Сквозь стекло наших душ

Нацу

      Я снова напиваюсь в хлам, изрезав душу на мелкие конфетти. Опустошённая за полчаса бутылка крепкого виски валяется у ног, пока я сижу в кресле, утонув и размякнув в его мягкости, и затуманенным взглядом рассматриваю квартиру сквозь гранёный стакан, словно вижу свою скромную обитель впервые.       Искажённые очертания мебели, окутывающая тьма и шуршащая тишина слишком сильно давят на голову. В полутьме видно лишь расплывчатые очертания предметов в полупустой, холостяцкой квартире, а из всего мрака прыгающих цветастых пятен и плывущей в неизвестном мне направлении комнаты, чётко я вижу лишь её фотографию, сделанную год назад на мою старую мыльницу, когда мы были в магазине её любимых виниловых пластинок, и она не знала, что я её снимаю. Джинсовая куртка чуть велика, а красные солнцезащитные очки покоятся на голове. Она перебирает тонкими пальцами упакованный разноцветный винил и чему-то, непонятному мне, улыбается.       Я любил её улыбку.       Улыбку моей Лисанны.       Через четыре месяца её улыбку исказила боль.       Выехавший на встречную полосу внедорожник, мокрая от первых осенних дождей трасса, мрак ночи, разделившей мою жизнь на «до» и «после», — согласно полицейскому расследованию, седан моего шурина, Эльфмана, перевернулся дважды, влетев в отбойник пассажирской стороной.       Той, где сидела Лисанна.       А после две недели реанимации, кома, искусственная вентиляция лёгких, и ровная полоса на мониторе, которая больше не исказилась сердечным ритмом. Полоса, которая стоит перед глазами каждую чёртову ночь.       Ненависть к этому миру горит адским пламенем в моем сердце, выжигая кровоточащие раны. Внутри — истлевшая пустыня вместо души, вместо сердца — остановившийся механизм.       Я внутренне мёртв.       Я погиб вместе с Лисанной Штраус в эту самую ночь. Ровно год назад.       Встаю с кресла, задев стоящую у его изножья бутылку, отчего та со звоном, режущим уши, падает на пол. В темноте иду к манящей меня фотографии в светлой рамке, но пошатываюсь от слабости, и с грохотом, прокатившиеся по стенам, падаю на пол, проехавшись лицом по ворсистому ковру. Выпитый алкоголь не вовремя начинает проситься обратно, а комната кружится в безумном вальсе куда сильнее, чем минутой ранее. Едва ли встаю и бреду в темноте по гостиной, задевая мебель, хватая рамку в руки, и рассматриваю снова и снова, стараясь вспомнить каждую черту её лица. Но в пьяном угаре воспоминания тускнеют и искажаются, пока вовсе не исчезают из головы. Я забываю аромат её духов, имя излюбленной игрушки в детстве и какую собаку она хотела завести после свадьбы. Я, утопая в литрах алкоголя, пропиваю память о самом лучшем, что было в моей жизни, и от этого ненавижу человека, которого каждый день вижу в отражении.       Ставлю рамку на полку под телевизором и иду прочь из гостиной. В ванную я буквально вваливаюсь, не имея сил твердо стоять на ногах. Холодную, отдающую железом воду пью прямо из-под крана. Поднимаю уставший взгляд выше, замечая в зеркале побитого жизнью человека. Недельная щетина, выделяющаяся тёмным пятном на смуглой коже, перекликается с синюшно-зелёными кругами под пьяными глазами. Картину явного алкоголика дополняют раскрасневшиеся щеки и сухие, искусанные до крови губы. Кривлюсь, чувствуя к себе лишь ядовитое отвращение. Едва ли сдерживаюсь, чтобы не разбить висящее над раковиной зеркало, окропив белоснежную плитку жгучей кровью. Сжимаю пальцами края умывальника, понимая, что чертовски устаю от жизни, где мои ночи наполнены пьяным безумием, а дни играющими на фоне воспоминаниями, открыто глумящимися надо мной. Не сумев себя сдержать, бью по плиточной стене кулаком с такой силой, что костяшки почти мгновенно синеют. Вою, одним движением руки скинув с полочек все баночки с шампунями и прочими вещами. Они с приглушённым звуком падают на серый от пыли ковёр. Я чувствую себя разбитым и уничтоженным, полностью поверженным, проигравшим в этой игре на выживание. Тяжело дышу, ощущая, как в висках пульсируют жилы, а руки дрожат в бешеном приступе тремора. Воспоминания кружатся вереницей, ослепительными искрами взрываясь перед глазами, а горячее отвращение к собственной жизни переходит границы возможного. Голову затуманивает красная пелена боли и отчаяния. Я оседаю на пол, запоздало успев подумать о том, что моё существование с каждым днём всё больше и больше напоминает дёшево снятый фильм, в котором всегда один финал и, кроме беспорядочного секса, литров выпивки и горстки экстази, нет ни единого намёка на сюжет. Я пробовал всё, чтобы заглушить эту пищащую тишину в голове, где, кроме боли, отчаянной и горящей синим пламенем, ничего нет. Но на самом интересном месте перед глазами всегда всплывает её силуэт, и именно он однажды спас меня, навсегда приклеив к моему лицу маску искусно играющего актёра.       Лисанна Штраус хотела бы, чтобы я жил.       И я подарил ей видимость этой жизни.       Днём я преуспевающий фотограф, открывающий в Нью-Йорке собственную фотостудию. Днём я спокойный, уравновешенный парень, никак не показывающий, что по ночам я рву на своей макушке волосы. Днём я делаю вид, что живу, а не существую. И иногда мне действительно кажется, что вот она — жизнь, настоящая, искрящаяся буйством красок, к которой только стоит протянуть руку. Но затем я вновь прихожу в пустую квартиру, где меня никто не ждёт, и всё снова возвращается на круги своя.       Снова и снова я падаю в пропасть душащей боли.       До кровати иду на едва гнущихся ногах, а когда скрипнувшая дверь спальни отворяется передо мной, приглашая в свою тишину, я падаю поперек кровати и мгновенно отключаюсь, утонув в тёмной пучине тревожных сновидений. Просыпаюсь резко, с трудом разлепив слипшиеся веки. За не зашторенным окном едва-едва занимается рассвет на приоткрытом на горизонте кусочке ещё тёмного небосвода, окрасив серебро дождевых туч угасающим теплом. Сверкающие над вечно гудящим Нью-Йорком небеса, пробуждая, шепчут жителям о начале нового дня. И я чувствую, что снова превращаюсь в того Нацу, которого привык видеть этот город.       Приподнимаюсь на локтях, ощущая, как похмелье ударяет в чугунную голову. Во рту стоит горьковатый привкус, дерущий горло, а череп, кажется, раскалывается на сотни мелких осколков, пока раздражающий тремор в руках мешает сосредоточиться. Встаю, пошатываясь, и иду на кухню, где выпиваю не один стакан холодной воды. Часы механически тикают, и это кажется самым громким звуком, больно бьющим по вискам. Выдыхаю, стиснув челюсти и сжав синеющие кулаки. Натянутая на лицо маска живого человека уже привычно стягивает опустевшую душу. Вместе с алкоголем из головы выветриваются настоящие чувства и эмоции, являя вместо себя их подобие, искусственное и лишённое всякой жизненной силы. Смотрю на часы, показывающие половину шестого утра, вспоминая, что сегодня у меня назначена встреча. Допиваю прохладную, сладкую со сна воду, и спешу в ванную, где пытаюсь привести себя порядок.       Через пару часов я уже выхожу из квартиры, и закрыв за собой дверь, быстрым и широким шагом спускаюсь вниз, выходя на оживленную бруклинскую улицу. Сигналившие друг другу водители, покрывающие пешеходов и пробки бранью, вызывают лёгкое раздражение, отголосками жужжащее в голове, пока я бреду в сторону припаркованного на подземном паркинге Вольво. Возле дома забегаю в крошечную кофейню и покупаю кофе, на ходу делая большие глотки тёмной, обжигающей язык жидкости. Ноябрьский утренний ветер обдувает со всех сторон, агрессивно касаясь своими холодными руками кожи, отчего я плотнее кутаюсь в шерстяные борты пальто, пряча покрасневший нос в излюбленном клетчатом шарфе. Едва ли увернувшись от брызг грязной воды из ближайшей лужи, я подхожу к неприметному, серому зданию паркинга, и кивнув в знак приветствия местному охраннику, следую к своему тёмно-красному, как кровь, автомобилю, сажусь за руль, включаю радио в попытке нарушить ненавистную тишину, и выезжаю на ньюйоркскую улицу, где серый асфальт кажется вытертым до костей. Машина трогается мягко, привычно, будто и сама старается не шуметь, а колёса глухо шлёпают по лужам, оставшимся после вчерашнего дождя. Радио настраивается с трудом: сначала обрывки утренних шоу, затем визг помех, и, наконец, едва слышная музыка, из тех, что не проникают в голову, а просто заполняют пустоты. Бумажный стаканчик из-под кофе пустеет на ближайшем перекрёстке, где я останавливаюсь по требованию светофора, и, становясь частью бесконечного потока машин и неустанно сигналящих полос движения, я позволяю себе расслабиться в этом шуме на ближайшее мгновение, прежде чем приеду по адресу, увижу едва ли не единственного человека из моей прошлой жизни, всё ещё оставшегося в нынешней. Мерно стучащие по стеклу капли вновь начинающегося дождя убаюкивают, а свежий влажный воздух облегчает головную боль. Лужи у обочин блестят тонкой плёнкой разноцветных топливных разводов, грязные, как и всё в округе, если приглядеться, и когда я уже почти подъезжаю к многоэтажному зданию с яркой, бросающейся в глаза вывеской модного журнала, колёса внезапно разрезают крупную лужу, и тёмная вода разлетается широким веером во все стороны.       И только через секунду периферическим зрением я замечаю движение сбоку.       Девушка. Светлые волосы, коробка в руках, длинное, явно недешевое, светлое пальто…и уже слишком поздно.       Веер из грязной воды накрывает её едва ли не с ног до головы.       Чёрт.       Я выдыхаю, скрежету зубами, но проезжаю мимо, не тормозя. Не потому что не могу. Просто не останавливаюсь. В боковом зеркале на секунду мелькает её застывший силуэт, будто бы она ещё не поняла, что произошло, а после девушка начинает суетиться на месте, выискивая глазами последствия моей лихой парковки на своём пальто.       «Стоило притормозить» — проскальзывает в голове, когда я выхожу из машины, запирая двери, и прохожу мимо неё, но мысль сразу же тонет где-то в глубине сознания. Слишком незначительная, чтобы задеть хоть что-нибудь внутри. Да и какая разница, если в этом городе каждый день кого-то обливают, толкают, не замечают, не говоря уже о более криминальных делах, чем неосмотрительная езда по лужам. Сегодня она. Завтра может быть кто-то другой. Одной больше, одной меньше. — Пофиг, — бурчу под нос, пока, кажется, девушка окликает меня, но её голос тонет в пучине окружающих звуков и остаётся за хлопнувшей дверью редакции «Магии подиума», привычно встретившей меня знакомым ароматом типографичных красок, будто въевшимся в её стены.

***

— Был у неё вчера? — голос Миры растекается мёдом по кабинету, пока я сижу на мягком диване возле её стола, смотря в такие же голубые, глубокие глаза, которые вчера смотрели на меня с фотографии. Киваю, запивая подкатившую к горлу горечь сладким травяным чаем, пытаясь отогнать образ младшей сестры Мираджейн, так похожую на неё саму. — Красные розы, как всегда? — вновь кивок. — Как… — прочищаю сдавленное горло кольнувшей из глубин болью, откашливаясь. — …Как Эльфман?       Мира мрачнеет, заправляя светлые, почти белоснежные волосы за уши, нервно теребя атласный бант на воротнике блузы, кажется, даже не осознавая своих движений. — Новый курс реабилитации начинается на следующей неделе. Из Японии едут экспериментальные хондропротекторы, которые… — она тихо выдыхает, пытаясь скрыть дрожь голоса, — …которые должны укрепить позвоночник. Доктор Грандин считает, что после этого есть большой шанс, что он вновь сможет ходить.       Я молчу несколько секунд, киваю, попивая чай.       Это были отличные новости, которые, к сожалению, ничего не поменяют в состоянии единственного сына семьи Штраус. Он не хотел вставать с инвалидного кресла, как бы Мираджейн не вкалывала на работе, игнорируя всё, что могло быть в её жизни, кроме журнала и брата, в надежде найти для него исцеление у лучших светил не только американской, но и мировой медицины. — Ты знаешь…что… — подбираю слова, чувствуя, как они щекочут горло, — …ты знаешь, что можешь рассчитывать на меня в любом случае, Мира? — Знаю, — она кивает, и мёд её голоса становится бесцветным звуком, за которым прячется слишком много такой боли, которую не заметить не могу даже я.       Даже, если мне давно плевать на боль других.

Всех.

      Кроме моего единственного друга в этой чертовски несправедливой жизни, которая отняла у нас двоих слишком много. — Так о чём ты хотела поговорить? — решаю сменить тему, отставляя опустевшую чашку на ближайшую поверхность.       Она оживляется, в глубине сапфировых глаз загорается едва заметная искра ликования, будто бы старшая Штраус выиграла какое-то очередное пари, которые она так любит. — Нашла тебе ассистентку. Моя девочка, отличный журналист. — Почему не возьмёшь её в штат? — Я уволила её сегодня, — моя бровь вопросительно ползёт вверх, на что Мираджейн закатывает глаза. — Не смотри так скептически. Да, я уволила её заслуженно, она облажалась, но девчонка с очень большим потенциалом. И в её жизненной ситуации ей просто необходима смена обстановки. — Ты же знаешь, я не подрабатываю психологом, — парирую, и уже порываюсь встать, но Мира буквально сверлит в моём лице дыру, рассматривая его с пугающей проницательностью. — Он нужен тебе самому, — Штраус вздыхает, складывая руки на груди, будто пытается защититься. — А ей нужна работа с большой нагрузкой, чтобы переключить голову. Ты сам обратился ко мне за помощью в поиске нормального ассистента. Я её нашла.       Я раздражённо выдыхаю, нехотя признавая правоту подруги: мне позарез нужен был ассистент, я не справлялся со студией в одиночку, а найти надёжного человека в этом городе, — это как искать иглу в стоге сена, — долго и бессмысленно. — Хорошо, — наконец произношу я, вставая, и стараюсь не замечать, каким победным блеском сияют глаза Мираджейн. — Но, если она будет такой же как тот Джейсон… — Не будет, — девушка примирительно поднимает руки вверх. — Джейсон такой один в своём роде, — смешок слетает с моих сухих губ. — Договорились. Сбрось мне её контакты, — говорю я, уже оборачиваясь в дверях, и выхожу, не прощаясь с Мирой.       Я выхожу из редакции, выезжаю с Манхэттена, не подозревая, насколько сильно это решение вскоре поменяет всё, что казалось таким вечным.