Сладкий плен для Императора

Слухи о том, что император совершенно очарован польским принцем и проводит с ним всё время, разлетелись со скоростью лесного пожара. Вместе с Арсением в имении жила его небольшая свита, и среди них оказалось несколько молодых альф из знатных, но обедневших русских родов, которые надеялись выслужиться перед короной, попав в фавор. Один из них, молодой князь Владимир Оболенский, двадцати пяти лет от роду, с наглым прищуром серых глаз и привычкой говорить слишком громко, решил, что раз император еще не сделал официального предложения и держится как частное лицо, то и он, князь, имеет полное право поухаживать за хорошеньким омегой. Тем более, что омега этот — будущий супруг императора, и если удастся завоевать его расположение, то и до карьеры рукой подать. Он не понимал, насколько опасную игру затеял. Это случилось на обеде в малой столовой, куда были приглашены все. Владимир, сидевший напротив Антона, слишком откровенно разглядывал его, раздевая масляным взглядом. Антон чувствовал этот взгляд кожей, он ёжился, ковыряя вилкой в тарелке, и его аппетит пропал совсем. Запах молока и печенья стал горьковатым, с ноткой страха. Голос князя, раздававшийся то и дело, казался ему слишком громким, резким, а его запах — чужим и неприятно-хищным. Когда подали десерт — воздушное безе с ягодами — Владимир позволил себе «комплимент»: — У вас невероятно нежная кожа, Ваше Высочество, — произнес он с улыбкой, которая должна была означать любезность, но на деле была похожа на оскал. — Такая белизна и бархатистость... просто загляденье. За столом повисла звенящая тишина. Сергей Матвиенко, сидевший рядом с Димой, перестал жевать и медленно перевел взгляд на друга. Глаза его говорили: «Ну, князь, сам напросился». Арсений, до этого мирно беседовавший с пани Шастун о ее саде, замер. Он не поворачивал головы, но весь его облик изменился. Широкие плечи словно стали еще шире, спина выпрямилась, и в воздухе вокруг него буквально запахло озоном — предвестником грозы. Запах коньяка и вишни стал терпким, горьковатым, с примесью хищной стали. Медленно, очень медленно император повернул голову. Его взгляд, устремленный на князя, был подобен двум кускам арктического льда. В них не было гнева — гнев был бы слишком мягким. В них было ледяное, спокойное презрение и обещание неминуемой кары. — Князь, — голос императора был тих, почти ласков, но от этого ласкового тона у многих за столом похолодели спины. — Вы, кажется, забылись. — Ваше Величество, я лишь выразил восхищение, — попытался улыбнуться Владимир, но улыбка вышла натянутой, а на лбу выступила испарина. — Вы выразили неприличное любопытство, граничащее с оскорблением, — отрезал Арсений, и в его голосе наконец звякнула сталь. — И своим тоном напугали человека, к которому я не позволю приблизиться никому, и уж тем более с такими грязными намерениями. Встаньте. Князь побледнел и, задев ногой ножку стола, встал. Все смотрели на него. — Вы забыли, князь, что находитесь здесь только по моему позволению. Вы забыли, кто перед вами сидит. Но главное — вы забыли, что этот юноша — моя будущая семья. Завтра же утром вы покинете имение и вернетесь в Петербург. Без остановок, без визитов. И если я еще раз услышу, что вы позволяете себе подобные вольности или даже просто упомянете имя Его Высочества в неподобающем контексте — пеняйте на себя. Я лично прослежу, чтобы ваш род лишился всего, что имеет. Свободны. Владимир вылетел из-за стола, как ошпаренный. Пани Шастун смотрела на императора с новым, глубоким уважением. А Антон сидел, бледный, сжимая в руках салфетку. После обеда Арсений нашел его в зимнем саду, среди цветущих оранжерейных роз. Антон сидел на скамье, теребя в руках кружевной платок, и смотрел в одну точку. Рядом с ним на скамье сидел подаренный медвежонок Сеня. — Прости их, — мягко сказал Арсений, садясь рядом. Он не касался его, давая время прийти в себя. — Я не уследил. Это моя вина. — Сюша, — Антон поднял на него влажные, испуганные глаза. — Я испугался. Он так смотрел... как на вещь. Как на кусок мяса. Я думал, что все альфы такие... но ты... ты не такой. — Ты не вещь, — твердо сказал Арсений. Он взял его ладонь в свою большую, горячую руку и сжал, передавая спокойствие. — Ты — человек. Ты — личность. Ты — мое сокровище. И больше никто, слышишь, никто не посмеет смотреть на тебя так, как этот щенок. Никто. Он поднес руку Антона к своим губам и медленно, смакуя, поцеловал каждый тонкий пальчик, задерживаясь губами на подушечках. От этого жеста, полного интимной нежности, у Антона перехватило дыхание, а страх начал отступать, сменяясь теплом. — Мой альфа, — прошептал Антон одними губами. Арсений замер, услышав это. Эти слова, произнесенные так тихо и доверчиво, прозвучали для него слаще любой музыки, любого признания в любви. — Что ты сказал? — переспросил он, заглядывая в изумрудные глаза, все еще влажные от слез, но уже сияющие. — Мой альфа, — уже смелее, глядя прямо в глаза, повторил Антон и, собрав всю свою смелость, всю свою зарождающуюся любовь, сам потянулся и коснулся губами щеки императора. Поцелуй был невесомым, как крыло бабочки, но для Арсения он стоил всех сокровищ мира. Он не выдержал. Осторожно, боясь напугать, он привлек Антона к себе, усадил к себе на колени, как маленького ребенка, и обнял, уткнувшись носом в его русые кудри, пахнущие молоком и печеньем. — Я никогда никому не позволю тебя обидеть, — прошептал он в его макушку. — Ты мой. Только мой, солнце. — Твой, — эхом отозвался Антон, прижимаясь к его широкой груди и чувствуя, как размеренно и сильно бьется сердце его альфы. Его защитника. Его Сюши. ---