Сквозь стекло наших душ

Нацу

      Мегаполис давит серостью бетона, отражаясь в стёклах джипа, пока автомобиль пересекает перекрёсток за перекрёстком, и я наконец паркуюсь у здания студии, заглушая двигатель и выключая радио. Выдыхаю, сижу в отрезвляющей тишине салона несколько минут, прежде чем выхожу под вновь начинающийся дождь, неприятно капающий за ворот плаща. Неподалёку мусоровоз опустошает большой промышленный мусорный бак — единственный в ближайшие несколько кварталов — а я спешу открыть дверь студии, чтобы спрятаться внутри от дождя и смрада.       Тут же улавливаю искусственный запах фрезий, растекающийся по фойе лёгкой щекочущей нос дымкой — новый аромадиффузор, купленный на распродаже за два с половиной доллара, отлично справляется со своей задачей. Плащ на вешалку, ботинки оставляю у входа, зная, что под ними натечёт мерзкая грязная лужица, и прячусь от всего мира за закрытыми дверьми студии, где навожу порядок перед предстоящей фотосессией для «Космополитен».       Зал для съёмки пах чистящим средством, крепким кофе, чашка с остатками которого стояла на подоконнике, и чем-то едва уловимым — смесь разгорячённого софитами воздуха и лака для волос. Как всегда. Закатанные рукава водолазки оставляют надавленный след на предплечьях, когда я стягиваю с ладоней латексные перчатки, и кидаю тряпку из микрофибры обратно в ведро — именно ей я последние полчаса полировал зеркало в полный рост. Я уже собираюсь спрятать каждый бутыль и банку химии, которой орудовал последние часа два, как тут мой взгляд падает на стеклянный стол в гримерной зоне, и я хмурюсь, чувствуя, как внутри закипает раздражение, жёлчью обжигая внутренности. На стеклянной поверхности остаётся размазанный след чьего-то пальца. Пальца, выпачканого тональником. — Серьёзно… — выдыхаю, подхватывая моющее и всю ту же несчастную тряпку.       След едва заметный. Почти невидимый. И всё равно он раздражает, пошатывая моё внутреннее равновесие. Прохожусь тряпкой по стеклу, да так, что оно скрипит от нажима. Музыка играет слишком громко, уже давя на уши, и ритм тяжёлого рока вперемешку с шумом оживлённого Говануса за панорамными окнами, будто отбивается от черепных стенок. Послеполуденный город словно на мгновение замирает, когда я выкручиваю рычажок проигрывателя на «ВЫКЛ», и я выдыхаю, уже окончательно заканчивая с уборкой. В идеально чистом полу отражается моя едва заметная тень.       Идеально.       Тут всё должно быть идеально.       Отступаю, оглядывая помещение так, будто из ближайшего угла сейчас выкатится очередной клубок пыли или на полотне материализуется след от точенной шпильки модели и незамедлительно его порвёт, но ничего не происходит. Здесь, как и прежде, пахнет моющим, кофе и софитами, а доведённое до идеального скрежета пространство остаётся нетронутым. Камеры стоят ровно, провода собраны, свет выставлен, линзы кристально чисты.       Хорошо.       Так легче и дышать. И думать. И жить.       Поправляю ворот водолазки, расправляю рукава и машинально тянусь к шарфу на спинке стула, — черно-белая ткань привычно окутывает шею. И лишь тогда внутренняя пружина напряжения немного ослабляется.       Ненадолго.       Я вновь двигаюсь по студии, быстро, практически нервно, то поправляя папки на стеллаже, то выставляя стаканы для воды ровнее, то проверяя настройки света. И через десять минут снова проверяю.       И знаю.       Только если вокруг всё в порядке — никто не заметит, что со мной нет.       Это было постоянством. Это работало. Это отвлекало.       По крайней мере, здесь. И в это время суток.       Днём я смеюсь от души, шучу с моделями, спорю с их менеджерами, грожусь сорвать им дедлайны и выгляжу вполне нормальным человеком, у которого расписана каждая минута и каждая из них под моим неусыпным контролем.       И все эти люди охотно мне верят.       Так искренне, что в какой-то момент я начал в это верить сам.       Красивые люди в красивых местах вообще любят верить, что чужая жизнь тоже красива.       Я лишь продаю им эту веру.       Им и себе.       Через объектив, в котором я знаю, как поймать нужный свет и правильный ракурс, заставляя модель выглядеть живой и настоящей, будто любой рядовой представитель среднего класса, схватив журнал на бегу перед работой в каком-нибудь замшелом офисе, сможет на секунду прикоснуться к красивой жизни из блеска и глянца страниц. Каждая моя фотография выглядит яркой, чёткой и цельной.       Даже, если внутри меня было само лишь опустошение.       Иронично.       Судьба однозначно любила это слово.       В отражении зеркала мелькает моё отражение, когда я уже собираюсь выйти в фойе, — уставшее, с тёмными кругами под глазами, которые уже не перекрываются ни одним светом, — оно заставляет меня остановится, а после отвести взгляд, когда пролетевшая на скорости машина скорой помощи разрезает оглушающей сиреной и без того шумную улочку Бруклина. До фотосессии остаётся час, желудок уже отчаянно просит закинуть в него что-нибудь, кроме нескольких чашек кофе, поэтому маячивший зелёным лого «Старбакс» напротив привлекает меня гораздо сильнее, чем моё осунувшееся лицо.       А свет отлично скрывает всё, до чего может дотянутся.       Миловидная, молоденькая, лет двадцати, бариста улыбается мне, когда протягивает подписанный фирменный стаканчик с нарисованным её рукой эмодзи-сердечком и упакованный сэндвич, на обратной стороне упаковки написан явно её номер, и я одариваю девушку своей фирменной улыбкой, когда забираю заказ, возвращаясь за столик. Она ещё несколько раз улыбается мне, когда выставляет на витрину свежеиспечённые шоколадные булочки, а потом будто бы случайно дотрагивается до моего плеча тыльной стороной ладони, проходя мимо, чтобы протереть соседнюю со мной стойку от невидимых крошек. Ухмыляюсь, доставая смартфон из внутреннего кармана плаща, вводя цифры с коробки.       «Бар «Гото Нибан», сегодня в 19:00. Буду ждать» — короткое сообщение без прелюдий улетает со скоростью 5G, и выходя из кофейни, я успеваю заметить, как бариста улыбается, глядя в экран своего телефона.       Я уже знаю, как, где и чем закончится этот день.

***

      Её мягкое, податливое тело ритмично двигается вверх-вниз, пока мои пальцы впиваются в шёлковую кожу бёдер, и я сильнее насаживаю девушку на член, чувствуя приятное давление и влагу, окропляющую лобок. Она вскрикивает, сжимая мои плечи до покрасневших следов её ровных ногтей, и стоны сильнее разрывают замерший в комнате воздух, наполненный ароматами похоти, абсента и ментоловых сигарет. Изголовье кровати звучно ударяется о стену, пока тональность её голоса становится выше и выше, и выше, доводя её до вершины ощущений, тут же отдающей пульсацией влажной плоти, сжимающей мой член в тисках. Я лишь ускоряюсь, повалив её уже ослабевшее тело на подушки, и дохожу до кульминации, сорвавшей с моих губ приглушённым рыком. Она тянется за поцелуем, но я отворачиваюсь, подавляя в себе желание оттолкнуть её лицо от своего. Отсаживаюсь, переводя дыхание, допивая остатки, наверное, уже десятого за вечер стакана чего-то горячительного, отчего перед глазами тут же покачивается картинка. Я лишь успеваю заметить, как девушка, — та самая бариста из «Старбакс» — закутывается в одеяло и мгновенно засыпает, а я снимаю защиту, и едва переставляя ослабевшие от алкоголя и секса ноги, бреду в ванную, где умываюсь холодной водой, и это ненадолго помогает сфокусировать зрение и мысли.       Секс помогает выключить их лишь на не слишком длинные, пусть и приятные минуты. Но после они всегда возвращаются. Не важно с кем я был и сколько промилле у меня в крови.       Глубокая ночь погружает вечно движущийся город в приглушённый свет уличных фонарей, а вновь заколотивший по окнам дождь убаюкивает, и я чувствую, как чуть расслабляются слегка саднившие плечи.       Я ненавидел ночи.       Длинные, холодные, одинокие — они были моей персональной преисподней.       Днём у меня был окружающий шум. Люди. Работа. Камера в руках. Голоса и музыка.       Ночью же была лишь боль.       Ночью я оставался наедине с собой.       С собой и воспоминаниями.       Я, квартира, в которой вещи неделями лежали там, где я их бросал. И бессонница. И четыре часа утра, когда потолок почему-то начинал давить сильнее стен.       Ночью моя жизнь переставала быть аккуратной. Переставала сверкать вспышками софтбоксов. Не блестела отполированной до скрипа идеальностью.       Она становилась похожей на развороченную плёнку — спутанную, тёмную, беспорядочную. Как и вереница воспоминаний в моей голове.       И это часть моей жизни была настоящей.

Самой настоящей неотретушированной реальностью.