Например, о том, кто вас укусил. Догадки у меня есть. Но они — мои. Он отпустил край футболки и выпрямился. Встал так, чтобы видеть Гарри целиком — и рану, и лицо, и позу, и сжатые кулаки. — Как долго это на вас? — Несколько дней, — ответил Гарри. Он не спросил про догадки ещё раз — понял, что бесполезно. — Несколько дней, — Доктор повторил услышанное, но произнëс это так, будто Гарри признался в чём-то восхитительно-нелепом. — Ваш организм борется с инородным агентом. Расходует ресурсы. И вы ничего не сделали. — Сделал. Пластырь наклеил. Доктор издал звук — что-то между скрипом и щелчком. Гарри уже знал: это смех. — Пластырь, — повторил Доктор, и в голосе заскрипели новые ноты — почти восторг. — Вы наклеили его на открытую рану с ядом. Не промыли. Не обработали. Просто… заплатка. И решили, что проблема решена. Вы не чувствуете боли. Или вы её игнорируете. Это бесценно. Я редко встречаю таких… выносливых идиотов. — Спасибо за комплимент, — Гарри не улыбнулся, но в голосе промелькнула нота иронии. — Вы продолжите или я могу идти? Доктор замер. На секунду Гарри показалось, что он перегнул — что этот безумец обидится или разозлится. Но вместо этого Доктор издал ещё один скрипучий звук — на этот раз громче, почти радостно. — Лечить буду, — сказал он. — Определённо лечить. Вы — редкий экземпляр, Гарри Поттер. Маг не успел спросить, откуда актëру известно его имя. Но насторожился, прищурив глаза. Доктор же шагнул к металлическому столику. Откинул ткань. Гарри увидел блестящие иглы, ампулы, скальпели — и не отвёл взгляда. Наоборот — проследил, что именно берёт Доктор, запоминая. На случай, если придётся столкнуться с этим самому. — Я обработаю рану, — сказал Доктор, перебирая инструменты. — Не из сочувствия. Сочувствие мне не свойственно. А потому, что эта рана — аномалия. Яд, который не убивает, но и не отпускает. Регенерация, которая не запускается. Ваше тело, которое почему-то не справляется. Почему? Что в вас такого особенного, что вы отвергаете его, но не побеждаете? Это… интересно. Он повернулся, держа в руках стеклянную ампулу с янтарной жидкостью и тонкий шприц. Линзы блестели — Гарри видел в них своё отражение, искажённое, вытянутое, почти гротескное. — Я возьму пробу яда, — Доктор говорил так, будто это само собой разумелось. — И, возможно, немного вашей крови для сравнения. Чтобы понять, почему ваш организм реагирует именно так, а не иначе. Вы не возражаете? — А если возражаю? — Тогда я сделаю это без вашего согласия, когда вы уснёте, — Доктор ответил мгновенно, без тени смущения. — Но мне бы не хотелось портить наше взаимодействие. Поэтому я спрашиваю. Гарри посмотрел на него. На маску. На иглу. На собственные руки, которые перестали дрожать — он заставил их. — Можете взять, — сказал он. — Но не более того, что уже вышло из раны. Не будете ковыряться глубже, чем нужно. Доктор чуть склонил голову — жест, который Гарри уже начинал расшифровывать как «принято к сведению, но не обещаю». — Торгуетесь, — сказал он. — Это разумно. Я согласен. Он подошёл вплотную. Стеклянная ампула блеснула в жёлтом свете. — Сидите смирно. Это может быть неприятно. Но быстро. Гарри не двинулся. Он смотрел прямо в линзы, не отводя взгляда. — Не двигайтесь, — повторил Доктор, и Гарри почудилось в его голосе что-то похожее на… нет, не на приказ. На жадность. Коллекционера, который наткнулся на уникальный экспонат. Игла вошла в край раны — коротко, профессионально, почти безболезненно. Гарри закусил губу, но не дёрнулся. Когда Доктор начал вычищать зеленоватую дрянь, маг нарочито незаинтересованно спросил: — Сколько таких, как я, через этот стул прошло? — Сотни, — ответил Доктор, не отвлекаясь от работы. — Но таких, как вы — ни одного. Обычно они либо лечатся, либо умирают. Вы не делаете ни того, ни другого. Вы просто… существуете. С ядом в крови. С пластырем на ране. С отказом от помощи. Это ненормально. Это интересно. Он промыл рану чем-то, что обожгло сильнее самого укуса. Гарри зашипел сквозь зубы, но не отстранился. — Интересно для кого? — спросил он. — Для вас? — Для науки, — Доктор на секунду поднял голову, и Гарри увидел в линзах отражение красного света — два маленьких костра. — Для меня. Для вас же тем, что вы останетесь живы. А это, смею заметить, неплохой бонус. Он удалил остатки медицинской ваты, залил янтарной жидкостью, наложил прозрачную плёнку. — Готово, — сказал он, отступая. — Заживёт за сутки. Если не будете мешать. Яд я удалил. Весь. А вот кровь… Он взял чистую иглу и, не спрашивая, быстро, профессионально, уколол Гарри в вену на сгибе локтя. Гарри дёрнулся — но не от боли, от неожиданности. — Вы могли бы предупредить, — сказал маг холодно. — Мог бы, — согласился Доктор, наполняя пробирку тёмно-красной жидкостью. — Но вы бы напряглись. А мне нужна чистая кровь, без адреналинового всплеска. Спасибо за сотрудничество. Он поднёс пробирку к свету, повертел, рассматривая. — Теперь у меня есть образцы яда, сукровицы и кровь носителя. Осталось понять, почему ваш организм не справляется. Почему он не вырабатывает антитела. Почему он не выводит токсин. Почему он… буксует. — Может, потому что я не человек? — спросил Гарри. Вопрос прозвучал спокойно, проверяюще. Он хотел посмотреть на реакцию артиста на такую провокацию. Доктор замер. Потом медленно повернулся. — Вы человек, — сказал он. — По всем внешним признакам. По физиогномике, по рефлексам, по строению организма. Но что-то в вас не так. Что-то, что мешает вам быть обычным человеком. И я это выясню. Он убрал пробирку в штатив, затянул её резиновой крышкой, подписал. — А теперь, — Доктор перевёл взгляд на ремни, — вернёмся к осмотру. Проприоцепция. Вестибулярный аппарат. Для этого пациент должен быть зафиксирован. Ради чистоты эксперимента. Гарри посмотрел на ремни. Широкие. Кожаные. С тяжёлыми пряжками. Потёртые. — Нет, — сказал он. Коротко. Резко. — Вы уже дали согласие, когда вошли, — голос Доктора оставался ровным, но пальцы уже взялись за левый ремень. — И когда сели. И когда позволили взять кровь. — Я не давал согласия на… Ремень щёлкнул на запястье раньше, чем Гарри успел дёрнуться. Металл пряжки звякнул о дерево подлокотника — этот звук, холодный, окончательный, пробил что-то внутри. Гарри замер на долю секунды — и мир рухнул. Смех. Высокий, звенящий, безумный. Беллатриса. Крик из соседней камеры — Гермиона, нет, не Гермиона, кто-то другой, но такой же срывающийся, испуганный. Поместье Малфоев. Подвал. Её пальцы на его запястье, когда она затягивала удавку — не спеша, со вкусом, приговаривая: «Не дёргайся, мальчик, я ещё не закончила». — Нет! – Неожиданно для самого себя выкрикнул Поттер, переживая о происходящем. Гарри рванулся. Не контролируя. Не думая. Всё тело сжалось в пружину и выстрелило — он дёрнул руку с такой силой, что кресло скрипнуло, но ремень держал. Кожа впилась в запястье, оставляя красную полосу, но не отпускала. Доктор замер. Над ним — с пряжкой второго ремня в руке. — Не надо, — выдохнул Гарри. Голос сел до хрипа. В глазах потемнело — не от боли, от паники. От той самой, древней, животной, которая выключает разум и оставляет только одно: вырваться, вырваться, вырваться. — Вы в порядке? — спросил Доктор. В голосе — не забота. Любопытство. Как у орнитолога, который наблюдает за птицей, попавшей в сеть. — Отпусти! — Крик снова вырвался из уст парня. Гарри рванулся снова, уже не думая, что сломает. Сустав хрустнул — не сломалась, но запястье взвыло болью. Он не заметил. Он вообще ничего не замечал, кроме этого чёртова ремня, который держал его, как тогда, в подвале, когда она смеялась и резала, резала, резала Гермионе надпись концом своей палочки, а он не мог пошевелиться, не мог закрыть глаза, не мог даже крикнуть, потому что был заткнут селенцио, и оставалось только слушать, как кричат другие. Доктор отступил на шаг. — Интересно, — сказал он. — Очень интересно. И медленно, не торопясь, отстегнул пряжку. Ремень упал. Рука Гарри повисла, безвольно, как плеть. Он сжал её в кулак — сильно, до хруста, — чтобы убедиться, что она его, что она свободна. — Что вы сейчас видели? — спросил Доктор. — Или кого? Гарри не ответил. Он дышал — часто, поверхностно, с присвистом. В груди жгло. Перед глазами всё ещё плавали чёрные пятна. — Вы боитесь не ремней, — Доктор говорил спокойно, почти лекторским тоном. — Вы боитесь того, что они напоминают. Потеря контроля. Чужая воля. Беспомощность. Это гораздо глубже, чем страх боли. — Заткнись, — прохрипел Гарри. — Хорошо. — Доктор замолчал. Отошёл к столику, взял что-то блестящее, положил обратно. — Осмотр окончен. Можете идти. Гарри поднял голову. В линзах отражался он сам — бледный, растрёпанный, с бешеными глазами. Как тогда, в водной глади реки возле дома Лавгудов, куда их перенëс Добби. — Почему вы меня отпускаете? — спросил он. Голос дрожал, но вопрос был чётким. — Потому что вы дали мне то, что я хотел, — Доктор чуть склонил голову. — Не кровь. Не яд. Реакцию. Чистую, неискажённую, без масок. Этого достаточно. На сегодня. Гарри спешно встал. Ноги тряслись, но держали. Он посмотрел на красную полосу на запястье — ремень оставил след. Не глубокий, но жгучий. Как напоминание. Он шагнул к выходу. Не побежал — шёл, переставляя ноги с неестественной, механической чёткостью. Потому что бежать было бы признанием слабости. А этого он допустить не мог. — Вы не привязали меня, — сказал он, уже стоя у полога. Скорее для себя, чтобы скинуть липкий ужас и выдворить крик из ушей. — Привязал, — поправил Доктор, сложив руки за спину и смотря на Поттера с хищным вниманием. — Но отпустил. Это разные вещи. Гарри вышел на улицу, даже не взглянув по сторонам — точно слепой, оглушённый собственной тревогой. Выход с оцепеневшей от зноя территории цирка виднелся с противоположного конца площади, и потому приходилось обходить несколько пестро расписанных шатров, похожих на задремавших разноцветных великанов. Поттер не замечал ни их ярких лохмотьев, ни пёстрой толпы, сновавшей мимо, — он был погружён в себя, в самое нутро, где разбушевавшийся комок магии метался, словно загнанный зверь в тесной клетке. В этот раз сила ярилась куда сильнее, чем в любой другой день этого утомительного месяца. Похоже, ослабевшие наручи, истончившиеся от времени и постоянной борьбы, уже не могли сдерживать такого сокрушительного напора. Гарри чувствовал, как вибрация пробегает по венам, точно раскалённые нити. Нужно было немедленно вернуться домой, а после — навестить магическую часть Британии, пока ещё не стало слишком поздно, пока затворы окончательно не рухнули и хлынувшая лавина не смела всё на своём пути.