Сквозь стекло наших душ

Люси

      Несколько затянувшихся мгновений я смотрю только ему в глаза.       В глаза, где плещется гарь раздражения, опаляя своей глубиной каждый сосуд под моей кожей. Сердце отчего-то пускается в пляс, разнося жар от кончиков пальцев до макушки, и я чувствую, как пульсирует тонкая венка на моей шее.       Несколько затянувшихся мгновений он смотрит мне в глаза, потом блуждает взглядом по лицу и едва заметно осматривает всю с головы до ног, а после кротко кивает и закрывает дверь перед моим носом.       И накалившееся между нами напряжение срывается, будто натянутая тетива лука, — я практически слышу этот щелчок, выведший меня из оцепенения. Моргаю в попытке осознать произошедшее. Он закрыл передо мной дверь, не сказав ни единого слова.

И как это понимать?

      Я не прошла собеседование?       Или же это означало «Жди»?       Чёрт.       Его беззаботное движение руки пошатывает и без того зыбкую уверенность, и мне приходится присесть на диванчик в фойе, жёсткий каркас которого неприятно упирается в мои ягодицы. Внутри поднимается раздражение, смешиваясь с ядом проигрыша и потери, отчего я чувствую, как подёргивается мускул под левым глазом.       Первое впечатление от будущего возможного работодателя оставляет желать лучшего, когда я сижу ещё около часа в студии, не уйдя с гордо поднятой головой лишь по одной причине: я должна была высказать этому выскочке всё, что я думаю, если наше сотрудничество не заладится с первых десяти минут общения.       И по ещё более весомой причине.       Я была практически на мели, и эта работа была моим единственным шансом найти заработок в ближайшую неделю. Всё до банального просто. Именно деньги и мысль о минусовом счёте в банке заставляют меня пригвоздиться к жёсткому диванчику, старательно делая вид, что запах аромадиффузора не вызывает у меня головной боли.       Я осматриваюсь. Белые кирпичные стены, увешанные рамками всех цветов и размеров, отражали блики ламп и пасмурность ноябрьского дня. Фотографии — портреты, случайные уличные кадры, постановочные серии — всё, запечатлённое объективом, казалось слишком реальным. Слишком хорошим, отчего создавалось странное ощущение, будто становишься частью каждой из рамок на стене. Будто тот, кто делал эти снимки, видел тебя насквозь. От этого лёгкое волнение трепещет внутри с новой, более ощутимой силой, и я не замечаю, как усиленно кручу на безымянном пальце кольцо.       За закрытой дверью слышатся шаги, голоса и звонкие щелчки камеры. А после оглушительные аплодисменты, будто в той комнате находится ещё с два десятка человек. Я, задумавшись, подскакиваю на месте, когда из внезапно открывшейся двери вываливается дюжина стилистов, парикмахеров и визажистов, а за ними нестройной группкой следуют ещё с десяток моделей (среди них я узнаю несколько знакомых и весьма известных лиц), и сию процессию замыкают трое телохранителей, вслед за которыми идёт и сам хозяин студии, провожая гостей на задний двор, где, вероятно, нет такого большого скопления машин и зевак. Я успеваю лишь несколько раз моргнуть, как фойе студии пустеет, а Нацу (очевидно, что это именно тот самый Драгнил) громко захлопывает дверь, выдыхает и разминает шею.       Теперь я могу рассмотреть его детальнее, когда он разворачивается на пятках ботинок и пристально рассматривает меня с прищуром глаз, не отводя взгляда. Волосы, хаотично растрёпанные, едва блестят под светом светодиодных ламп, отливая розовым золотом. Необычный окрас его шевелюры резко контрастирует в полностью чёрной водолазкой и джинсами. И хотя в помещение тепло, а водолазка, кажется, слишком кровожадно впивается в мужскую шею, весь его образ дополняет ещё и черно-белый шарф в крупную клетку. — Ты Люси? — без приветствий, которые приняты в обществе, без какого-либо намёка на дружелюбие, и на расстоянии в несколько футов. Его голос эхом прокатывается по кирпичу стен. — Да. Я Люс… — Хорошо, — он перебивает меня на полуслове, разворачивается и уходит обратно в комнату съёмки. От удивления я даже перестаю копошится в папке, которую открыла, чтобы продемонстрировать мужчине своё резюме. — И это всё? — вопрос слетает с губ прежде, чем я успеваю даже задуматься. Он останавливается, смотря на меня через плечо. — А должно быть что-то ещё? — я хмурюсь, чувствуя, как едва забытая горечь раздражения вспыхивает вновь.

Первое впечатление меня никогда не подводит. Почти никогда.

      И это точно не тот случай. — Можно было бы и представиться, — складываю руки на груди, отчего папка в цветочек слишком отчётливо хрустит тонким пластиком, — ну так, ради приличия. — Нацу, — он даже не удосуживается обернуться полностью.       Что за самодовольный индюк? — Просто Нацу? — Да. Какие-то проблемы? — я выдыхаю, мысленно считая до пяти, и пытаюсь сосредоточиться лишь на одной мысли.

Мне. Нужна. Эта. Работа.

      Он вновь скользит по мне взглядом. Быстро и внимательно, задерживаясь на несколько едва уловимых мгновений на лице, отчего по спине внезапно прокатывается волна холодных мурашек. Слишком внимательно, так, будто пытается запечатлить меня без камеры. Один из уголков его губ дёргается, и это мгновенно выводит меня из равновесия. — Что? — мой голос грубеет, и я тут же тушуюсь, мысленно напоминая себе о студенческих кредитах и долговой яме, которая становится всё глубже и глубже. — Ничего, — он пожимает плечами, но не отводит взгляда, отчего мне становится неуютно, а горло сковывает железная хватка злости. — Тогда перестань так смотреть. — Я фотограф, — моя бровь вопросительно изгибается, и Нацу фыркает. — Это моя работа. — Это раздражает.       Он чуть щурит глаза, а губы слегка растягиваются в самодовольной усмешке. — Это раздражает только тебя.       Кажется, этот разговор забавляет его. Превосходно.       Прокручивая в голове все возможные ругательства, я решаю закончить никуда не ведущие препирательства и перейти к делу: — Мира сказала, что тебе нужен ассистент. — Это так, — Нацу наконец оборачивается, прячет руки в карманах джинсов, не отводит взгляда, от которого вновь проскальзывают мурашки по моей спине.       Да что с этим парнем не так? — Тогда, может, стоит обговорить вакансию? — теперь я не отвожу от него свой взгляд, пытаясь не обращать внимание на дискомфорт, который обхватывает грудь плотным кольцом, стоит нам встретиться глазами. — Кофе? — он отходит к кофемашине, стоящей в тёмном углу фойе, достаёт две идеально белые чашки. — Откажусь. — Не любишь кофе? — нажимает на несколько кнопок, и полностью увлечённый процессом приготовления напитка, о чём свидетельствует характерный звук и растёкшийся по фойе аромат молотых кофейных зёрен, Нацу больше не смотрит в мою сторону, будто задавая вопросы близстоящему фикусу. — Нет, люблю. — Тогда почему отказываешься? — Потому что это собеседование, а не кофе-брейк с коллегой, — прыскаю, подходя чуть ближе. Нацу хмурится, меняя чашку готового кофе на пустую и вновь жмёт на кнопку, словно вовсе не слышит моего отказа. — Это странно, — он отпивает ароматный капучино из одной из чашек. — Это нормально, а вот пить кофе на первом собеседовании — это странно, — отрезаю, и тут замечаю, что мужчина вновь смотрит прямо на меня, и выражение его лица буквально спрашивает: «Ты сейчас серьёзно споришь со мной о кофе?». И он вдруг улыбается, полноценно, широко, а приглушённый смешок слетает с его губ.       И неожиданно для меня собственный внутренний дискомфорт лишь усиливается, потому что внезапно оказывается, что улыбка делает его привлекательнее и добродушнее. Следующие несколько секунд в голове остаётся лишь это осознание. И мне приходится вновь вспомнить о злополучных долгах и квартплате. И зачем я вообще сюда пришла. — Что? — выдавливаю, пытаясь переключить внимание с лица Нацу, которому так идёт улыбка.       Вот же чёрт. — Забавно, — он пожимает плечами, и мускулы его лица обретают прежний расслабленный и холодный вид. — Ты забавная. Твой кофе, — он указывает на вторую чашку капучино. — Спасибо, но нет. И я не забавная, — децибелы моего голоса несколько повышаются, и я с раздражением достаю из папки резюме, которое писала прошлой ночью. — Резюме и рекомендации, — протягиваю их Драгнилу. — Сначала кофе, — он делает ещё один глоток, но бумажки из рук все же забирает. — Я же сказала нет. — Я слышал, — не отрываясь от резюме, кивает парень, постепенно опустошая свою чашку. — Тогда зачем? — Потому что ты выглядишь так, будто не спала несколько суток, — невзначай бросает он, пробегая глазами по рекомендациям от эйчара журнала и руководителя преддипломной практики, а я замираю на несколько мгновений.       Неужели я настолько плохо выгляжу?       Мельком бросаю взгляд в ближайшую зеркальную поверхность, откуда на меня смотрит приятное лицо с аккуратным макияжем, нанесённым как раз ради скрытия бессоницы.       Как он заметил? — Спасибо, — бурчу, обхватывая руками чашку. Тепло керамики тут же приятной негой растекается по холодным пальцам. Нацу едва дёргает уголками губ, будто выигрывает в лотерее, а не в бессмысленном споре о формальности собеседований и кофе. — Журналистика, — он протягивает резюме и рекомендации обратно. Я киваю, делая глоток кофе. Вкусный. — Ты хочешь работать в редакции, — не вопрос, а констатация факта. — Хотела, — выдавливаю из себя, старательно не обращая внимания, какой болью отзывается сердце на эти слова.       Нацу смотрит на меня, задерживаясь взглядом на несколько секунд дольше, и этого мгновения мне хватает, чтобы увидеть изменение. Что-то неуловимое, незаметное, нечто в его взгляде, отчего лицо парня тут же меняется, а затем, в ту же секунду исчезает.       Он слышит моё «хотела», но пропускает мимо. И по какой-то причине не расспрашивает дальше, хотя обычно люди крайне любопытные существа, особенно на собеседованиях. Внезапно я несколько расслабляюсь в его компании, не до конца понимая, что влияет на меня больше: его тактичность или капучино. — Ты никогда не работала в студии, — констатация. — Нет. — Никогда не работала с фотографами, — факт. — Нет. — То есть объективно ты ужасный кандидат, — приговор.       Я стискиваю зубы, задерживая дыхание. — Спасибо. — Пожалуйста, — ещё один глоток кофе.       Он кажется абсолютно несносным, когда облокачивается на стену, пьёт кофе, и смотрит прямо на меня. Молча, не оценивает ни внешность, ни рекомендации из резюме, просто прожигает меня взглядом, отчего я замираю с чашкой недопитого капучино и смотрю на него в ответ.       Он изучает меня. Будто пытается понять кто я, что я и с чем меня можно съесть.       Невыносимый.       Я уже готовлюсь к тому, что он скажет «Свободна», и на ближайшее время я останусь с голой попой на льдине, посреди бушующего океана мегаполиса, но Нацу лишь спрашивает: — Почему тогда пришла, раз сама всё понимаешь? — он кажется неожиданно серьёзным, без иронии и насмешки в голосе, и это застаёт меня врасплох.       Я отворачиваюсь, рассматривая движущийся за окном Нью-Йорк, сверкающий огнями, гудящий пробками и звучавший голосами прохожих. Движение было повсюду. Повсюду. Но не со мной. Поэтому, не придумав ответ красноречивее, чем правда, я отвечаю, смотря прямо в глаза мужчине: — Потому что мне очень нужна работа.       Нацу кивает. Без промедлений, удовлетворённый моим ответом. — Хорошо, — допивает кофе, ставя чашку в крохотную посудомойку. — Хорошо? — я глупо переспрашиваю, решив, что от напряжения ослышалась. — Ты нанята. — Просто так? — Нет, не просто так, — он пожимает плечами. — Ты выглядишь слишком упрямой и вредной, чтобы сбежать отсюда через неделю-другую. — Это комплимент? — удивляюсь, брови скептически взлетают вверх. Да он прям джентльмен. — Нет. Это наблюдение, — я закатываю глаза, испытывая слишком противоречивые эмоции. — Твой испытательный срок начинается… — он смотрит на наручные часы, — …с этой минуты. Твоё рабочее место вот там, — Нацу указывает на неприметную дверь за углом. — Приступай.       Драгнил скользит по мне взглядом, когда проходит мимо и оборачивается в дверях студии, отчего я буквально затылком ощущаю накалившееся между нами нечто.        Этот парень слишком сильно меня раздражает.       Но что-то странное мелькает между нами, когда я смотрю на него в ответ, и внезапно на меня накатывает ощущение, что спорить с этим человеком мне будет на удивление легко.       И что ещё хуже — интересно.       И именно эта мысль заставляет меня опасно насторожиться.