Хорошо там, где меня нет

***

      Шатёр Не Хуайсана был завален свитками. На одном — карта позиций Вэней, на другом — набросок пиона, на третьем — список припасов, и поверх всего — чистый лист, на котором он только начал выводить: «Глава Цзинь возлежал на циновке, его нефритовое тело…»       Он отложил кисть, когда слуга доложил, что бессмертный очнулся.       — Уже? — Не Хуайсан поднял бровь. — А лекарь сказал, что он при смерти.       Слуга только плечами пожал.       Не Хуайсан сунул незаконченный свиток в сундук и запер на ключ. До шатра Лань Ванцзи было рукой подать, но он шёл медленно, обдумывая. Бессмертный очнулся через пару часов после того, как его унесли с поля. Слишком быстро для человека, который только что поднял мёртвых. Или слишком медленно для настоящего бессмертного.

***

      В шатре Лань Ванцзи было тесно. Наверняка, этот шатёр никогда ещё не видел столько гостей. Правда, самого хозяина места здесь не было. Цзысюань сидел на циновке у лежака, Цзян Чэн — на сундуке у входа, и между ними было расстояние в вытянутую руку, но Не Хуайсан заметил, как Цзян Чэн косится на Цзысюаня, а Цзысюань смотрит на У Сяня.       Сам бессмертный выглядел… как человек, которого вырвали из лап смерти. Бледный, под глазами тени, на губах — запёкшаяся кровь. Но глаза живые, даже слишком.       — А, половинка! — У Сянь приподнялся на локтях, а его лицо скривилось от боли. — Пришёл проведать?       — Принёс вам женьшень, — Не Хуайсан поставил на сундук у лежака небольшой лакированный короб. — Чтобы силы вернуть. А то выглядите хуже, чем свитки после дождя.       — Спасибо… — У Сянь приподнял бровь.       Не Хуайсан опустился на циновку рядом, поправил складки одежды. Веер он держал закрытым, но пальцы поглаживали его, как оружие.       — Вы помните, что случилось, У Сянь? — небрежно спросил он. — После того, как… ну, вы знаете. — Он смотрел на свои пальцы на веере, а не в глаза «бессмертного».       В шатре стало тише. Цзысюань перевёл взгляд с Не Хуайсана на У Сяня. Цзян Чэн нахмурился, не понимая, к чему тот клонит.       Но У Сянь понял.       — Помню. Всё помню.       Не Хуайсан кивнул, всё ещё не глядя на него.       — Хорошо, — искренне сказал он. — Хорошо, что вы на нашей стороне. — Он поднял глаза, и У Сянь увидел в них скреплённый договор.       Цзысюань переглянулся с Цзян Чэном. Тот пожал плечами — мол, обычные причуды Половинки, вечно он что-то темнит. У Сянь усмехнулся.       — А вообще я хотел убедиться, что вы не померли, — сказал Не Хуайсан, присаживаясь рядом с Цзян Чэном. — А то пришлось бы искать другого бессмертного, а их нынче днём с огнём.       — Хуайсан, ты как будто постоянно только и ждёшь, что кто-то из нас умрёт? — Цзян Чэн прыснул.       — Не помер я, — сказал бессмертный, откидываясь на подушку. — Но чуть не помер, потому что меня лечили обычным человеческим лекарём!       — А что с ним не так? — Цзян Чэн нахмурился.       — С ним не так ВСË, — У Сянь откинулся на подушку, поморщился. — Мне нужен настоящий врач, который знает как лечить плоть бессмертных, а не просто тот, кто умеет зашивать раны и ставить припарки. Мне нужен чувствующий духовные энергии, видящий…       — Таких в лагере нет, — сказал Цзысюань.       — Жаль, — У Сянь посмотрел на него. — А вот в Пристали Лотоса есть, Вэнь Цин.       В шатре стало тихо. Цзян Чэн выпрямился.       — Ты предлагаешь привести сюда… Вэнь?       — Я предлагаю позвать лучшего врача, которого я встречал в своей… — У Сянь запнулся, — видел в своих медитациях. — Она лечила людей в лесу, когда никто другой не хотел. Она спасла больше жизней, чем любой из вас. Да, она — Вэнь. Но это не её вина! Она может… Даже золотое ядро пересадить от человека к человеку! Вот, до чего она искусна.       — Она это уже делала? — оживился Цзысюань.       — Ну… Я имею в виду, что уверен — она это может. Я видел это в медитации. Но делала она это в реальности, или нет — этого не знаю.       Не Хуайсан смотрел на У Сяня поверх веера. Тот говорил горячо и убеждённо, но в глазах мелькнула… Тень сомнения?       — И вы видели её судьбу в медитации? — спросил он с лёгкой усмешкой.       — Видел, — У Сянь не моргнул. — Она станет для нас лучшим врачом. Если выживет.       Цзян Чэн и Цзысюань переглянулись.       — Она в Пристани, — сказал Цзян Чэн. — Под защитой моей матери.       — Пошлите за ней. — У Сянь кивнул. — Скажите, что я просил.       — А если она не захочет идти? — спросил Цзысюань.       — Захочет, — У Сянь сказал это так уверенно, что Не Хуайсану стало любопытно. Откуда такая уверенность? У Сянь знал эту женщину?       Не Хуайсан спрятал улыбку в веере.       — И как вы предлагаете её представить? — спросил он. — «Это Вэнь Цин, бывшая целительница из клана, который пытается нас всех убить. Но она хорошая, честное слово»?       У Сянь задумался.       — Нужно сменить ей фамилию, — сказал он. — Дать новое имя. И положение.       — И где мы возьмём для неё положение? — спросил Цзысюань.       У Сянь посмотрел на Цзян Чэна.       — Глава Цзян, — сказал он, и в голосе его появилась та же фамильярность, от какой Цзян Чэн каждый раз дёргался. — А не хочешь жениться?       Цзян Чэн поперхнулся воздухом.       — Что?       — Женись на Вэнь Цин, — У Сянь говорил так, будто предлагал сходить за водой. — Сменишь ей фамилию на Цзян, и никто не посмеет пальцем ткнуть. Она будет лечить твоих людей, ты получишь лучшего врача в округе, ну и отличную невесту, раз у тебя её нет. Человек она тоже хороший.       Вот это поворот! Не Хуайсан веером прикрыл лицо и перевёл взгляд на Цзян Чэна, ожидая взрыва.       Цзян Чэн покраснел. Сначала шея, потом щёки, потом всё лицо.       — Ты спятил? — голос сорвался. — Я? Должен жениться на Вэнь?       — Я не спятил, — линия его улыбки была той границей, что отделяет безумие от гениальности. — Я бессмертный. Когда не находишься в самой гуще жизни как участник, бывает виднее.       — Но ты предлагаешь абсурд! — Цзян Чэн вскочил. Стоял, сжимая кулаки, словно вот-вот ударит, и смотрел на У Сяня так, будто тот только что предложил ему прыгнуть в пропасть.       — Когда ты узнаешь её получше, она тебе понравится, — У Сянь не отводил взгляда. — Вы даже чем-то похожи.       Не Хуайсан не удержался.       — С Цзысюанем они тоже чем-то похожи, — сказал он, кивая на того, который сидел сейчас с непроницаемым лицом. — Это же не значит, что им нужно пожениться!       Цзян Чэн дёрнулся и посмотрел на Не Хуайсана. Тот только веером взмахнул, мол, «что такого? Я просто привёл пример»…       — Зато будет не по указке матери, — добавил У Сянь, не обращая внимания на подкол.       Цзян Чэн медленно сел обратно на сундук и заговорил тише, но твёрже.       — Для меня мать — больший авторитет, чем какой-то гуй с горы.       Не Хуайсан заметил, как дрогнули губы У Сяня. Обида? Или что-то другое?       — Ладно. Ты меня уделал. — У Сянь откинулся на подушку и прикрыл глаза. — Но, — он снова открыл глаза, в которых блеснул вызов, — подумай, как расстроится Лань Цижэнь, если ты женишься на деве Вэнь…       Цзян Чэн не успел ответить. Потому что в этот момент полог шатра откинулся, и внутрь шагнул Лань Ванцзи. У Сянь замер. Не Хуайсан видел, как изменилось его лицо — от расслабленного до напряжённого, от насмешливого до… Как это могло быть, если они познакомились только вчера, буквально у него на глазах?!       — Лань Ванцзи, — сказал Не Хуайсан, поднимаясь. — Вы пришли проведать бессмертного?       Лань Ванцзи перевёл взгляд на У Сяня. Кивнул.       У Сянь смотрел на него с таким выражением, будто увидел призрака. Челюсть отвисла, глаза расширились. Он медленно перевёл взгляд на Цзысюаня, на Цзян Чэна, снова на Лань Ванцзи.       — Будете меня ругать за мои методы? — У Сянь сощурился, видимо, всё же найдя искомый подвох.       — Нет. Вы в моём шатре. Я пришёл домой.       — Что?! — У Сянь резко приподнялся, но Цзысюань и Цзян Чэн уложили его обратно.       — Не вскакивай, а то опять потеряешь сознание, — заботливо сказал Цзысюань.       — Рискну предположить, что Лань Ванцзи просто переживал за вас, — Не Хуайсан улыбнулся. Ну да, он рискнул. Предположить такое.       Но к его удивлению, Лань Ванцзи снова кивнул.       — Вы… — У Сянь не верил глазам и ушам! — Вы правда волнуетесь? За меня?!       — Да. — Лань Ванцзи посмотрел на него прямо.       — Да ладно, не стоит, я же бессмертный, не умру так просто! — Он махнул рукой и сделал выражение своего лица таким беззаботным, словно не это самое лицо пару часов назад было по цвету как лёд на реке. И ещё… Он смотрел на Лань Ванцзи, будто ожидая особой реакции, и в глазах было что-то такое, что Не Хуайсану стало не по себе.       «Он его знает, — подумал Не Хуайсан. — Не встречал. Не видел. Но как-то… Знает. Однако же, в прогнозе его реакции он ошибся».       — Господин У Сянь? — позвал он, прикрываясь веером.       — Да, простите. — У Сянь вздрогнул, словно очнулся. — Я просто… Не ожидал, что знаменитый Ханьгуан Цзюнь будет переживать за какого-то бессмертного с горы.       — Кто? — с непониманием спросил Цзян Чэн. В его глазах сейчас было недоумевающе-глуповатое выражение.       — Ну этот, скрывающий свет… Титул…       — Юньсю-цзюнь, вы хотели сказать? — Предположил Цзысюань.       — Вершина горы? — Вдруг понял бессмертный. — Он? — кивнул на Лань Ванцзи.       Тот не стал это комментировать. Просто сел на свободную циновку у входа и сложил руки на коленях. Как будто так и надо.       — Ну да. — Хуайсан внимательно посмотрел на ошарашенное лицо У Сяня. То есть, Лань Ванцзи он как будто знает, но его титул — называет по-другому? Но он не знал и о трёх с половиной героях… стоит ли рассказать ему? Не Хуайсан наблюдал за тем, как У Сянь не сводит глаз с Лань Ванцзи. В этом взгляде было столько всего, что Не Хуайсан понял: И у него только что появились темы для новых рассказов.       «Кто же ты такой?» — подумал он, пряча улыбку в веер. Вслух же сказал:       — Может, тогда представимся? Меня называют Баньфу-цзюнем, как половину военной печати. Так что это не просто дружеская шутка, я почти официально для всех «половинка». Цзинь цзысюань — Чаньсин-цзюнь, а Цзян Ваньинь — Жунбо-цзюнь. Эти титулы мы получили несколько лет назад.       У Сянь удивлённо посмотрел на всех них, запоминая, и кивнул.       — Видимо, мои медитации показывают не всё…       — Так что насчёт Вэнь Цин? — спас от неловкости голос Хуайсана.       — Что вы оба несёте? Какая, к демонам, Вэнь Цин?! — вспылил Цзян Чэн. Но к концу фразы он уже смирился.       Видимо, после демонстрации в бою он не решался открыто спорить с У Сянем, который тем временем будто заснул с открытыми глазами. Он с усилием оторвал взгляд от Лань Ванцзи, чтобы сказать:       — Пошлите за ней. Скажите, что я просил.       Не Хуайсан заметил, как дрогнули ресницы У Сяня. «Он боится, — понял Не Хуайсан. — Не Вэней или меня, а собственной лжи». Он посмотрел на Лань Ванцзи. Тот сидел неподвижно, но Не Хуайсан готов был поклясться, что Лань Ванцзи тоже это заметил.       — Ладно, — сказал Не Хуайсан, поднимаясь. — Пошлю гонца в Пристань. Скажу, что бессмертный просит целительницу Вэнь приехать срочно.       — И чтобы никто не знал, что она Вэнь, — добавил Цзысюань. — Скажите, что это врач из… не знаю… из гор.       — Из гор, — повторил Не Хуайсан с усмешкой. — У нас теперь все из гор. — Кивнул и вышел.       Снаружи было свежо. Даже морозно. Но сделав несколько шагов, он всё равно остановился, достал веер и раскрыл его. «Боится, — повторил он про себя. — Но не того, что его разоблачат. Он боится, что Вэнь Цин поведёт себя не так, как он рассчитывает».       Не Хуайсан усмехнулся. Какая интересная загадка. Он пошёл искать спокойного и не болтливого гонца, а по пути думал о том, что надо будет дописать сцену в своей истории. Как глава Цзинь и глава Цзян смотрели друг на друга у постели раненого бессмертного… Не Хуайсан улыбнулся.       — Точно, — сказал он сам себе. — Пион и лотос — это нерушимая пара. А не какая-то дева Вэнь.       Он ускорил шаг.

***

      Несколько дней спустя Лань Ванцзи возвращался с вечернего обхода, когда увидел Су Шэ. Тот выходил из рощицы на северной окраине лагеря — там, где никто не ходил, потому что земля была сырая, размытая и непригодная для стоянок. Су Шэ оглянулся, поправил рукав и направился к шатрам Лань.       Лань Ванцзи остановился. Посмотрел ему вслед. Рощица была пуста — только голые ветки и замёрзшие лужи. Ни дозоров, ни складов, ни причин туда заходить.       Он вспомнил, что Сичэнь недавно говорил о странных совпадениях: несколько раз отряды Вэней оказывались там, где их не ждали. Слишком быстро. Сичэнь тогда сказал: «Я уверен, что в лагере есть шпион. Да, они есть, наверное, везде, но у нашего шпиона есть доступ к картам и планам».       Лань Ванцзи свернул к рощице.       Он шёл бесшумно, ступая на корни, чтобы не хрустела замёрзшая земля. За стволами уже слышались голоса. Что такое там высматривал Су Шэ?       Он остановился у толстой сосны и выглянул.       На поляне у замёрзшего ручья стояли трое. Цзысюань держал в руке лист бумаги, на котором проступали бледные линии. У Сянь сидел на поваленном дереве напротив, сжимая в пальцах кисть, но без краски — он макал её в глиняную плошку с водой.       — Кровь работает лучше, потому что она живая, — говорил У Сянь, не глядя на Цзысюаня. — Киноварь — мёртвая. Она проводит энергию, но не создаёт её. Вода — это инь. Она принимает форму, но не держит.       Он провёл кистью по бумаге. Линия проявилась в виде влажного блеска, и почти сразу исчезла, впитавшись, оставив едва заметный след.       — Талисман есть, — сказал У Сянь. — Но его никто не сможет скопировать, если ты его потеряешь. Мои талисманы слишком ценные, чтобы попасть не в те руки.       Цзян Чэн сидел на камне у ручья, в двух шагах от Цзысюаня, и сжимал в кулаке такой же лист. Но смотрел он не на бумагу, а на то, как Цзысюань склоняет голову, разглядывая талисман У Сяня. Как их пальцы почти касаются, когда У Сянь протягивает кисть.       Цзян Чэн перевёл взгляд на свои руки и разжал кулак. На мокром листе появились вмятины — сжал слишком сильно.       — Не выходит, — Лань Ванцзи заметил, как напряглись его плечи. — Трудно писать, когда не видно.       — Потому что ты пытаешься, — ответил У Сянь, не оборачиваясь. — Перестань пытаться. Просто делай.       Цзян Чэн поднял голову, посмотрел на спину У Сяня, потом на Цзысюаня, который всё ещё разглядывал мокрый лист.       В этот момент в воздухе что-то шевельнулось.       Лань Ванцзи поднял глаза. Маленькая серая птичка спланировала к Цзысюаню и села ему на плечо. К её лапке был привязан крошечный свиток.       Когда Цзысюань развернул его и прочитал, выражение его лица стало жёстче.       — За нами наблюдают, — сказал он. — Лань Цижэнь настроен серьёзно против нас. А Вэни озадачены последним боем — в ближайшее время нападений, скорее всего, не будет.       — Откуда знаешь? — спросил У Сянь.       — У меня есть… — Цзысюань запнулся, — источник, которому можно доверять.       Цзян Чэн только кивнул.       Лань Ванцзи замер за деревом. «Наблюдают», — повторил он про себя. Су Шэ в рощице. «Сичэнь был прав. Источник Цзысюаня, который знает о Вэнях слишком много — подозрения дяди не беспочвенны, но, скорее всего, напрасны.»       Он шагнул на поляну.       Цзысюань первым поднял голову. Кивнул в приветствии. Цзян Чэн обернулся, нахмурился, но тоже кивнул. У Сянь замер с кистью в руке.       Лань Ванцзи увидел, как расширились его зрачки, как дёрнулись пальцы, как он на секунду перестал дышать. Потом У Сянь улыбнулся, слишком быстро и ярко.       — Младший господин Лань, — голос чуть дрогнул, — вы заблудились?       — Нет, — сказал Лань Ванцзи. — Я искал кое-кого. Но нашёл вас. — Он сел на пень у ручья, не спрашивая разрешения. Сложил руки на коленях. И остался. — Можно посмотреть?       У Сянь подумал немного, затем одобрительно опустил руку, — Если хотите. — И резко отвернулся к своим бумагам.       — Вы зациклены на ядре, — задумчиво сказал он. — Это понятно, потому что это ваш центр, на который вы опираетесь, вас так учили. Но суть магии пустоты в том, чтобы позволить себе не опираться вообще ни на что.       Он говорил быстро, сбивчиво, и Лань Ванцзи заметил: кончики его пальцев дрожат. Он нервничал? Не из-за того, что их нашли. Из-за того, что это сделал именно Лань Ванцзи?       Цзысюань и Цзян Чэн снова взялись за талисманы. У Сянь показывал, поправлял, отходил. Но каждый раз, когда он оказывался ближе к камню, где сидел Лань Ванцзи, его фигура напрягалась, будто вот-вот рассыпется на кусочки, и он начинал говорить ещё быстрее.       А Лань Ванцзи продолжал наблюдать. Техника была действительно странной — вода вместо туши, инь-ци вместо духовной энергии, пустота вместо ядра. Он не понимал, как это работает, но видел, что работает.       Слабые линии на бумаге Цзысюаня начали едва заметно светиться.       — Получилось.       У Сянь выдохнул. Посмотрел на Лань Ванцзи — и сразу отвернулся.       — Хорошо, — сказал он. — А теперь попробуй без воды. Просто представь, что линия есть. И проведи пальцем.       Цзысюань закрыл глаза. Провёл пальцем по пустому листу. Ничего не произошло.       — Не выходит.       — Потому что вы всё ещё думаете о ядре, о туши, обо всём, что угодно, — У Сянь говорил теперь тише, спокойнее. — Как вас учили. Но если вы хотите сделать что-то без применения ядра, то нужно думать о том, что ещё у вас есть. Ваши руки. Ваше дыхание. Пустота. Просто ваше намерение.       Лань Ванцзи поднял руку. Провёл пальцем по воздуху, повторяя движение. Ничего не произошло. Он не ожидал другого.       — Ясно.       У Сянь посмотрел на него и на этот раз не отвернулся. Дрожь в пальцах почти прошла.       — Не у всех получается с первого раза, — сказал он.       — Я попробую ещё, — ответил Лань Ванцзи.       И остался на этом пне до самого вечера. Наблюдал. Запоминал. И всё не мог понять, почему этот человек, который учил других не бояться такой дикой вещи, как пустоты, сам боялся даже повернуться в его сторону, хотя ничего угрожающего Ванцзи ему не говорил и ничего плохого не делал.

***

      Цзян Чэн проснулся затемно с чувством тревоги и долго лежал, глядя в брезентовый потолок шатра. Сегодня должна приехать Вэнь Цин. Или нет. Если верить вчерашнему донесению — выехала из Пристани два дня назад, должна была добраться сегодня к полудню. Если верить его внутреннему чутью — могла сбежать по дороге, могла попасть в засаду, могла передумать.       Он сел, потёр лицо. Проснулся один.       Цзысюань ушёл ещё затемно — проверять дозоры после вчерашнего сообщения о шпионе. Цзян Чэн не спрашивал, откуда у того информация. Знал, что не ответит. Но отсутствие его рядом чувствовалось — шатёр казался пустым и холодным. Слишком привычно оказалось спать в чьей-то компании. И тепло, что крайне важно в зимние холода.       Он оделся в промёрзшее за ночь стёганное пурпурное ханьфу и вышел, зябко ёжась. Лагерь просыпался: появлялись дымок от костров, голоса, лязг оружия. У северных ворот уже выставили дозорных — встречать делегацию. Цзян Чэн шёл туда. Донесение было скудным: «Госпожа Цзян и целительница выехали».       Он ждал у ворот, сжимая в руке Цзыдянь. Кольцо стало почти горячим, от того как Цзян Чэн крутил его и перебирал пальцами.       — Волнуетесь, глава Цзян? — Голос раздался сбоку и словно по заклинанию перемещения, возник Не Хуайсан. Веер раскрыт, глаза в такую рань уже игривы.       — С чего бы мне? — Цзян Чэн даже не повернул головы.       — Говорят, ваша матушка отправила к вам наложницу.       Цзян Чэн дёрнулся.       — Что. Это…       — Знаю, — Не Хуайсан взмахнул веером. — Целительница из гор. Которая не из гор. Которая из клана, который нельзя называть. Я понял, я не глухой. — Он помолчал, пряча улыбку и будто издеваясь. — Но лагерю сказали — наложница. Так что, глава Цзян, поздравляю. У вас теперь официально есть женщина.       Цзян Чэн сжал зубы.       — Хуайсан.       — Молчу. — Не Хуайсан отошёл на два шага и встал рядом, тоже глядя на дорогу. Веер он держал закрытым, прижав к груди. Серьёзный, насколько это вообще было возможно для него. — С ней Цзян Яньли. Всё будет хорошо.

***

      Около полудня показалось облачко снега, потом силуэты — две крытые арбы, человек пять охраны, все в форме Цзян. Цзян Чэн выдохнул — не перехватили.       Первой из повозки вышла Яньли в дорожном платье, усталая, но улыбающаяся. Увидела брата — улыбка стала шире. Цзян Чэн шагнул к ней, хотел обнять, но не при людях. Только взял за руку, сжал.       — А-Чэн, — сказала Яньли тихо. — Ты опять плохо питаешься? Похудел.       — В военном лагере не так хорошо кормят, как дома, — ответил он.       — Надо поправить это, пока я здесь. — Она покачала головой и оглянулась на вторую повозку. — Она там. Не волнуйся, она не пыталась сбежать.       Из второй повозки вышла женщина в широкой шляпе, закрывающей лицо, и длинной накидке, скрывающей фигуру. Даже руки были спрятаны, открывая только кончики пальцев, когда она поправила накидку, выходя.       Цзян Чэн нахмурился.       — Что это?       — Маскировка, — сказала Яньли. — Мы придумали легенду. Она — чужеземная наложница, которую матушка одобрила для тебя. Из страны, где женщины не показывают лица.       — Откуда?       — Согдиана. Почти никто не знает про неё ничего. В том и прелесть.       — Глава Цзян, — низким, хрипловатый голос, который, не глядя, можно было бы принять даже за мужской, — я принимаю лекарства для изменения голоса. Простите, если звучит странно.       — Вэнь Цин. — Цзян Чэн кивнул.       — Называйте меня Цзян Ло.       Цзян Чэн скривился, будто от боли и отвращения одновременно. Она ждала, что он скажет что-то ещё — обвинит, допросит, прикажет. Но он молчал. Она тоже.       — Пойдёмте в шатёр, — сказала Яньли, разрывая тишину. — Там и поговорим.

***

      В шатре главы Цзян уже ждали. У Сянь сидел на циновке с таким видом, будто не спал всю ночь, но при этом был весьма доволен жизнью. Увидев Яньли, он встал и шутливо поклонился.       — Госпожа Цзян. Вы прекрасны, как всегда.       — Льстец, — Яньли улыбнулась.       Она подошла к женщине, взяла её за руку.       — Цзян Ло, можешь снять шляпу. Здесь свои.       Женщина подняла голову, и Цзян Чэн увидел её бледное темноглазое лицо и бесстрашный взгляд. Она не пыталась угодить поклонами и улыбками, а стояла и смотрела на него, как смотрят на ровню.       У Сянь поклонился и ей. — Госпожа Вэнь. Спасибо, что приехали.       Вэнь Цин кивнула.       — Вы не должны были меня спасать, — сказала она. — Но спасли. Я отплачу долг.       — Никакого долга нет, — У Сянь выпрямился. — Просто вы хороший врач, а я — хороший человек.       Цзян Чэн фыркнул. Вэнь Цин посмотрела на него, потом на У Сяня.       — Вы не хороший человек, — сказала она. — Но вы вселяете оптимизм.       — А этого мало, чтобы быть хорошим человеком?       Они сели. Яньли достала из сумки свёрток, развернула. Внутри лежала белая флейта, с вырезанными на ней знаками.       — Это вам, — сказала она, протягивая У Сяню. — Из кости того кабана, которого вы убили. Ремесленники в Пристани обработали и сделали инструмент.       У Сянь взял флейту, провёл пальцами по гладкой поверхности. То, что нужно… Во взгляде можно было уловить восторг.       — Спасибо, — сказал он тихо. — Вы даже не представляете, как вовремя.       Яньли улыбнулась.       Цзян Чэн заметил, как тепло У Сянь смотрит на его сестру. Как она улыбается ему в ответ. Как будто они близки уже сто лет, и что-то кольнуло внутри. «Почему ему она улыбается больше, чем мне?» — подумал он. Но сразу отогнал мысль. Глупости.       — Вернёмся к делу. Вэнь Цин. Почему ты согласилась приехать?       Вэнь Цин повернулась к нему.       — Ваша сестра уговорила меня, — сказала она. — И ваш… бессмертный. Спас меня и моих родственников. — Она кивнула на У Сяня.       — Он, конечно, балбес. Но вселяет надежду. — Подтвердил Цзян Чэн.       — И я хочу лечить. В лесу я могла только прятаться, и постоянно находиться в страхе, что меня убьёт то ли та сторона, то ли другая. Здесь я могу быть полезна и не бояться за свою жизнь. Ведь так?       Цзян Чэн смотрел на ту, что говорила прямо, как мужчина.       — Мы приложим все усилия, — сказал он. — Мы придумали легенду. Ты — наложница из западных земель. Лицо не показываешь, голос меняешь. Пока легенда не скомпрометирована — ты в безопасности.       — Ваша наложница, — повторила Вэнь Цин, неприятно усмехнувшись. — Я поняла.       — А ты правда будешь его наложницей? — спросил У Сянь, подаваясь вперёд.       Вэнь Цин резко повернулась к нему.       — Нет, — сказала она жёстко. — Прятать лицо — ладно. Умалчивать фамилию — допустим. Но делить ложе — нет! Имейте совесть!       У Сянь поднял руки в примирительном жесте.       — Я пошутил.       — Не смешно.       Яньли мягко улыбнулась, прогоняя колючую тишину, и положила руку на плечо Вэнь Цин.       — Никто тебя не заставляет, — сказала она. — Это просто легенда.       Вэнь Цин выдохнула, кивнула. Но её взгляд на У Сяня остался недобрым.       — Ладно, — сказал Цзян Чэн. — Жить ты будешь в отдельном шатре. Я выделю охрану.       — Охрана не нужна, — сказала Вэнь Цин.       — Охрана не для того, чтобы ты не сбежала, — ответил Цзян Чэн. — А для того, чтобы тебя не убили свои.       Вэнь Цин посмотрела на него чуть дольше. Потом кивнула.       — Хорошо.       — А может, пусть она спит в твоём шатре? — снова подал голос У Сянь. — Во-первых, раз наложница, то это логично. И охрана есть, и тебя там всё равно почти не бывает. — Он сказал это так легко, будто предлагал перенести сундук.       Цзян Чэн дёрнулся.       — Что?       — Ну, — У Сянь развёл руками, — ты же почти всё время в дозорах или на советах. Шатёр пустует. А тут и охрана, и легенде соответствие — наложница живёт у господина. Все в выигрыше.       Цзян Чэн не мог понять — это был подкол? Забота? И то, и другое?       — Я подумаю, — сказал он сквозь зубы.       — Вы странные, — сказала Вэнь Цин. — Все трое.       — Это вы ещё не видели четвёртого, — усмехнулся У Сянь. — Вот кто странный. И пятого, и шестого тоже!

***

      Цзян Чэн пошёл показывать Яньли лагерь. Они шли рядом, плечо к плечу. Яньли держала его руку в своих.       — А-Чэн, ты в порядке?       — В порядке.       — Ты изменился.       — Война же.       Она покачала головой.       — Не только война. Я вижу, как ты смотришь на… — она запнулась, подбирая слова, — на этого бессмертного. Он тебе что-то сделал?       Цзян Чэн напрягся.       — Что ты видишь?       — Не знаю, — Яньли вздохнула. — Ты злишься. На него? На себя?       — ...       — А-Чэн, — она сжала его руку. — Ты можешь мне сказать.       — Нечего говорить, — он выдернул руку, но не резко. — Всё нормально.       Яньли смотрела на него с грустью в глазах, которую он ненавидел, потому что она всегда появлялась, когда он делал что-то не так.       — Почему ты так хорошо к нему относишься?       — А что в нём плохого? — удивилась Яньли.       — Ничего, — Цзян Чэн отвернулся. — Просто… он чужой. А ты с ним как с родным.       — Он напоминает мне кого-то, — сказала она тихо. — Я не знаю кого. Может быть, тебя. Может быть, папу. Или… Может, папиного друга? Помнишь Вэй Чанцзэ? Что-то есть.       Цзян Чэн задумался.       — Помню, конечно. Они почти не разлучались. Даже в смерти.       Яньли кивнула.       — И ещё, наверное… Он смотрит на меня так, будто знает. Всю жизнь.       Цзян Чэн посмотрел на неё.       — Согласен, это подкупает. Но он так же смотрит и на меня. И на Хуайсана. И на Лань Ванцзи, в том вообще дыры взглядом прожигает. Так бы и прожёг, не будь наша Горная Вершина покрыта снегом.       Яньли захихикала, прикрывая рот пальцами.       — И Вэнь Цин тоже так сказала. Он дал ей такой залог доверия, хотя они впервые встретились. И ведь не промахнулся ещё ни разу!       — Говорит, что видел её судьбу в медитации. Дескать, она способна даже золотое ядро пересадить.       — Надо бы спросить её, — с интересом покачала головой сестра.       — Может, он когда на нас смотрит, тоже медитирует там себе… Что они, эти бессмертные, делают? Может, время сжимает, и сидит, читает твою судьбу как книгу. А ты думаешь, что он просто глупо смотрит…       — Да, — согласилась Яньли. — Но это не страшно.       Она улыбнулась, и он тоже невольно улыбнулся в ответ.       — Ты слишком добрая, сестра.       — А ты слишком подозрителный, — парировала она. — Но мы всё равно часть одной семьи.       Он положил голову ей на плечо, как в детстве. И Яньли не отодвинулась.

***

      Тем же вечером, Цзян Чэн оставил девушек вдвоём в своём шатре, а сам, чтобы не смущать «новую наложницу», ушёл спать в палатку Цзысюаня. Всё равно тот постоянно звал его.       Но на этот раз Цзысюаня в шатре не было. Так иногда случалось — может, ушёл по делам — или к своим источникам, или проверять дозоры, или… другие причины. Спросить не было возможности, только когда вернётся. Он лёг на циновку, закинул руки за голову и уставился в брезентовый потолок.       Светильник чадил, заставляя тени плясать.       Он думал о Вэнь Цин. Сказала У Сяню «имейте совесть» — и тот не нашёлся, что ответить.       Потом он подумал о том, как У Сянь смотрел на Яньли тепло и нежно. Как на родную. А на него, Цзян Чэна, иначе. Подкалывает, спорит, называет «главой Цзян» назло. «Почему?» — спросил он себя, но тут же отогнал вопрос. Глупый. Яньли — добрая, она умеет располагать к себе. Всё правильно. Но это… непривычно. Раньше он не замечал, кому и как улыбаются. Раньше ему было всё равно. А теперь — нет.       Он перевернулся на бок, глядя на пустую циновку рядом. Там, где обычно спал Цзысюань. Ушёл. И Цзян Чэн не знал, куда.       «Он тоже смотрит на У Сяня иначе. Слушает его внимательнее, чем меня. Учится у него. Тянется к нему». Он сжал кулак. Разжал. «Это правильно. У Сянь может дать ему то, чего не могу я. Силу. Надежду. Я — только…»       Что он может дать? Своё плечо, когда страшно спать одному? Свою тишину, когда не хочется говорить? Своё присутствие, когда ничего больше не нужно? Цзян Чэн закрыл глаза. «Может, этого мало».       Он не знал, как назвать то, что он чувствовал. Но он не злился на У Сяня. Не злился на Цзысюаня. Просто… ему вдруг стало тесно в собственной шкуре. Он снова перевернулся. Светильник почти догорел.       «Почему я думаю об этом? Война идёт. Люди умирают. А я лежу и переживаю, кто как на кого смотрит».       Цзян Чэн сел, достал из-за пазухи талисман — тот, что рисовал на тренировке. Линии воды давно высохли, но если приглядеться, зная что они там есть, то немного заметны. Он провёл пальцем по листу, повторяя движение, которое показывал У Сянь.       «Представь, что линия уже есть».       Ничего не произошло. Цзян Чэн положил талисман обратно, лёг и уставился в потолок. Светильник погас. В шатре стало темно.       Сон не шёл, мысли в голове метались, наматываясь, как тянущаяся нить бесконечно на остов взвинченного сознания. Внутри что-то меняется. Как будто он пробует незнакомую еду и не может понять, нравится ему или нет.       «Может, привыкну, раз так теперь будет всегда», — подумал он и закрыл глаза.

***

      За тонкой стенкой кто-то играл на флейте.       Не Хуайсан отложил кисть и прислушался. Мелодия была не лиричная, не боевая, не похожая ни на что, что он слышал в лагере. Она текла, как вода, и в ней было что-то пустое. Будто это свистит застрявший между двух палаток, зимний ветер, а человек только дышал в такт.       «Этот бессмертный, — подумал Не Хуайсан. — Нашёл время играть, когда все спать легли. Хотя... И правда легко принять за свист ветра».       Он снова взялся за кисть. Чистый лист лежал перед ним, впитывая свет, принимая тени от пальцев. Не Хуайсан обмакнул кисть в тушь, подержал, давая стечь лишнему. И вывел первую строку.

Феникс улетел, и поёт на дереве с другими птицами,

пока Дракон пересчитывает углы своей обители снова и снова…

      Он писал медленно, смакуя каждую линию. За стенкой флейта выводила длинную тягучую ноту — будто жаловалась, будто звала. Не Хуайсан не поднимал головы.

Считает и не может сосчитать,

потому что каждая трещина напоминает о том, кто ушёл.

О крыльях, что расправились над чужим гнездом.

О голосе, что теперь звучал не для него.

      Он представил кисловатое лицо Цзян Чэна, с глазами, которые смотрели туда, где Цзысюань стоял рядом с У Сянем. Как он сжимал кулаки. Как разжимал. Как делал вид, что не замечает.

Дракон пробовал уксус, но думал, что это вино.

Горько-сладкое, обжигающее горло.

«Что же это за опьянение?» —

вопрошал он, прижимая лапу к груди,

где раньше ничего не болело.

«И почему оно не проходит?»

      Флейта затихла на секунду, потом зазвучала снова — выше и тоньше, почти жалобно. Не Хуайсан узнал эту ноту. Он сам так же тосковал, когда думал о брате, о его сабле, о том, как быстро уходит то, что любишь.

Феникс испугался пламени и улетел на дерево.

Он сидел среди незнакомых птиц и пел с ними на чужом языке.

А дракон остался в пещере, пересчитывая углы своей обители.

Снова и снова.

И каждый раз их было слишком много,

потому что один угол пустовал.

      Не Хуайсан помнил, как они сидели в шатре — Цзян Чэн и Цзысюань. Как Цзян Чэн поправлял ему воротник, а потом убрал руку, будто обжёгся. Как Цзысюань не отодвинулся. Как смотрел в сторону, делая вид, что не заметил.

Однажды они держали друг друга в темноте.

Пальцы скользили по одеждам,

не смея проникнуть под неё.

Дыхание путалось с дыханием, и никто не знал,

чьё сердце бьётся громче.

А потом пришёл рассвет, и феникс улетел.

Дракон не позвал его обратно.

Сказал себе: «Так надо».

И остался один — пересчитывать трещины,

которые не зарастают, как царапины,

а лишь делаются больше.

      Флейта за стенкой умолкла. Не Хуайсан отложил кисть. Ночная тишина стала ещё прохладнее. Потом раздался тихий смех.       Он посмотрел на то, что написал. Строки расплывались перед глазами от усталости.       «Пион и лотос, — подумал он. — Почему вы не можете быть просто счастливы?»       Не Хуайсан свернул свиток, сунул в сундук. Лёг на циновку, прикрыл глаза и стал слушать тишину.       А за стенкой кто-то снова заиграл на флейте. Теперь в мелодии появилась надежда. «Может, и у них получится», — подумал Не Хуайсан. И уснул, не дождавшись конца песни.