дефект эмпатии.

Абсолютный ноль

Время в «Церебруме» измерялось не часами, а циклами ламп. Белый свет сменялся тусклым голубым — это значило «ночь». Но для Джисона ночь стала временем самой страшной пытки: тишины. После инцидента во дворе Минхо перевел его на режим «нулевого контакта». Это значило, что из палаты вынесли всё. Матрас, подушку, даже книги, которые Джисон всё равно не мог читать из-за дрожащих рук. Остались только голые стены и белое пластиковое корыто вместо кровати. Минхо зашел в камеру через двенадцать часов. В руках у него был поднос с безвкусной белой кашицей. Джисон сидел в углу, обхватив колени руками. Он выглядел старше на десять лет. Под глазами залегли глубокие тени, губы обветрились. Когда дверь открылась, он даже не поднял головы. — Прием пищи, — Минхо поставил поднос на пол и отошел к двери. Джисон медленно поднял взгляд. В его глазах больше не было огня — там была мутная, тяжелая пелена. — Зачем ты пришел? — голос Хана был едва слышным шелестом. — Ты же сказал… я шум. Шум не ест. Шум просто затихает. Минхо замер. По протоколу он должен был проигнорировать реплику и выйти. Но что-то в интонации Джисона — не злость, а пугающая покорность — заставило его задержаться на секунду дольше. — Ешь, четырнадцать-ноль-девять. Тебе нужны силы для завтрашней процедуры. — Процедуры чего? — Джисон вдруг неестественно громко рассмеялся, и этот смех в пустой палате прозвучал как хруст костей. — Что вы еще из меня вырежете? Память о том, как пахнет дождь? Или имя моей матери? Знаешь, я сегодня утром пытался вспомнить её лицо. И не смог. Там просто пятно. Белое, как твоя чертова форма. Минхо непроизвольно сжал кулаки. Внутри него, где-то за слоями медикаментозного блока, который вшили ему самому три года назад, что-то болезненно кольнуло. Он быстро подошел к Джисону и рывком поднял его за воротник. — Ешь. Это приказ, — прошипел Минхо. Его лицо было в паре сантиметров от лица Хана. Джисон не сопротивлялся. Он висел в руках санитара, как тряпичная кукла. — У тебя зрачки дергаются, — вдруг прошептал он, глядя Минхо прямо в глаза. — Ты злишься? Или тебе… страшно? Неужели робот ломается, потому что деталь оказалась бракованной? Минхо резко оттолкнул его. Джисон ударился спиной о стену и сполз по ней, продолжая смотреть на санитара с пугающей проницательностью. — Завтра будет «световая чистка», — холодно произнес Минхо, стараясь вернуть голосу сталь. — Двое суток под прожекторами без права закрывать глаза. После этого ты забудешь не только мать, но и как дышать без разрешения. Он развернулся, чтобы уйти, но у самой двери его остановил тихий шепот Джисона: — Минхо… Если я умру завтра… сохрани хотя бы одну мою строчку. Помнишь, я пел во дворе? «Там, где кончается небо, начинается правда»… Не дай ей исчезнуть вместе со мной. Минхо захлопнул дверь так сильно, что звук удара, казалось, должен был расколоть всё здание. Он стоял в коридоре, тяжело дыша. Его руки дрожали — первый раз за три года службы. Он достал из кармана личный терминал, собираясь вписать отчет о «нестабильном поведении объекта». Его палец завис над кнопкой «экстренная лоботомия». Один клик — и Джисон перестанет мучиться. Один клик — и Минхо перестанет слышать этот голос, который выковыривал из его души остатки человечности. Минхо смотрел на экран. Экран светился белым. Таким же белым, как «пятно» вместо лица матери Джисона. Палец Минхо дернулся и… нажал «отмена». Он не вписал отчет. — Черт бы тебя побрал, — выдохнул он в пустоту.