Двое на одного... Я выиграл!

×××

Дом встретил Гарри не холодной пустотой, а привычной тишиной. Тишиной особенного, густого свойства, похожей на прозрачный мед. Такая бывает только в жилищах, где подолгу никого не ждут и где время течет иначе, словно патока по замёрзшему стеклу. Прохлада полупустых комнат скользнула по лицу влажным, успокаивающим компрессом, принося с собой долгожданное облегчение. Он был дома. Там, где никто не заметит странностей его поведения, не сделает замечания за неловкость и не станет обсуждать его причуды за спиной. Ну, кроме Кикимера. Но домовика можно было не слушать. Он вечно бормотал себе под нос, судача со старым, осевшим на фундаменте домом о моральном упадке последнего поколения Поттеров. Гарри скинул куртку на спинку стула у входа, даже не потрудившись взглянуть, попала ли она на место. Слишком устал, чтобы следить за порядком. Кикимер позаботится. К тому же всё его внимание сейчас было приковано к бурлящему миру внутри, а не к унылой реальности снаружи. Пальцы слегка дрожали не от уличного холода, а от того тугого, давящего напряжения, которое нарастало в груди с каждым часом, с каждым выдохом, как пружина, которую перетянули. Магия клокотала в нём, точно вода в старом, проржавевшем котле, забытом на раскалённой плите. Ещё немного, и она хлынет через край, сметая всё на своём пути с неистовством взбесившегося полтергейста. Поттер прошёл в прихожую, где у стены притулился старенький, дореволюционный телефонный столик из тёмного, лоснящегося от времени дерева. Единственный предмет во всём доме, пахнувший не магией, а воском, пылью минувших эпох и чем-то до боли домашним, почти забытым. Возможно, пчелиным воском, которым натирали полы в его несуществующем детстве. Интересно, где Луна умудрилась откопать этот раритет? Он опустился на край стула, выдохнул долго и шумно, как ныряльщик перед прыжком в ледяную, непроглядную воду, и набрал знакомый номер Норы. Старый телефон заурчал, перебирая гудки, словно перекатывал мелкую, шершавую гальку в прибрежном прибое. Каждый новый сигнал отдавался в висках глухим, назойливым стуком, будто кто-то невидимый барабанил костяшками пальцев по его черепу изнутри. Время текло липкое, резиновое, неподвластное никаким законам, кроме законов томительного, выматывающего душу ожидания. Как хорошо, что Гермиона смогла научить семью Уизли говорить по телефону. Ту историю, когда ему позвонили в дом Дурслей и орали в трубку, он никогда не забудет. Воспоминания прекратились, когда гудки прекратились. Наконец в трубке раздался щелчок, а следом взволнованный, чуть запыхавшийся голос, который Гарри знал с одиннадцати лет лучше, чем звук собственного сердцебиения. — Алло? Гарри, дорогой, это ты? Миссис Уизли. В её голосе, даже таком коротком и удивлённом, уже плескалось столько тепла, сколько не хватило бы на целый камин дров в самую лютую рождественскую стужу. Гарри на миг прикрыл глаза, и в груди слегка отпустило. Словно кто-то невидимый и милосердный ослабил удавку на его шее, позволив сделать первый настоящий, глубокий вдох за долгие часы. — Да, Молли, это я, — выдохнул он, привалившись плечом к холодной, шершавой штукатурке, которая приятно холодила разгорячённую, воспалённую кожу. — Простите за беспокойство без предупреждения. Я… можно мне приехать сегодня? Ненадолго, честное слово. Мне очень нужно кое-что сделать. Он не стал уточнять, что именно. Да и не смог бы объяснить это простыми, человеческими словами, не распугав всех вокруг мрачными рассказами о магии, выходящей из-под контроля. В его голосе прозвучало нечто такое, отчего миссис Уизли, тем древним материнским чутьём, которое не обманешь ни заклинаниями, ни ловкими отговорками, не стала расспрашивать. Она лишь помолчала пару секунд, и в этом молчании было столько мудрости, что у Гарри перехватило горло. А потом она ответила тем мягким, убаюкивающим тоном, каким когда-то утирала слёзы собственным детям, прижимала к груди после ночных кошмаров и уговаривала съесть «ещё один кусочек, ну хотя бы маленький», даже когда те клялись, что лопнут. — Конечно, дорогой. Конечно, приезжай. Рон с Гермионой уже здесь, внуки возятся в саду. Роза с Хьюго только что устроили битву в ванне, ты бы только видел этот визг и брызги! Джордж приехал на обед, так что у нас почти полный сбор. Артур как раз возится в сарае со своей новой затеей, что-то там с аккумуляторами и медными проводами, весь в машинном масле, но счастливый, как ребёнок. Будем ждать тебя, дорогой. Гарри невесело усмехнулся уголком губ, поблагодарил и повесил трубку. Диск телефона ещё некоторое время крутился, возвращаясь на место с тихим, механическим, успокаивающим шорохом — простым, грубым, честным, лишённым всякой магии. На мгновение он замер в тишине прихожей, прислушиваясь к себе. Тусклый свет, сочившийся из маленького оконца над дверью, упал на его запястья, и он отчётливо увидел то, что уже начинал замечать и раньше, но каждый раз отгонял как наваждение. Воздух вокруг правой руки чуть заметно мерцал, струился, словно марево над раскалённым асфальтом, а камни в браслетах слабо бликовали голубоватым светом. Сначала Гарри подумал: показалось, просто отсвет от уличного фонаря, усталость, игра теней. Но мерцание не исчезало. Оно становилось плотнее, ощутимее, будто кто-то невидимый рассыпал над его пальцами крошечные искры. Одну, вторую, третью. Одна из них, совсем малюсенькая, голубоватая, с перламутровым отливом, оторвалась от кончика указательного пальца и, проплыв в воздухе сантиметров десять, растворилась с тихим, едва слышным звоном, похожим на удар самого маленького в мире стеклянного колокольчика. Гарри отвёл взгляд и медленно побрёл по коридору, касаясь пальцами стены, словно слепой, ищущий дорогу в незнакомом лабиринте. Каждый шаг давался с трудом не от физической усталости, а от того давящего, жаркого кома, что свернулся где-то за грудиной и пульсировал в такт сердцу, отдаваясь тупой, ноющей болью в рёбрах. Магия внутри не унималась. Она скреблась изнутри тихим, настойчивым зудом, требовала воздуха, пространства, свободы, как дикий, загнанный в клетку зверь, который вот-вот начнёт грызть прутья. Он толкнул дверь ванной. Та со скрипом поддалась, впустив его в полумрак, пахнущий старым мылом, тёмной, плесневелой плиткой, мятной зубной пастой и той особой сыростью, которая копится в старых домах годами. Гарри не стал зажигать яркий свет, только тусклую лампу над зеркалом, которая разгоняла тьму неохотно, словно нехотя, будто сама устала от долгих лет беспрерывной службы. Дрожащими пальцами он открыл кран с горячей водой. Кран сначала закашлялся, издал низкий, булькающий звук, выплюнул несколько ржавых, холодных капель, а потом оттуда с глухим, басовитым рыком пошёл пар, густой, обжигающий, клубящийся белыми облаками, как дыхание дракона. Гарри подставил ладонь под струю и не отдёрнул, хотя вода была почти кипящей. Кожа мгновенно покраснела, покрылась розовыми пятнами, но он почувствовал только странное, почти сладострастное облегчение. Жар снаружи перекрывал жар изнутри, хотя бы на миг создавая иллюзию покоя. Боль от горячей воды была честной, настоящей, живой. Она притупляла ту, глухую, пульсирующую боль от перенапряжённой, рвущейся наружу магии. Заткнув пробкой слив, он наполнил ванну почти до самых краёв, до той опасной черты, где вода вот-вот перельётся через бортик и зальёт кафельный пол. Вода парила, поднимая к потолку густые клубы белого тумана, и в этом влажном, молочном мареве Гарри наконец позволил себе раздеться. Пуговицы не слушались, пальцы скользили по гладкой поверхности перламутра, и он чуть не сорвал рубашку с треском, едва сдерживая раздражение, но сдержался. Тишина вокруг была слишком хрупкой, чтобы нарушать её грубостью и звоном оторванных пуговиц. Глянув на воду и немного поколебавшись, Поттер вынул из шкафчика над раковиной прозрачный бутылёк с умиротворяющим бальзамом. Не тем, что пьют, а тем, что разводят в воде. Разработка Невилла Лонгботтома, одна из тех редких, удачных вещей, которые он создавал в свободное от возни с теплицами время. Гарри вылил в ванну почти половину флакона и, наблюдая, как бесцветная гладь становится бледно-зелёной, цвета весенней травы, убрал остатки обратно на полку. Он вошёл в воду медленно, почти церемониально. Сначала опустил ступни, чувствуя, как жар поднимается от щиколоток к икрам, потом погрузился по колени, по бёдра, до самого пояса. Жидкость обожгла. Гарри зашипел сквозь зубы, втянул воздух сквозь сжатые челюсти, но не остановился. Он сел на дно ванны, откинувшись на скользкий, тёплый чугун, и позволил воде сомкнуться у самых ключиц, так что на поверхности оставались только голова и плечи. Поттер нырнул бы с головой, но решил не рисковать. Не стоило портить то, что Доктор залечил. Даже если этот тип ему не пришёлся по душе, найти в округе другого специалиста по укусам нечеловеческих созданий будет та ещё морока. И не факт, что кто-то вообще знаком с природой яда зеленоглазого артиста. Пар окутывал лицо, стекал по щекам крупными, тяжёлыми каплями, которые можно было принять за пот или за слёзы. Какая разница. Гарри закрыл глаза и выдохнул так глубоко, как не дышал, кажется, несколько дней. Горячая, почти кипящая вода расслабляла мышцы одну за другой. Разжимала невидимые тиски в плечах, разминала застывшую, одеревеневшую шею, расправляла болезненные спазмы в пояснице. Магия внутри вздрогнула, будто удивилась такой внезапной перемене, и затихла. Не исчезла, нет, она никуда не делась, но успокоилась, свернулась клубком у самого основания позвоночника, как огромный, уставший пёс, наконец улёгшийся у ног хозяина после долгой, изнурительной погони. Тяжёлое, пульсирующее напряжение отступило, сменившись тягучей, медовой истомой, разлившейся по всему телу. Он не знал, сколько просидел так. Время потерялось в пару, растворилось в каплях, стекающих с крана, в редких, глубоких вздохах, в мерном, успокаивающем биении сердца. В какой-то момент Гарри пошевелил пальцами ног, и те отозвались вяло, лениво, как после долгого, глубокого сна без сновидений. Он провёл ладонью по груди, чувствуя, как сердце бьётся ровнее, спокойнее. Ещё не мир, но уже перемирие. Ещё не покой, но хотя бы передышка перед бурей. Когда вода остыла и начала неприятно холодить тело, Поттер со вздохом вцепился в бортик и подтянулся. Пора было вылезать. Вода стекла с его тела с тихим, печальным плеском, оставляя на коже блестящие, влажные дорожки. Гарри потянулся к полотенцу, большому, махровому, чуть жёстком от бесчисленных магических манипуляций, с выцветшей, почти белой синей полоской по краю, и принялся вытираться с тщательностью, почти педантичностью, будто совершал древний ритуал очищения. Сначала руки, каждый палец отдельно, до самых кончиков. Потом плечи, грудь, живот, впалый от недавних бессонных ночей. Он вытер спину, проведя полотенцем вдоль позвоночника, чувствуя, как мягкая ткань впитывает влагу. Потом ноги, от бёдер до самых щиколоток, не пропуская ни одного сантиметра. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, и Гарри откинул их назад, ощутив, как кожа под пальцами стала чистой, свежей, словно сбросившей тонкий, липкий слой усталости, дорожной грязи и въевшейся в поры тревоги. Он повесил полотенце на крючок и вышел в спальню босиком, оставляя на тёмном, натёртом до слабого блеска полу мокрые отпечатки ступней. Каждый след быстро темнел и бесследно исчезал в тяжёлом, жадном до влаги ковре. Прохладный воздух остужал кожу, вызывая мурашки, но Поттера это не волновало. Он просто отметил этот факт как мимолётный, не стоящий внимания. Бросив тоскливый взгляд на постель, в которую хотелось забраться и уснуть, желательно навсегда, он пошёл в другую сторону. В шкафу, среди вещей, висевших аккуратными, почти армейскими рядами, Гарри выбирал то, в чём заявится к Уизли. Нужно было что-то презентабельное, но при этом неформальное. Он знал, его приняли бы и в лохмотьях, но тогда внимание матриарха семейства неизбежно обратилось бы на его образ жизни. А Поттеру этого совсем не нужно было. Рука сама потянулась к красной рубашке, мягкой, хлопковой, с длинными рукавами, чуть выгоревшей на солнце, но всё ещё сохранившей ту смелую, но не кричащую яркость, которая отличала Гриффиндор. Он надел её медленно, застёгивая каждую пуговицу с тихим, отчётливым щелчком, чувствуя, как ткань ласково, по-домашнему обнимает тело, принося с собой успокоение одним своим прикосновением. Красный цвет был живым, уверенным. Он говорил миру: «Я здесь, я не сломлен». Брюки, тёмно-серые, почти чёрные, из плотной, добротной ткани, приятно шуршащей при каждом движении, сидели идеально, плотно облегая бёдра и мягко спадая к лодыжкам. Гарри заправил рубашку, поправил ремень, провёл ладонью по ещё влажным волосам, приглаживая непослушные, вьющиеся на затылке пряди. Невысокий ящик из светлого, чуть золотистого дерева, на котором стояла старая лампа с пожелтевшим, покрытым мелкими трещинками абажуром, хранил в себе то, ради чего Гарри медлил последние минуты. Он опустился на корточки, выдвинул нижний ящик, где под стопкой чистых носовых платков, накрахмаленных и пахнущих лавандой, и потрёпанной, зачитанной до дыр книгой лежало нечто, завернутое в кусок тёмного, выцветшего бархата. Ткань была старой, с вытертым, почти лысым ворсом, но всё ещё мягкой, шелковистой на ощупь, как память о чём-то давно ушедшем. Пальцы дрогнули, когда он достал этот свёрток. Гарри развернул ткань бережно, почти благоговейно, чувствуя, как сердце пропускает удар, и в ладони легла его старая палочка. Та самая, что прошла с ним через битвы, потери и нелёгкие победы, что визжала раскалённой проволокой в руке на Хогвартс-экспрессе, что высекала золотые искры в Комнате Требований, что сжималась в кулаке в Запретном лесу, когда он шёл навстречу собственной смерти, вдыхая запах мха и древней, первобытной магии. Древесина потемнела от времени, приобрела едва заметный пепельно-серый оттенок, но оставалась гладкой, тёплой на ощупь, будто живой. Будто под корой всё ещё текла кровь дерева. Сердце палочки, казалось, всё ещё слабо, едва уловимо пульсировало, последние, угасающие отголоски той силы, что когда-то была безграничной. Гарри провёл большим пальцем вдоль древка, чувствуя каждую неровность, каждую царапину, каждую выемку. Летопись жизни, вырезанная на дереве собственными его битвами. Он не стал делать никаких движений. Не взмахнул, не прошептал ни единого заклинания. Бесполезно. Палочка уже не годилась для магии, вернее, он сам не годился. Со старой подругой было всё в порядке. Теперь в большинстве случаев у неё оставалось лишь две, единственные функции: вызывать магический автобус и открывать проход в Косой переулок. Тот самый кирпичный заслон за «Дырявым котлом», который отзывался только на это дерево, на эту сердцевинную нить, на это имя. Гарри сжал палочку в кулаке, чувствуя её знакомую, успокаивающую тяжесть и одновременно острую, щемящую печаль. Не оружие. Не инструмент. Ключ. Просто ключ, грубый и неказистый. Как одряхлевший друг, который уже не может сражаться рядом, но всё ещё открывает двери, которые без него не откроет никто. Он бережно, как реликвию, как последнее, непрочитанное письмо от того, кого больше нет, положил палочку во внутренний карман рубашки, так, чтобы древко чуть выглядывало, касаясь груди у самого сердца. И только после этого глубоко, полной грудью вздохнул, расправил плечи, прогоняя остатки напряжения, и в последний раз оглядел комнату. За окном совсем стемнело. Уличные фонари зажглись, отбрасывая на потолок дрожащие, неверные жёлтые прямоугольники, которые плясали при малейшем дуновении ветра. Где-то вдалеке, на соседней улице, лаяла собака. Размеренно, скучающе, по-домашнему, и этот звук был таким обычным, таким мирским, таким лишённым всякого волшебства, что Гарри почти улыбнулся. Впервые за сегодня. Он вышел из спальни, прошёл по коридору, мимо ванной, где ещё клубился остаточный пар, пахнущий горячей водой и мятой, мимо телефонного столика с остывшим, уже вернувшимся на место диском, мимо стула, на котором всё так же висела куртка. Её он брать не стал. Пусть Кикимер позаботится, выстирает карман от следов крови, отгладит и залатает прорехи, если те есть. Вместо джинсовки юноша снял с крючка короткое пальто из плотной тёмно-синей шерсти и надел, не застёгивая. На голову он натянул восьмиклинку, козырёк которой в сочетании с лохматой чёлкой вполне маскировал его лицо. Если не приглядываться, то Поттера в нём никто, кроме самых близких, не узнает. На пороге дома он задержался на секунду, вдохнул холодный вечерний воздух, чувствуя, как тот обжигает горло свежестью и обещанием осени, и сделал шаг в темноту. В доме Уизли его ждали. И надежда на то, что там, среди привычного гомона детей, звонкого, как колокольчики, запаха свежей выпечки, доносящегося из кухни, привычного грохота уизлиевских экспериментов и неизменного, надёжного, как гранит, тепла миссис Уизли, он сможет наконец вздохнуть полной грудью, не опасаясь, что магия вырвется наружу и разрушит всё вокруг. --- Темнота за порогом дома оказалась гуще, чем он ожидал. Вечер опустился на Лондон тяжёлым, бархатным пологом, в котором ещё теплились отблески заката. Узкая оранжевая полоска на самом краю неба, у самого горизонта, где город встречался с бескрайним небом. Гарри остановился на крыльце, придерживая дверь рукой, и вдохнул холодный, прозрачный воздух. Горло обожгло, но это было приятное жжение. Живое, настоящее, не имеющее ничего общего с той внутренней огненной дрожью, что терзала его последние часы. Он плотно закрыл дверь, проверив, защёлкнулся ли замок, спустился по трём выщербленным ступеням на тротуар и поднял руку, не резко, а плавно, почти лениво, вглядываясь в темноту в конце улицы. Фонарь напротив дома мигнул, словно подмигивая, и загорелся ровным жёлтым светом, разогнав тьму в радиусе нескольких шагов. — Ночной рыцарь, — негромко произнёс он, и голос не сорвался, не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в ожидании. Тишина. Ещё мгновение, и где-то далеко, за поворотом, послышался низкий, рокочущий звук, похожий на мурлыканье огромной, сытой кошки. Гарри знал этот звук. Он слышал его много раз, в разные годы, при разных обстоятельствах, и каждый раз этот рык действовал на него одинаково: успокаивал, навевал странное, древнее чувство защищённости, словно сама тьма смыкалась вокруг, обещая, что ничего дурного не случится. Из переулка вынырнул силуэт. Сначала Гарри увидел фары, два бледных, призрачных, чуть фосфоресцирующих глаза, парящих в воздухе. Потом проступили очертания: массивный, приземистый автобус, трёхэтажный, с открытой задней платформой, весь в потёках дождя и дорожной пыли. На боку выгоревшими золотыми буквами светилась вывеска: «Ночной рыцарь — транспорт для опаздывающих волшебников». Стеклянные окна тускло мерцали изнутри, там угадывались силуэты пассажиров: несколько сгорбленных фигур в потрёпанных плащах, пара светящихся кончиков палочек, чей-то прижатый к стеклу нос. Автобус остановился прямо перед Гарри, громко скрипнув тормозами, так что старые колодки взвизгнули, разбудив полквартала. Дверь с шипением распахнулась, из неё, ловко перепрыгнув через ступеньку, выскочил кондуктор. Молодой парень с веснушчатым, обветренным лицом, чёрными взлохмаченными вихрами и потёртым бейджиком «Стэнли». Написанную от руки фамилию Гарри не успел толком разобрать. Парень был одет в форменную фиолетовую куртку, которая болталась на нём, как на вешалке, и выглядел так, будто только что проснулся после недельной вахты. Глаза красные, опухшие, голос хриплый, пропитанный табачным дымом, но улыбка мгновенная, дежурная, отрепетированная до автоматизма. — Доброго вечера, сэр! — бодро, хотя и с едва заметной картавостью, выпалил кондуктор, окидывая Гарри быстрым, цепким, оценивающим взглядом. В его глазах мелькнуло узнавание, но он профессионально сделал вид, что не понял, кто перед ним. — Куда путь держим? Ночной рыцарь домчит вас куда угодно, хоть на Мыс Лоустофт, хоть в Хогсмит. Ну, до последнего, правда, с натяжкой, но мы стараемся, честное слово. Только сперва оплата. Одиннадцать сиклей за билет, двадцать за первый класс. Там чай с печеньем и плед, почти как у мамы. Гарри полез во внутренний карман пальто, нащупал кожаный кошель, отсчитал монеты. Латунные сикли тускло блеснули в свете фонаря, и кондуктор ловко, с почти цирковой, жонглёрской грацией, сгрёб их в горсть. Монеты звякнули, исчезая в глубинах форменной куртки. — Обычный, — коротко бросил Гарри, даже не подумав о чае с печеньем. — До «Дырявого котла». Кондуктор кивнул, что-то чиркнул корявым почерком в засаленной, замусоленной до черноты книжице и отступил в сторону, широким жестом приглашая внутрь. — Прошу, сэр. Мест полно, выбирайте любое. Только к водиле не лезьте. Он сегодня сам не свой. Кентавр его задери, третью ночь без сна, злой, как оголодавший тролль. Если начнёт рычать, не пугайтесь, это у него любовь к жизни так проявляется. Гарри поднялся по скрипучим, продавленным ступеням, они жалобно застонали под его весом, и шагнул в нутро автобуса. Там пахло старой, вытертой до дыр обивкой, дорожной гарью, бензином и чем-то сладковатым, приторным, напоминающим дешёвые магловские леденцы. Внутри царил густой, утробный полумрак: несколько магических светильников под потолком горели вполнакала, отбрасывая на лица пассажиров причудливые, шевелящиеся тени. Гарри присел на свободное место у окна, ближе к задней платформе, и положил руки на колени, сцепив пальцы в замок. — Погнали, — негромко, но властно крикнул кондуктор водителю, и огромная машина рванула с места с такой силой, что Гарри впечатало в спинку сиденья. Он знал, как ездит «Ночной рыцарь». Но знать и чувствовать две совершенно разные вещи. Автобус нёсся по улицам с немыслимой, пугающей скоростью, вжимая Гарри в сиденье каждый раз, когда водитель давил на педаль газа. Фонари за окном сливались в сплошные, светящиеся полосы, дома проносились мимо, едва успев обозначиться в поле зрения. Автобус чудом не врезался в фонарные столбы, не снёс мусорные баки, не раздавил припозднившихся прохожих, но каждый раз уворачивался в последнее, едва ли не невозможное мгновение, подпрыгивая на кочках и заставляя редких пассажиров вскрикивать и хвататься за поручни. Гарри смотрел в окно, но не видел улиц. Внутри всё ещё кипело, хотя горячая ванна и притупила остроту, как точильный камень притупляет лезвие. Магия ворочалась под рёбрами, как сытый, но недовольный зверь, и Гарри чувствовал каждое её движение где-то глубоко, в самом основании позвоночника, в том месте, где, казалось, был завязан узел всех его сил, страхов и сожалений. Поездка заняла не больше трёх минут. Может, чуть больше, может, чуть меньше. Гарри потерял счёт времени под быстрый, нервный стук колёс и заунывное, истеричное завывание мотора. Автобус резко затормозил, пару раз дёрнулся, всхлипнул, будто подавился, и замер. Кондуктор, пошатываясь, объявил осипшим голосом: — «Дырявый котёл», конечная. Выходим аккуратно, не забываем личные вещи и свои конечности. Счастливого пути! Гарри поднялся, чувствуя, как затекли ноги и занемела поясница, и спустился на тротуар. Автобус тут же сорвался с места с таким рёвом, будто его поджаривали, и исчез за поворотом, оставив после себя только запах гари, горелой проводки и далёкий, затихающий рокот. Дырявый котёл стоял перед ним. Старый, покосившийся, с тёмными, подслеповатыми окнами и вывеской, которую никто не мыл, наверное, со времён основания. Грязный Лондон, магловский Лондон, с его вечерней суетой и редкими, торопливыми прохожими, не замечал этого здания. Оно было не для них. Оно было для тех, кто знал, кто помнил, кто дышал иной магией. Гарри подошёл к двери, толкнул её и скользнул внутрь. Внутри пахло старым, вековым деревом, прогорклым маслом, дешёвым табаком и вековой, непробиваемой пылью. Несколько посетителей сидели за столиками, уткнувшись носами в кружки, и не подняли голов, когда он вошёл. Хозяин, лысеющий мужчина с мясистым, испитым лицом, мельком глянул на Гарри, узнал, коротко кивнул и тут же отвернулся к стойке, делая вид, что перебирает стаканы. Гарри не стал задерживаться в общем зале. Он прошёл через него, миновал пустой, выскобленный до блеска камин и толкнул неприметную дверь в задней стене. Она вела в маленький, тесный, заросший сорняками дворик, обнесённый высокими, голыми, облезлыми стенами. Ничего примечательного. Просто кусок земли, забытый магловским Лондоном, где не росли даже одуванчики. Но Гарри знал, что делать. Он достал из внутреннего кармана рубашки палочку. Та легла в ладонь привычно, как сотни раз прежде, и Гарри на мгновение замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Захотелось забыться, взмахнуть ею и наколдовать что-нибудь, самое простое, вроде «Люмос». И увидеть вместо пустоты и мрака пляшущий на ладони огонёк, то единственное, что он всё ещё считал в себе прекрасным. Раньше. Он подошёл к кирпичной стене, отыскал нужный кирпич, тот самый, чуть выщербленный с левого края, с едва заметной царапиной, оставленной когда-то давно, и тронул его кончиком палочки. Ничего не произошло. Тишина. И потом дрожь. Лёгкая, едва уловимая вибрация пробежала по стене, кирпичи зашевелились, задвигались, перестраиваясь в причудливом танце, и перед Гарри открылся проход. Узкая, тёмная арка, ведущая в другую реальность. В магическую часть Британии, в мир, который когда-то был для него всем. Он шагнул вперёд, пряча палочку обратно в карман, и арка сомкнулась за его спиной с тихим, шуршащим, словно вздох, звуком. Магический мир встретил его звонкой, хрустальной тишиной. Косой переулок в этот час был практически пуст. Редкие, кованые фонари горели на изогнутых чугунных столбах, отбрасывая на древнюю, столетиями утоптанную брусчатку длинные, причудливые, дрожащие тени. Витрины магазинов были тёмными, запертыми на массивные засовы, и только вывески «Олливандер», «Флориш и Блоттс», «Волшебные вредилки» слабо, призрачно светились в темноте, напоминая о той бешеной, пёстрой жизни, что кипела здесь всего несколько часов назад. Гарри не пошёл в переулок. Ему не нужно было ни в один из магазинов. Его путь лежал дальше, за пределы Лондона, в холмы и поля, где среди вековых лесов и бескрайних лугов пряталась Нора. Дом Уизли. Дом, который был для него роднее любого другого места на земле, даже Гриммо. Он свернул в переулок поменьше, уводящий к самой окраине магического квартала, и вышел на пустынную, безлюдную дорогу. Асфальт сменился гравием, гравий утоптанной, жёсткой землёй, и вскоре Гарри уже шёл по просёлку, обсаженному старыми, корявыми, похожими на скрюченных стариков деревьями. Луна только начинала подниматься из-за горизонта, бледная, точно старая, потрёпанная монета, и её тусклого, молочного света едва хватало, чтобы различать дорогу под ногами. Три часа. Почти три часа пути до Норы, если идти быстрым, не сбавляя шага. Гарри знал эту дорогу. Он ходил по ней много раз, в разные годы, в разную погоду, с разными мыслями, тяжёлыми и лёгкими. Но сегодня она казалась ему особенно длинной. И особенно нужной. Он шёл и думал. Ветер шевелил вершины стонущих деревьев, донося запах прелой, мокрой листвы и сырой, парящей земли. Где-то вдалеке ухал филин, мерно, протяжно, тоскливо, и этот звук был таким привычным, таким родным, что Гарри невольно улыбнулся. Магия вокруг него, настоящая, дикая, первозданная магия природы, густела с каждым шагом, с каждым выдохом. Она не была похожа на ту, что бесновалась внутри. Эта была спокойной, ненавязчивой, разлитой в воздухе, как утренний туман над лугом. Она не рвалась наружу, не жгла вены, не требовала выхода. Она просто существовала, перетекая из земли в корни деревьев, из деревьев в воздух, из воздуха в холодное, звёздное небо. Гарри вдруг подумал о том, как давно он не ходил пешком на большие расстояния. Как давно не позволял себе просто идти, не торопясь, не вызывая домовика, не перемещаясь магией, не экономя каждую секунду. В мире магов и маглов всё было подчинено скорости. Быстрее. Быстрее. Ещё быстрее. А здесь, в этой тишине, время текло иначе. Тягуче, лениво, по-настоящему. Он перебирал в голове то, что предстояло сделать. Сменить блокираторы. Успокоить магию. Может быть, поговорить с Гермионой. Она всегда знала больше, чем говорила, и уж точно разбиралась в теории волшебства лучше любого из них. Может быть, просто посидеть на кухне с Молли, слушая, как уютно шумит закипающий чайник и как Рон рассказывает очередную нелепую, но обаятельную историю со службы. Дорога тянулась, петляла между спящими полями, ныряла в тёмные, шумящие перелески. Гарри почти не замечал усталости. Ноги несли его сами, привыкшие к долгим переходам, к бессонным ночам, к бегству. Он прошёл мимо заброшенной фермы, где когда-то они с Роном прятались от близнецов, заливаясь беззвучным смехом. Мимо старого, могучего дуба, под которым Гермиона однажды чуть не свела всех с ума, пытаясь доказать, что древние руны можно найти в обычной магловской библиотеке, и десять раз перепроверяла каждую ссылку. Мимо журчащего ручья, где они ловили головастиков и пускали кораблики из коры. И мимо высокого холма, откуда открывался вид на всю долину. Ночью, правда, не было ничего видно, кроме чёрного, бархатного полотна земли и россыпи далёких, манящих огоньков. Время шло. Час, второй, третий. Луна поднялась выше, стала ярче, холоднее, и теперь дорога была залита её серебристым, призрачным, почти осязаемым светом. Гарри шёл, смотрел на свои ноющие ноги, на тень, что бежала впереди него, как верный пёс, и чувствовал, как внутреннее напряжение медленно уступает место усталости. Хорошей, здоровой, физической усталости. Магия внутри тоже затихла, притомилась, будто разделила с ним эту долгую, выматывающую дорогу. Когда вдали показались первые огни Норы, жёлтые, тёплые, уютные, мерцающие в разнокалиберных окнах как спасательные маяки, Гарри остановился. Он стоял на пригорке, смотрел на этот странный, сумасшедший, нелепый дом, который держался исключительно на честном слове, материнской любви и парочке ветхих заклинаний, и чувствовал, как к горлу подступает тугой, горячий комок. Дымоходы дымили, в одном из верхних окон горел свет. Кто-то ещё не спал. Или уже встал. В Норе никогда не разбирались толком, что такое ночь, а что такое день. Время здесь теряло смысл. Гарри выдохнул, поправил воротник красной рубашки, нащупал через плотную ткань палочку во внутреннем кармане и сделал последний шаг. --- Поттер ненадолго замер перед дверью. Нора возвышалась перед ним в вечернем сумраке. Кривая, сумасшедшая, наспех сколоченная из грубого, обветшалого кирпича и такой густой, всепоглощающей любви, что древние стены, казалось, светились изнутри мягким, янтарным светом. Из торчащих во все стороны, точно спички из коробка, труб валил дымок, белый, пахучий, домашний. Окна, разного размера и формы, квадратные, круглые, треугольные, светились в темноте как разноцветные лоскутья, нашитые на чёрное, ватное одеяло неба. Где-то на покосившейся крыше, в гнезде из старых сапог и тряпок, возилось пугало, но Гарри не обратил на него внимания. Он смотрел на дверь. Обычную, деревянную, крашенную выцветшей зелёной краской, которая давно, лет десять назад, облупилась, открыв нижние слои: синий, жёлтый, снова зелёный, помидорно-красный. Как геологический срез семейной истории, слой за слоем. Рука не поднималась постучать. Не от страха, а от какого-то странного, детского, давно забытого смущения, которое он не испытывал даже в одиннадцать лет, стоя перед кирпичной стеной на девятом и трёх четвертях. Он стоял на пороге дома, который всегда принимал его без вопросов, без условий, без осуждения, и чувствовал себя чужим. Или, наоборот, слишком своим, чтобы вот так просто беспокоить в поздний час. В горле пересохло, ладони вспотели, сердце забилось где-то в гортани. Гарри вдруг подумал: а что, если он зря приехал? Что, если они ждали кого-то другого, а не его, усталого, искрящегося неконтролируемой магией, с бесполезной для него в повседневности палочкой у сердца? Что, если он своим измученным видом испортит этот вечер, эту хрупкую, драгоценную идиллию? Но было поздно отступать. Он поднял руку и постучал. Тихо, почти неуверенно, так что звук едва ли проник внутрь. Три коротких, робких удара костяшками пальцев по старому, нагретому изнутри теплом дереву. Тишина в ответ, такая густая, что можно было резать ножом. Гарри уже хотел постучать сильнее, но дверь вдруг дёрнулась и распахнулась с резким, душераздирающим скрипом старых петель, и на пороге возник Джордж Уизли. Гарри не видел его несколько месяцев, и каждая встреча была как удар под дых, от которого перехватывало дыхание. Джордж изменился. Нет, внешне он оставался всё тем же. Высокий, долговязый рыжик, под два метра ростом, с россыпью веснушек на широком носу и острых скулах, с озорным, несгибаемым, искрящимся огоньком в глазах, который никогда не гас до конца, даже в самые чёрные, беспросветные времена. Но что-то в нём сломалось семь лет назад и не срослось обратно, как кость, которую заколдовали наспех, второпях, не дав ей правильно срастись. Он всё ещё улыбался, широко, по-уизлиевски, до самых ушей, до морщинок в уголках глаз, но улыбка не доходила до самой глубины зрачков, застревая где-то в уголках рта, превращаясь в привычную, усталую маску. Под глазами залегли глубокие, лиловые тени, в которых можно было угадать сотни бессонных ночей, проведённых в мастерской над новыми, взрывоопасными товарами или в тишине собственной спальни, где не с кем было перекинуться и словом. Левое ухо, то самое, которого не стало после нападения, пряталось за длинными, отросшими рыжими волосами, которые Джордж больше не стриг коротко, словно пытаясь прикрыть не столько дыру, сколько память о брате, который всегда стоял с этой стороны, вечно готовый подколоть или поддержать. — Гарри, — сказал он, и голос его был ровным, чуть хрипловатым, прокуренным, как у человека, который только что откашлялся после долгого, тяжёлого молчания. Он чуть наклонил голову набок. Жест, который Гарри с острой, внезапной болью узнал. Точно так же, с той же долей нахальной грации, когда-то делал Фред, разглядывая собеседника перед тем, как выдать очередную гениальную шутку. — А мы уже заждались. Мама сказала, что ты звонил, но не уточнила когда. Заходи, не стой на холоде. Простынешь, она тебя залечит репейным вареньем с мандрагорой, и не говори потом, что я тебя не предупреждал. Он отступил в сторону, пропуская Гарри в тёплое, пахнущее печеньем нутро дома, и в этом движении была та же небрежная, кошачья грация, что и у близнецов, только чуть более тяжёлая, грузная, будто каждое движение требовало теперь чуть больше усилий, чем раньше. Гарри шагнул через порог и сразу почувствовал, как тепло, настоящее, печное, кухонное тепло, замешанное на десятках лет непрерывной суеты, скандалов и заливистого смеха, окутывает его лицо, плечи, грудь, забирается под рубашку, добирается до самого сердца. Запахи ударили в нос одновременно, оглушающим, многоголосым аккордом. Жареный лук, карамелизировавшийся на сковороде до золотистого, прозрачного блеска, свежий, ещё дышащий, хрустящий хлеб, корица, тимьян, розмарин, что-то мясное, томившееся в чугунном горшке уже несколько часов, и сладкое, едва уловимое, тягучее, похожее на карамель или на печёную яблочную начинку с корицей. Молли Уизли готовила. Готовила так, как умела только она. Не просто еду, а целое заклинание уюта, огромное, мощное, древнее, которое действовало безотказно, пробивая любую броню, любую защиту, любую маску. — Проходи на кухню, — Джордж похлопал Гарри по плечу. Ладонь у него была тёплая, широкая, мозолистая от постоянной работы с инструментами, но в этом жесте было что-то тёплое, братское и одновременно чуть отстранённое, будто он боялся прижать слишком сильно, будто опасался, что Гарри рассыплется от одного прикосновения, как карточный домик. — Я сейчас, только дверь закрою. А то мама ругается, если сквозняк, говорит, что у неё тесто осядет. Будто оно не находится под толстым слоем бытовых чар, честное слово! Гарри успел заметить, как Джордж, уже взявшись за дверную ручку, бросил короткий, машинальный, привычный взгляд в пустоту слева от себя. Туда, где когда-то всегда стоял Фред. Гогочущий, дышащий шалостями, вечно готовый влепить брату подзатыльник, стащить у него из тарелки пирожок или закончить его фразу в точности тем же словом, той же интонацией. Этот взгляд длился не дольше удара сердца, но Гарри увидел его. Потеря магического близнеца не проходит бесследно даже спустя семь лет. Пустота оставалась, и ни одно заклинание не могло её залатать, ни одна, даже самая удачная шутка не могла её прикрыть. Гарри хотел сказать что-то, утешить, отвлечь, пошутить про магазин, спросить про новые разработки, но не успел. С верхних этажей донёсся топот. Быстрый, лёгкий, чечёткой, похожий на дробь кастаньет, но с такой сокрушительной силой, будто бежал не маленький, тощий мальчишка, а целый табун разъярённых кентавров. Плитка под ногами задрожала. А потом на лестнице показался вихрь. Кудрявый, огненно-рыжий шатен с огромными, восторженными голубыми глазами, которые сияли таким озорством и такой отчаянной надеждой на всепрощение, что это могло ослепить. Хьюго Уизли. Ему было уже года четыре или пять, но в памяти Гарри он всё ещё оставался младенцем на руках у Гермионы, крошечным, пищащим свёртком с тёмным, едва заметным пушком на макушке. Теперь это был маленький ураган в одних плавках с драконами. Почему-то мальчишка пренебрёг остальными элементами одежды, щеголяя по дому в одних портках с вышитым зелёным драконом, который скалился на животе. Его пушистые, чуть влажные кудри торчали во все стороны, как будто он только что вылез из центрифуги, а на щеке красовалось блестящее пятно. То ли от варенья, то ли от краски, то ли от очередной сомнительной шалости, скрыть которую не удалось. — Дядя Гарри! — завопил Хьюго на всю Нору, так что, наверное, в «Дырявом котле» задребезжали стёкла, и это «дядя» резануло по сердцу. Приятно, щемяще, сладко, как напоминание о том, что время идёт, дети растут, а ты всё ещё не привык, что тебя так называют, что ты для кого-то стал частью семьи по праву, а не по необходимости. Хьюго налетел на Гарри, как пушечное ядро, врезавшись ему в колени с такой силой, что Поттер едва устоял на ногах, пошатнулся и схватился за косяк. Мальчик обхватил его руками за ноги, прижался пухлой щекой к бедру, прямо поверх пальто, и замер на короткое, драгоценное мгновение. Просто вдыхая запах взрослого, которого видел не так часто, как хотелось бы. Гарри рассмеялся. Впервые за сегодня по-настоящему, низко, свободно, от души, и опустил руку на кудрявую макушку, чувствуя под пальцами шелковистые, чуть влажные, тонкие завитки. — Привет, маленький проказник, — сказал он, и Хьюго поднял на него сияющие, бездонные голубые глаза. Точь-в-точь как у Рона в минуты шахматного триумфа, когда тот объявлял мат за три хода. — Дядя Гарри, ты пришёл! А я сейчас прятался от Розы, потому что я сделал ей сюрприз, но ей почему-то не понравилось! — затараторил мальчик, не разжимая объятий и даже не думая отпускать взрослого. Он говорил так быстро, что слова наезжали друг на друга, спотыкались, глотали окончания, захлёбываясь в восторге. — Я взял её шампунь, новый, который пахнет клубникой, и засыпал туда блёстки, такие красивые, серебряные! Со всего магазина! А когда она мыла голову, вся пена стала сверкать, как будто она фея! А она злая! Почему? Я же хотел как лучше! — Потому что эти дурацкие блёстки не вымываются из волос три дня, Хьюго Уизли! — раздалось сверху звонким, как натянутая струна арбалета, полным праведного гнева голосом. — И вообще они везде! У меня в ушах! Хрустят на зубах! Гарри поднял голову. На верхней площадке лестницы, живописно облокотившись на перила одной рукой и принимая позу древней богини мести Немезиды, стояла Роза. Она была старше Хьюго всего на год или два, но сейчас выглядела как воплощение негодования, как портрет извергающегося вулкана. Рыжие волосы, такие же кудрявые, как у брата, но более густые, длинные, тяжёлые, были насквозь мокрыми и отливали серебром, перламутром, платиной. Блёстки покрывали их сплошным, щедрым, скуповато-богатым слоем, стекали на плечи, блестели на ресницах, на бровях, на веснушчатых щеках, даже на кончике носа. Она была завёрнута в одно-единственное мокрое полотенце, явно схваченное на бегу с вешалки, и сжимала его одной рукой у груди с видом оскорблённой королевы, а другой сжимала кулак размером с небольшую дыньку, готовый к немедленной расправе. Её большие шоколадные глаза, точь-в-точь как у матери в минуты особого, леденящего душу гнева, метали молнии, которые могли бы соперничать с любым заклинанием грозы. — Ты обещал, что больше не будешь трогать мои вещи! — Роза начала спускаться по лестнице, громко, ритмично топая босыми ногами по деревянным ступеням с таким видом, будто каждая ступенька была личным врагом, которого нужно раздавить. Полотенце угрожающе сползало с одного плеча, обнажая веснушчатую ключицу, но она не обращала на это внимания, слишком поглощённая жаждой кровавой справедливости. — Ты обещал! Словами! При свидетелях! Я тебя сейчас убью, Хьюго! Убью и скажу маме, что ты сам упал с лестницы, когда бежал вниз! — Мама уже всё знает! — выкрикнул Хьюго в ответ, но его голос дрогнул, предательски сев до писка. Он быстро, как ящерица, выпустил Гарри и сделал два шага назад, оценивая расстояние до ближайшего укрытия под кухонным столом. — Она всегда всё знает! Она же Гермиона Грейнджер! — Роза Мальвина Грейнджер-Уизли! Из кухни выплыла Гермиона собственной персоной, и её голос был тихим, спокойным, бархатным, но таким, от которого замирают даже древние стены Норы, а пугало на крыше перестаёт шевелиться и притворяется мёртвым. Она появилась в дверях кухни, вытирая руки о кухонное полотенце с вышитыми петухами, и посмотрела на дочь поверх очков с тем выражением вселенской, космической усталости, которая бывает только у матерей, воспитывающих одновременно двух гениев разрушения. — Немедленно прекрати. Иди оденься, сейчас же. Живо. Ты стоишь в одном полотенце перед гостем. Гарри, отвернись, пожалуйста, хотя она в своём возрасте ничего не стесняется, это неприлично. Роза замерла на нижней ступеньке, как вкопанная, сверкнув древесно-карими, полыхающими гневом глазами на мать, потом на Поттера. Её веснушчатое личико на секунду смягчилось. Она узнала его, и в глазах мелькнуло что-то детское, тёплое, почти невинное, но тут же снова стало воинственным, как у фурии, которой помешали довершить правосудие. — Здравствуйте, дядя Гарри, — отчеканила она сквозь стиснутые зубы, с таким ледяным достоинством, которое делало честь её возрасту и гриффиндорскому происхождению. Она даже попыталась изобразить неловкий книксен, но полотенце снова предательски сползло на локоть, и она передумала. — Извините за беспорядок. Я сейчас разберусь с этим… этим… — она не нашла слова, достаточно обидного для брата, перебрала в уме все известные ей ругательства от А до Я, вздохнула, как паровоз, и просто ткнула в его сторону дрожащим пальцем. — С ним. — Роза, — Гермиона подошла к дочери, твёрдо положила руку ей на плечо, развернула обратно к лестнице и легонько, но неумолимо подтолкнула вверх по ступеням. — Иди. Оденься. Надень ту зелёную пижаму, она тёплая. Хьюго, — она перевела испепеляющий взгляд на сына, который уже съёжился, стараясь стать как можно незаметнее, — иди в свою комнату, тоже прикрой телеса и не высовывайся, пока я не разберусь с твоими блёстками. И не вздумай прятаться под кровать, я всё равно тебя найду. Оба. Живо. Марш. Роза бросила на брата через плечо последний убийственный взгляд, который мог бы соперничать с Круциатусом по силе воздействия, гордо вздёрнула нос и взбежала наверх, волоча за собой мокрое полотенце и оставляя на тёплых деревянных ступеньках мокрые, блестящие следы, в которых мерцали тысячи серебряных блёсток. Хьюго, поняв, что щит в лице обожаемого дяди Гарри больше не спасёт, шмыгнул носом, набрал полную грудь воздуха для достойной ответной речи, не нашёл ни одного внятного слова и поплёлся следом, бормоча себе под нос что-то про то, что «она сама начала», «это были мои блёстки, я на них месяц копил» и что «девочки вообще ничего не понимают в настоящей красоте». Гермиона вздохнула. Тяжело, протяжно, по-матерински, всей грудью, как будто выдыхала всё напряжение последнего часа, всех последних лет, и только тогда повернулась к Гарри. Её лицо, чуть уставшее, с мягкими, добрыми морщинками у карих глаз, которые стали глубже после рождения детей, осветилось тёплой, настоящей улыбкой. Той самой, которую Поттер помнил с одиннадцати лет: умной, чуть снисходительной к чужим ошибкам, но бесконечно, безгранично тёплой. Она подошла и обняла его. Крепко, по-настоящему, как в старые добрые времена, когда они были просто детьми с палочками и тайнами, когда каждое редкое объятие было драгоценным сокровищем. — Гарри, — сказала она тихо, почти шёпотом, прижимаясь щекой к его плечу и вдыхая запах его пальто, его пота, его усталости. — Как хорошо, что ты пришёл. Мы так волновались. Рон все уши прожужжал, что ты не звонил с прошлой среды. А в календаре помечено красным, что пора уже менять наручи. — Я звонил, — возразил Гарри, чувствуя, как тепло её объятий разгоняет последние, остаточные клочья дорожного холода и той глухой, давящей, липкой тревоги, что сидела в нём крючком весь день. — Просто… всё как-то… сам не свой в последнее время. — Знаю, — она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и не отпустила его плечи. В её взгляде было то, что Гарри видел только у неё и у Молли: умение заглядывать прямо в душу, не спрашивая разрешения, считывать всё, что ты тщетно пытаешься спрятать за маской, и не осуждать. — Потом поговорим. Идём, Рон на кухне, дожидается. Он уже три раза пробовал рагу, пока никто не видит, Молли грозит ему половником. Я с ума с ними сойду, если Кингсли не отзовёт моё участие в новом проекте. Она взяла его за руку, просто и естественно, как в школьном коридоре много-много лет назад, и потянула вглубь дома. Мимо лестницы, на перилах которой всё ещё блестели, переливаясь, злополучные блёстки. Мимо старых, пожелтевших фотографий на стенах, где крошечные фигурки махали им руками, подмигивали и пили чай в ускоренном темпе. Мимо вечно скрипящих половиц, каждая из которых знала, куда наступить, чтобы не издать ни звука. И тут из кухни, заслоняя собой весь дверной проём своей массивной, добродушной тушей, показался Рон. Он изменился. Нет, не изменился, а вырос вширь и ввысь так основательно, с таким размахом, будто природа решила с лихвой компенсировать его тощие, долговязые школьные годы. Плечи шириной с хороший дубовый стол, руки как брёвна, налитые тяжёлой, спокойной силой, которой не занимать. Но в каждом движении, в каждом ленивом жесте, в каждой взъерошенной рыжей пряди сквозила та самая, узнаваемая с первого взгляда, обезоруживающая добродушность, которая делала Рона Роном. Он больше не был тощим, прыщавым рыжим мальчишкой, который замирал перед гневом Гермионы и вечно недосчитывался карманных денег. Теперь это был взрослый мужчина, в котором считывалась сила не только магическая, но простая, человеческая. Сила мужчины, который может починить протекающую крышу, наколоть дров на неделю, открутить любую гайку и при этом умудриться потерять носки в трёх шагах от кровати. Его рыжие волосы заметно поредели на макушке, открывая розовую, веснушчатую кожу, зато рыжая бородка отросла густая, лохматая и аккуратно подстриженная, и в ней уже пробивалась первая, предательская седина. Свидетельство нервной, суетной аврорской работы. — Ну наконец-то! — Рон шагнул к Гарри, широко, по-медвежьи раскинув руки, и сгрёб его в такие медвежьи объятия, от которых жалобно затрещали все кости. Гарри почувствовал, как его отрывают от пола на добрых десять сантиметров, и на секунду ему снова стало одиннадцать, а Рону двенадцать, и их факультет только что выиграл школьный кубок по квиддичу, а впереди было бесконечное, полное приключений лето. — А то мы уж думали, ты заблудился или уснул по дороге! Несколько часов пешком? Гарри, ты бы хоть каминную сеть использовал, что ли, лет через сто доберёшься… Он осёкся, хлопнул себя широкой ладонью по лбу, звонко, смачно, и скривился, как от зубной боли. В его голубых глазах, в этих бездонных, вечно смеющихся озёрах, мелькнула виноватая, извиняющаяся искорка. — Ах да, чёрт. Наручи, да? Забыл совсем. Тормоз, блин. Ну, тогда тем более. Проходи, садись. Ты, наверное, ноги себе отбил по дороге. Мама там столько наготовила, что мы сами не съедим, лопнем, как шарики. Я уже попробовал рагу, отличное, мясо тает во рту, но ты не говори ей, ладно? А то она начнёт орать, что я испортил аппетит перед ужином. Пирога с патокой нет, — он вдруг нахмурился, насупился, как обиженный ребёнок, — потому что ты, — он ткнул Гарри указательным пальцем в грудь, ткнул с такой дружеской силой, что Гарри качнулся и опёрся о стену, — не предупредил. А если бы предупредил за день, то был бы пирог. И тесто, и начинка, и даже взбитые сливки. Так что сам виноват, лучший друг называется. В следующий раз звони хотя бы за полдня. — Рональд Билиус Уизли! — раздалось из кухни звонким, как набат, голосом Молли, от которого, казалось, закачалась люстра. — Не смей грубить гостю! И вообще, отойди от него, ты его раздавишь, как игрушку! Гарри, милый, иди скорее, у меня всё стынет! И ничего не слушай, он просто завидует, что ты всё ещё стройный! Гарри улыбнулся. Широко, свободно, впервые за бесконечно долгое время, так что заболели скулы и в глазах защипало, и шагнул на кухню, к столу. Только сейчас, в этом тепле, в этом запахе, в этом гомоне он осознал, что не ел практически ничего со вчерашнего дня. Рон, чуть смущённый своей словесной оплошностью, но ни капли не раскаявшийся, подвинул ему стул, на котором уже лежала вышитая подушка для мягкости, и молча похлопал по спинке, приглашая сесть. Гермиона переглянулась с мужем через весь стол, и в её карих глазах было то самое: «Ну вот, опять ты ляпнул, не подумав. Ну когда это кончится?». Но Рон только невинно развёл руками, отчего затрещали плечевые швы рубашки, и уткнулся в свою любимую кружку с надписью "Лучший аврор в мире" (подарок Джорджа, с подвохом — надпись исчезала, когда кружка нагревалась, и заменялась на шутки о его внешности). Гарри сел на своё привычное место, у окна, откуда был виден весь запущенный, дикий сад, освещённый тусклым, жёлтым светом, льющемся из кухни, и смотрел, как суетится Молли у плиты, как Рон с грохотом роется в шкафах с таким видом, будто видит их содержимое впервые за десять лет, как Гермиона вытирает полотенцем влажные, всё ещё блестящие волосы Розы, которая уже успела вернуться в пижаме, зелёной, с единорогами, и теперь сверкала волшебными блёстками, как новогодняя ёлка, но хотя бы была одета. Хьюго выглядывал из-за кухонного косяка, как партизан из кустов, оценивая оперативную обстановку, и, решив, что опасность миновала и мать отвлеклась на гостя, шмыгнул к столу, бесшумно, как мышка, усевшись на стул рядом с Гарри с таким видом, будто имеет полное право здесь находиться и вообще был здесь всегда. — Дядя Гарри, — прошептал он, придвигаясь вплотную, почти прижимаясь к локтю взрослого, и оглянулся на Гермиону, чтобы убедиться, что она не слышит. — А у тебя есть палочка? Настоящая, боевая? Которая Волан-де-Морта… того? Можно посмотреть? Я только одним глазом, честное слово, честное-пречестное! — Хьюго, — строго, даже не оборачиваясь, сказала Гермиона. Материнский радар сработал за долю секунды, раньше, чем мальчик договорил. — Оставь дядю Гарри в покое. Он только пришёл и очень устал с дороги. Дай ему хотя бы пять минут перевести дух, ради Мерлина. — Ничего страшного, — Гарри улыбнулся, чувствуя, как что-то тёплое, живое, пульсирующее расправляется у него в груди, разгоняя последнюю тьму. Он достал из внутреннего кармана свою старую палочку. — Смотри, только осторожно. Не вздумай взмахнуть. Палочки штука капризная, они не любят чужих рук. Тем более тех, с которыми у тебя нет родства. Они могут начать шалить, и тогда мало никому не покажется. Хьюго уставился на кусок потемневшего дерева с таким благоговейным трепетом, с каким нормальные дети смотрят на живого дракона, только что вылупившегося из яйца и чихающего пламенем. Его бездонные голубые глаза расширились до предела, рот приоткрылся, образовав идеально круглое «о», и он даже перестал дышать на пару секунд, боясь спугнуть хрупкую, древнюю магию момента. Роза, забыв про свою королевскую обиду, про блёстки и про месть, пододвинулась ближе, едва не опрокинув кружку с чаем, заглядывая через плечо брата с горящими, жадными до тайн глазами. — Она старая, — вынесла вердикт Роза, рассматривая палочку с видом заправского эксперта с выставки антиквариата. — Очень старая. И потрёпанная. Ты плохо за ней смотришь, дядя Гарри. Мама рассказывала, что ты с её помощью победил… ну, его. Это правда? — Роза, — предостерегающе начала Гермиона, но Гарри мягко покачал головой, давая знак, что всё в порядке. — Да, правда. Но это не палочка победила, это мы все вместе. Я, твои родители, и многие другие, кого вы не знаете. Без них моя палочка была бы просто красивой щепкой. — А можно я попробую? — выдохнул Хьюго заворожённо, протягивая дрожащую, пухлую ручонку. — Хотя бы подержать? Я мизинчиком, честное слово! — Нет, — как хор, рявкнули три голоса одновременно. Гермиона, Рон и Молли из кухни, даже не поворачиваясь, просто на чистом инстинкте. — Ну почему всем можно, а мне нельзя? — обиженно надул губы Хьюго, убирая руку за спину. — Я же аккуратный. Я даже заклинаниями не бросаюсь. — Потому что ты в прошлый раз разрядил дедушкину палочку в кошку, — отрезал Рон. — Кошка до сих пор почему-то чёрно-красная в полосочку. И гадит на ковёр. Аргумент? Хьюго вздохнул с такой вселенской, бездонной безнадёжностью, будто ему только что объявили, что Рождества в этом году не будет, билеты в Хогвартс сожгли, а драконов в заповедниках истребили. Но палочку вернул. Бережно, двумя руками, как древнюю, бесценную реликвию, как хрупкое стекло. Гарри убрал её обратно за пазуху, туда, где она лежала у самого сердца, согретая теплом его тела, напоминая о том, кто он есть на самом деле. Чайник закипел с присвистом, с истеричным, пронзительным визгом, как встревоженная фея. Молли разлила чай по любимым кружкам. Одну, с золотыми звёздами на густом синем фоне, она бережно, как причастие, поставила перед Гарри. Потом на стол полетели тарелки, ложки, вилки, ножи, хлеб в плетёной, пахнущей соломой корзине, масло в керамической маслёнке в виде барашка, варенье в трёх разных розетках. Малиновое, клубничное и какое-то зелёное, из крыжовника, с фантастическим ароматом. Гарри смотрел на этот привычный, любимый бедлам, на эту вечную, неизменную, уютную уизлиевскую суматоху, где всё кричало, двигалось, жило, и чувствовал, как внутри, глубоко-глубоко, там, где ещё недавно клокотала бешеная магия, грозясь вырваться наружу и разнести всё к чертям собачьим, медленно, нехотя наступает покой. Тяжёлый, заслуженный, как глубокий сон после долгой, изнурительной битвы. Гарри сел, сжимая в ладонях горячую, обжигающую кружку, чувствуя, как тепло перетекает в пальцы, а от пальцев дальше, в грудь, в плечи, в ту самую глухую, заблокированную глубину, где спала его скованная магия. Он знал, что Уизли помнят. Они никогда не забывали. И оттого, что Рон на секунду оговорился, споткнулся на полуслове, а потом так естественно, так просто поправился, стало только теплее, тише, спокойнее. Потому что они относились к нему как к прежнему Гарри. Не как к инвалиду, не как к хрупкому сосуду, который вот-вот разлетится на осколки, не как к ходячей проблеме, а как к другу, о котором нужно просто иногда вспоминать, как о близком человеке, которому можно позвонить в три часа ночи. — Ну что, Гарри, — сказал Рон, пододвигая к себе тарелку с пирожками и уже не глядя на друга, потому что всё главное было сказано без слов, в том, как легко он дышал рядом, как свободно сидел на этом стуле. — Рассказывай, не томи. Что на этот раз? Опять ты куда-то вляпался, потому что без этого не можешь, или просто соскучился по моей гениальной компании и маминым пирогам? Гарри посмотрел на него, на Гермиону, которая улыбалась ему поверх кружки, на Молли, уже снова суетившуюся у плиты, на Джорджа, молча, с каким-то внутренним достоинством наливавшего себе чай, на детей, смотревших на него с немым обожанием и ненасытным детским любопытством. — И то и другое, наверное, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем ожидалось, почти шёпотом. — Но сейчас… сейчас я просто хочу побыть здесь. Никуда не торопиться. Просто быть. Молли обернулась от плиты, и в её добрых, выцветших глазах блеснула слеза. Быстрая, незаметная, серебряная, которую она тут же сердито смахнула уголком клетчатого фартука. — Ну и правильно, — сказала она твёрдо, почти сердито, голосом, не терпящим возражений. — Потому что мы тебя никуда не отпустим, пока ты не поешь как следует три раза, не выспишься на нормальной кровати и не расскажешь всё, что наболело. Рональд, убери свои грабли от пирожков, они для всех, не для одного твоего бесконечного живота! Гарри, бери первый, раз ты гость. И не вздумай отказываться, а то я расстроюсь. — А что там насчёт милой акробатки в цирке, а? — снова взялся за расспросы шестой сын рыжей семьи, хитростью, незаметно для жены, выманивая у неё из-под носа миску с румяной выпечкой. — Или ты нас интригуешь, как новая Долорес Амбридж? Гарри замешкался. В памяти тут же яркой, цветной вспышкой промелькнула акробатка. Нет, даже не одна, а две. То есть вовсе не акробатки, а два разноцветных, сверкающих артиста, что доводили его всю эту бесконечную, трудную неделю. Каждый по-своему, один колючей усмешкой, другой ловкой грацией и пристальным вниманием, но от этого не легче. И то, что они оказались не людьми, а в их яркой, праздничной жизни прячется больше мрачных, кровавых тайн, чем он мог игнорировать. И его собственная, непонятная даже ему самому реакция на весь этот цирковой бедлам: бесконечное терпение, продолжение общения, почти полное игнорирование того, насколько они на самом деле опасны, как дикие звери, выпущенные на арену. Но Гарри всегда был немножко не в себе, с этим давно смирились все. Он не хотел говорить об этом ни с кем. Совсем ни с кем. Даже с Роном. Даже с Гермионой. Особенно с Гермионой. Та сразу начнёт расследование, перевернёт всё вверх дном, наведёт справки, напишет запросы, а Гарри не был готов к такому вмешательству. — Не было никакой акробатки, Рон, — отрезал Гарри, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты сам её придумал, и теперь доводишь меня. Я говорил про цирк. Просто цирк. Там есть шатёр и клоуны. Всё. — А кто тогда был? Фокусник с кроликами? — Рон ни капли не смутился от такого отпора, продолжая жевать параллельно с расспросами, даже не думая проглатывать набитый пирожок целиком, прежде чем задавать следующий, каверзный вопрос. Поттер краем глаза заметил, что к их разговору прислушиваются и остальные. Гермиона замерла с ложкой в руке, Молли повернула голову от плиты, даже Джордж чуть приподнял одну густую рыжую бровь, но пока никто не вмешивался, давая Рону карт-бланш. — Ты упоминал, что тебя в цирк пригласили. Не каждый день отшельника-Поттера куда-то приглашают настоящие живые люди, между прочим. Я просто беспокоюсь, как друг. Имею право. — Просто знакомый. Давний. И всё. Не начинай, Рон. Даже не думай. Ничего, кроме того одного раза, не было. Мы просто сидели и разговаривали. О погоде. О цирковых буднях. Всё. Гарри лгал. И лгал плохо, даже для него, даже с его тренированным лицом. Он чувствовал это по тому, как сжались челюсти, как предательски дёрнулся уголок рта. Было много чего. Слишком много чего. Пространные, странные разговоры в полумраке шатра, пахнущего опилками и воском, события, после которых он просыпался посреди ночи в холодном поту и подолгу смотрел в тёмный потолок, чувствуя на губах привкус чужих, опасных секретов. Его дурацкие, мазохистские способы разузнать обстановку и тайные встречи с новыми, пугающими лицами. Странная, чужая магия, которая не подчинялась ни одному из известных ему законов. И этот необычный, пугающий, гипнотический магнетизм, который тянул его обратно, в этот шатёр, в этот запах, в эти разноцветные глаза, несмотря на всё безумие происходящего, на все красные флаги, которые развевались перед его носом. Это было непривычно. Обычно Поттера не тянуло к другим. Обычно он сам был тем, к кому или от кого хотели сбежать. Но если он расскажет, друзья не преминут поднять на уши всё Министерство, а потом и Орден снова соберут. И он не был уверен, чем это закончится. Да и хотел ли он вообще ввязываться в это сильнее? Он даже со своей магией разобраться не может, не то что расследовать чьи-то тёмные, опасные тайны. Но правда заключалась в том, что он уже ввязался. Глубже, чем хотел бы себе признать. И отступать было поздно. — Гарри, милый, не нужно стесняться, — мягко, бархатно произнесла Молли, ставя на стол огромную миску с рагу, от которого поднимался такой густой, мясной, ароматный пар, что на мгновение скрыл её улыбающееся лицо. Она вытерла руки о фартук, на котором красовались подгоревшие пятна, и посмотрела на него с той всеобъемлющей, всепрощающей материнской теплотой, от которой у Поттера всегда предательски сжималось сердце и мурашки бежали по спине. — Мы все здесь свои, чужих нет. Если тебе кто-то нравится, это же прекрасно. Это же жизнь. После всего, через что ты прошёл… — она запнулась на секунду, подбирая слова, и её выцветшие глаза стали влажными, блестящими в мягком, жёлтом свете кухонной лампы. — Ты заслужил счастье. Какое угодно. Даже если оно пришло из цирка. Даже если оно кажется немного странным и пугающим. Всё, что делает тебя живым, это правильно. — Молли, — тихо, с надрывом сказал Гарри, чувствуя, как к щекам приливает жаркий, неловкий румянец, то ли от стыда, то ли от неловкости, то ли от того, что её слова попали в самую болезненную, незащищённую точку, в самую душу. — Там всё сложнее. Гораздо сложнее, чем «нравится». И я… — он помолчал, уставившись в свою кружку, на облупившуюся, наполовину стёртую надпись «Сияй», и вдруг остро, до рези в глазах, до судороги в горле, осознал, как сильно он скучал по этому дому, по этим людям, по этому запаху, по этому шуму. Даже если быстро уставал от него. — Я не уверен, что имею вообще какое-то право в это лезть. У меня своих проблем по горло. — Он слабо, горько усмехнулся и постучал костяшками пальцев по груди, туда, где под тёплой красной рубашкой, у самого бешено колотящегося сердца, лежала его бесполезная, немая палочка. — Тем более сейчас. — С каких это пор это «сейчас» тебя вообще когда-либо останавливало? — Рон наконец проглотил надоедливый пирожок и посмотрел на Гарри открыто, честно, с той редкой, мужской прямотой, которая бывает только у старых, верных друзей, видевших тебя в самом днище, когда ты не спал ночами, когда нёс на своих плечах весь неподъёмный мир, когда сомневался в каждом своём шаге, каждом вдохе. — Ты всегда лез, Гарри. Всегда. Даже когда не надо было. Даже когда все вокруг говорили тебе «не лезь, это опасно, это не твоё дело». Твой главный талант, дружище, во всех смыслах этого слова, лезть куда не просят. В его хрипловатом голосе не было ни капли насмешки, ни тени осуждения. Только усталая, тёплая, умудрённая жизнью констатация факта, которую можно было принять только от того, кто прошёл с тобой через ад, через потери, через войну и вышел с другой стороны, живой, пусть и немного потрёпанный. — Рональд, — предостерегающе, но беззлобно сказала Гермиона. Она отложила ложку, с которой так и не попробовала рагу, и повернулась к Гарри всем корпусом. В её карих, внимательных глазах горел тот знакомый, аналитический блеск, который он так хорошо знал и иногда боялся. Блеск, который говорил: «Я уже всё поняла, все факты сложились в голове, но я буду терпеливо ждать, пока ты сам не скажешь». Она откинула со лба выбившуюся прядь каштановых, чуть посечённых волос и произнесла мягко, но с той скрытой сталью, которая всегда в ней была: — Ты не обязан ничего рассказывать, Гарри. Совсем ничего. Но если тебе понадобится помощь, не только магическая, но любая, от медицинской до юридической, ты знаешь, где нас найти. Мы не отстанем, пока не поможем. — Знаю, — кивнул Гарри, чувствуя, как в горле снова встаёт тугой, горячий, непроглотимый ком. Тот самый, который невозможно сдать ни смехом, ни кашлем, даже если запить его целой кружкой крепкого, сладкого чая. — Спасибо. Я… ценю это. Правда. Он замолчал, уставившись в до блеска начищенную столешницу, и все за столом мгновенно поняли, что расспросы на сегодня окончены. Даже Рон, который обычно не умел вовремя останавливаться и тормозил, только когда дело доходило до драки, откинулся на спинку стула, заскрипевшую под его весом, и с показным, преувеличенным интересом принялся изучать содержимое своей тарелки, делая вид, что ему совершенно нет дела до того, какие мрачные тайны скрывает его лучший друг. Молли вздохнула тем особым, тяжёлым материнским вздохом, каким вздыхают женщины, когда понимают, что их ребёнок не готов говорить, но что-то всё равно не так, что-то гложет его изнутри, разъедает, как ржавчина, а они бессильны помочь, и вернулась к плите, но стала то и дело поглядывать на Гарри через плечо с беспокойством чаще обычного. Гермиона накрыла своей тёплой, сухой ладонью его руку, сжатую в кулак, и мягко сжала. Тепло, по-сестрински, без лишних слов, а другой рукой машинально стёрла с лица увлечённо жующего, перемазанного вареньем Хьюго ярко-малиновое пятно. Джордж молча, не говоря ни слова, пододвинул к Гарри тарелку с оставшимися пирожками, и в этом жесте, в этом молчаливом "возьми, тебе нужно", было столько братского понимания, что у Поттера защипало в носу. Даже Роза, которая ещё недавно пылала праведным гневом и жаждой кровавой мести, вдруг посмотрела на Гарри серьёзно, по-взрослому, и сказала таким тоном, будто делала одолжение: «Дядя Гарри, а у меня есть молочная шоколадка с орешками, вы её любите? Я хочу с вами поделиться». И это было так неожиданно, так трогательно, что он едва не растаял окончательно. А Поттер сидел, сжимая в руке остывающую кружку, и думал о двух циркачах. Один улыбался, как кинжал, другой смотрел, как удав. О мрачных, кровавых тайнах, которые те так тщательно прятали за яркими улыбками и лёгкими, воздушными костюмами. И о том, почему он, даже зная наверняка, что они опасны, что они не люди, что от них нужно держаться подальше, продолжал возвращаться. Возможно, потому что в их глазах, в зелёных и в карих, таких разных, он видел что-то, что понимал слишком хорошо, до боли, до судороги. То самое древнее, первобытное чувство, когда ты не человек, когда ты чудовище в глазах других людей, когда каждый твой день мучительная борьба за то, чтобы оставаться собой, не сорваться, не убить, не разрушить. Или, может быть, потому что он давно перестал бояться опасности. Она была его второй кожей. Или потому что в их шатре, среди запаха опилок и попкорна, среди клоунов, акробатов и шёлковых лент, среди огня и шёлка, он впервые за долгие, бесконечно долгие годы почувствовал себя не героем, не поломанным Избранным, не легендой, не обузой, не инвалидом, не тем, на ком лежит груз ответственности за свою магию, а просто человеком, на которого смотрят без жалости, без страха, без знания о том, кем он был в прошлой жизни, до войны. Он откусил пирожок, прожевал механически и не почувствовал вкуса. И только одна мысль стучала в висках вместе с пульсом: «Что же они скрывают? И почему меня это так чертовски волнует?» Но тепло от кружки, от объятий матери его лучшего друга, от этого сумасшедшего, кривого, любящего дома по-прежнему разливалось по груди живительным бальзамом, и Гарри позволил себе просто быть здесь. Хотя бы на один вечер. Хотя бы до тех пор, пока тишина за окном не станет слишком громкой, а воспоминания слишком яркими и болезненными. За окном, в чёрном, как смоль, саду, окончательно стемнело. Где-то в ветвях старой яблони заунывно закричал филин, и Роза с Хьюго одновременно, как по команде, повернули головы к окну, на миг забыв о своей вечной вражде. Молли торжественно поставила на самый центр стола огромный, ещё дымящийся яблочный пирог, щедро посыпанный сахарной пудрой, от которого пошёл такой умопомрачительный аромат корицы, ванили и печёных яблок, что даже Гарри, у которого напрочь пропал аппетит, почувствовал, как его пустой желудок издаёт предательский, громкий звук. Рон радостно заржал. Гермиона улыбнулась, качая головой. Джордж хитро подмигнул. И на одно короткое, бесконечно драгоценное мгновение Гарри забыл обо всём. О блёстках в волосах Розы, о мрачных, пугающих тайнах бродячего цирка, о собственной бесполезной, молчащей палочке, которая лежала у самого сердца, о магии, которая жгла изнутри, о тех двоих, что снились ему ночами. Гарри Поттер позволил себе выдохнуть.