Цена щенячьей преданности

Роджер даже не дал ему опомниться. Его ладонь, тяжёлая и горячая, сжала предплечье Оая мёртвой хваткой. Пальцы впились в тонкую кожу так сильно, что наверняка оставят синяки. — Пошли, — коротко бросил Роджер и потащил его за собой, даже не обернувшись к Хозяину. Оай спотыкался, пытаясь поспеть за широким шагом мужчины. Его тащили мимо красных ламп, мимо дверей, за которыми слышались стоны и скрип кроватей, в самый конец коридора. VIP-комната. Здесь пахло дороже — кожей, табаком и дорогим алкоголем, но этот запах казался Оаю ещё более тошнотворным, чем вонь дезинфектора в общем зале. Роджер толкнул дверь, втащил Оая внутрь и захлопнул её ногой. Звук закрывшегося замка прозвучал для Оая как приговор. — Раздевайся, — голос Роджера был низким и спокойным. Слишком спокойным. От этого спокойствия по коже бежали мурашки. Оай замер, вжав голову в плечи. Он смотрел на этого мужчину — широкоплечего, высокого, с опасным блеском в глазах — и чувствовал, как его тело сковал ледяной ужас. Это было хуже, чем Сэм. Намного хуже. Роджер ждал секунду, другую. Потом его губа дрогнула в усмешке. — Значит, будешь упрямиться? — он сделал шаг вперёд. Оай отшатнулся назад и упёрся спиной в дверь. Пути к отступлению не было. — Я… я просто… — голос сорвался на хрип. — Молчи, — оборвал его Роджер. — Твоё дело не болтать, а ноги раздвигать. Он сократил расстояние между ними одним движением. Его пальцы вцепились в ворот дешёвой майки Оая и рванули вниз. Ткань жалобно затрещала, обнажая бледную, слишком худую грудь с выступающими рёбрами. Роджер окинул его взглядом, но не увидел в нём ни капли жалости или нежности. Только голодный интерес хозяина, оценивающего новый инструмент. — Тощий, — констатировал он. — Но ничего. Не в весе счастье. Оай попытался прикрыться руками, но Роджер перехватил его запястья, сжал их в одной руке и завёл мальчику за голову, припечатывая к двери. — Не дёргайся, щенок. Свободной рукой он потянул молнию на своих брюках. Оай зажмурился, чувствуя, как по щекам потекли слёзы отчаяния. Он знал, что будет больно. Он не знал, что боль может быть такой всепоглощающей. Роджер даже не пытался его подготовить. Смазки не было, прелюдий не было. Была только грубая сила и желание подчинить. Он просто толкнул Оая, заставляя его согнуться, и вошёл в него сзади одним мощным, разрывающим движением. Оай закричал. Заорал так громко, как не кричал даже с Сэмом. Ему показалось, что его внутренности сейчас вырвут наружу. Роджер зажал ему рот ладонью, прижимаясь грудью к его спине. — Тихо, — прошептал он на ухо, и от его голоса, низкого и пугающего, по позвоночнику Оая пробежала ледяная дрожь. — Терпи. Ритм, который задал Роджер, был бешеным, звериным. Он вколачивался в тело мальчика с такой силой, что голова Оая билась о дверь. Каждый толчок отдавался вспышкой боли, затмевающей сознание. Оай задыхался, слёзы смешались с соплями, по лицу текло что-то мокрое и липкое. Он пытался дышать, но не мог — горло сдавило спазмом. — Какая же ты дыра, — выдохнул Роджер ему на ухо, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Идеально. Он перехватил Оая поудобнее, задирая ему ногу, чтобы войти ещё глубже. Оай чувствовал, как по внутренней стороне бедра потекла кровь, смешанная со слюной, которой Роджер даже не потрудился его смазать. Всё плыло перед глазами. Боль стала настолько привычной, что превратилась в гулкий, тягучий фон. Роджер кончил в него быстро. Глубоко, сильно, прижимая мальчика к двери и рыча от удовольствия. Несколько секунд он просто стоял так, тяжёло дыша, а потом вышел, даже не взглянув на Оая. Оай сполз по двери на пол. Он чувствовал, как из него вытекает горячая жидкость, как дрожат колени, как саднит разорванную кожу. Он смотрел на свои руки, лежащие на грязном полу, и не мог вспомнить, как его зовут. В голове была только белая, ватная пустота.