Сладкий плен для Императора

Первые дни знакомства были похожи на сон наяву. Арсений, забыв о делах государственных (которые тут же взял на себя прибывший с ним Сергей, благо, курьеры доезжали до границы быстро), окружил Антона таким вниманием, что даже мать пани Шастун была поражена до глубины души. Суровый император, чей единственный взгляд заставлял придворных бледнеть и запинаться на полуслове, превращался в нежного, предупредительного рыцаря рядом с этим юным созданием. — Вам холодно? — спрашивал он, заметив, как Антон поежился на вечерней террасе, любуясь закатом. Арсений тут же, не спрашивая разрешения, снимал свой сюртук и накидывал на плечи юноши. Сюртук пах коньяком, вишней и терпкой альфой, и этот запах, пробиваясь сквозь тонкую ткань рубашки Антона, заставлял его сердце биться быстрее. Антон зарывался носом в тяжелое сукно и млел, чувствуя себя в коконе безопасности. — Ваше Величество, не стоит, я... — лепетал Антон, пытаясь сопротивляться, но выходило это неубедительно. — Для вас — Арсений, — мягко, но твердо поправлял его император. — Или... называй меня так, как тебе будет угодно, солнце. — Солнце? — Антон удивленно поднял глаза, и в них заплясали смешинки. — Почему солнце? — Потому что ты освещаешь мою жизнь, — просто ответил Арсений, и от этой простоты у Антона перехватило дыхание. — Ты пришел в мой холодный мир и согрел его. Так что позволь мне называть тебя так. — Хорошо, Сюша, — Антон улыбнулся в ответ, и с этого момента «солнце» стало их тайным, ласковым прозвищем. Они гуляли по парку часами. Антон, осмелев, рассказывал о своих рисунках, о том, как любит животных и как скучает по мягкому медвежонку, которого ему сшила мама в детстве и который, увы, совсем истрепался. Арсений слушал, ловя каждое слово, и его сердце сжималось от умиления и нежности. Такой хрупкий, такой чистый, такой беззащитный. Ему хотелось взять этого мальчика на руки, унести в свой холодный дворец и согреть, спрятать ото всех невзгод, создать для него идеальный мир, где не будет места грубости и жестокости. Антон же украдкой, когда думал, что Арсений не видит, разглядывал профиль императора. Прямой нос с как бы обрубленным кончиком, волевой подбородок, гладко выбритые щеки, легкая, благородная седина на висках, которую он находил невероятно привлекательной. Для него Арсений был не просто альфа. Он был греческим богом, сошедшим с полотен старых мастеров, которые он видел в книжках по искусству. Аполлон, Зевс, Арес — все они меркли рядом с его Сюшей. — Сюша, а вы правда любите лошадей? — спросил Антон однажды, глядя на него снизу вверх с таким откровенным обожанием, что у Арсения перехватывало дыхание и хотелось зарычать от переполнявшей его гордости и счастья. — Правда. Очень, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хочешь, научу тебя ездить верхом? У меня в конюшне, в Петербурге, есть одна смирная кобылка, золотого окраса. Её Заря зовут. Она очень ласковая и умная, не испугается и не понесет. Я бы хотел видеть тебя в седле, солнце. — Ой... — глаза Антона расширились от восторга и легкого страха. — Я никогда не пробовал. Мама боялась, что я упаду. Но с вами... с тобой... я бы попробовал. Они перешли на «ты» незаметно для себя самих, и это звучало естественно, как дыхание. В один из вечеров Арсений преподнес ему подарок. Это была мягкая игрушка — смешной лохматый медвежонок, сшитый из самой лучшей английской плюшевой ткани, с черными бусинками глаз и вышитым носом. Антон, увидев его, замер, прижал ладони к губам, и глаза его наполнились слезами. — Это... это мне? — прошептал он, не веря. — Ты говорил, что твой старый друг истрепался, — мягко сказал Арсений, протягивая ему игрушку. — Пусть это будет новый друг, солнце. Я назвал его Сеней, но ты можешь переименовать. Антон бережно, как величайшую драгоценность, взял медвежонка в руки, прижал к груди и разрыдался. Он плакал от счастья, от нежности, от того, что его услышали, поняли, подарили частичку детства, по которой он так тосковал. Арсений растерялся. Он не знал, что делать с этими слезами. — Солнце, ну что ты... я не хотел тебя расстроить... — Он осторожно привлек его к себе, чувствуя, как вздрагивают худые плечи. — Я не расстроен, — всхлипывал Антон, уткнувшись носом в его жилет. — Я счастлив. Очень счастлив. Никто никогда... никто не дарил мне просто так... медвежонка. Спасибо, Сюша. Спасибо, мой альфа. Арсений замер, услышав эти слова. «Мой альфа». Произнесенные сквозь слезы, искренне, неосознанно. Он обнял его крепче, чувствуя, как в груди разрастается что-то огромное, всепоглощающее, что называется любовью.