Сладкий плен для Императора

Дворец постепенно погружался в тишину, хотя отзвуки гуляний еще доносились из дальней части, где слуги доедали остатки пиршества. Гости разъехались, факелы в коридорах погасили, оставив лишь дежурные свечи. Император проводил супруга до его новых покоев, которые теперь должны были стать их общей спальней — роскошных апартаментов, заново отделанных по случаю женитьбы. Антон стоял посреди опочивальни, залитой мягким, интимным светом десятков свечей в высоких канделябрах и ароматом ладана и розовых лепестков, рассыпанных на полу. Он переоделся в тонкую, почти невесомую льняную сорочку, расшитую матерью в дорогу мельчайшими белыми цветами. Сорочка доходила до середины бедра, открывая взгляду стройные, чуть подрагивающие ноги с изящными щиколотками. Он нервно теребил кружево на широком рукаве, прислушиваясь к биению собственного сердца, и вздрагивал от каждого шороха. Наконец, за спиной раздался звук открывающейся двери, и мягкий стук шагов по паркету. Арсений вошел, уже без парадного мундира, в белоснежной батистовой рубахе, расстегнутой у ворота настолько, что открывалась мощная шея и начало широкой, покрытой темными волосами груди. Черные кудри после долгого дня растрепались, и Антон подумал, что никогда еще не видел никого прекраснее и желаннее. Взгляд императора был прикован к нему — жадный, восхищенный и бесконечно нежный. — Боишься? — тихо спросил Арсений, медленно приближаясь. Запах коньяка и вишни, его родной запах, усилился, смешиваясь с терпкими, дразнящими нотами возбуждения, но не подавляя, а окутывая Антона, словно самое теплое и надежное одеяло, обещающее защиту и наслаждение. — Немного, — честно признался Антон, поднимая на него свои изумрудные глазищи, в которых плескалось доверие пополам с любопытством. — Я... я не знаю, что делать. Мама рассказывала, но я... это же другое. Это с тобой. — Тсс, — Арсений остановился в шаге от него, не желая давить. — Я ни за что не сделаю тебе больно, мой хороший. Никогда. Ты веришь мне? Антон поднял на него глаза, полные абсолютного, безоговорочного доверия. — Верю, мой альфа. Тебе — всегда. — Тогда иди ко мне. Арсений бережно, словно Антон был сделан из тончайшего венецианского стекла, привлек его к себе. Одной рукой он обнял его за талию, чувствуя, как тонка эта талия, какой хрупкий стан скрывается под сорочкой. Второй рукой он осторожно коснулся его лица, поглаживая большим пальцем высокую скулу, проводя по нежной коже. — Ты даже не представляешь, как долго я тебя ждал, — прошептал он, склоняясь к его губам. — Всю свою жизнь. Этот поцелуй отличался от того, что был в соборе. Тот был символом, клятвой. Этот был обещанием. Он был глубоким, тягучим, как вишневый сироп, медленным и смакующим. Арсений целовал его бережно, но настойчиво, изучая, запоминая вкус его губ. Антон робко отвечал, приоткрывая губы, и когда язык императора скользнул внутрь, встречаясь с его языком, тихо застонал от новых, незнакомых, но таких приятных ощущений. Арсений чуть отстранился, услышав этот стон, и заглянул в глаза. — Тебе приятно? Скажи мне. Антон залился краской до корней волос, но не отвел взгляда. — Очень... Сюша... У тебя губы мягкие... и пахнет тобой... я пьянею. — Это очень хорошее солнце. Не в силах больше ждать, Арсений подхватил его на руки, легко, словно пушинку. Антон ахнул от неожиданности и радости и тут же обвил руками его шею, прижимаясь и утыкаясь носом в ямочку на его шее, вдыхая пьянящий, любимый запах. Император донес свою ношу до огромной кровати под балдахином, застеленной шелковыми простынями цвета слоновой кости, и бережно, с бесконечной нежностью опустил на мягкие перины. Антон утонул в облаке подушек и тканей, глядя на него снизу вверх. Арсений лег рядом, опираясь на локоть, и принялся рассматривать юношу. Его взгляд скользил по тонкой шее, по бьющейся жилке, по ключицам, соблазнительно виднеющимся из-за кружевного выреза, по длинным, трепещущим ресницам. — Какой же ты красивый, — выдохнул Арсений с таким благоговением, словно молился. — Мой принц. Моя радость. Он начал покрывать поцелуями его лицо: высокий лоб, сомкнутые веки, кончик носа, ямочку над верхней губой, уголки губ, спускаясь все ниже к подбородку и дальше к шее. Антон выгибался навстречу его губам, ловя ртом воздух, тихо постанывая. Каждое прикосновение губ альфы зажигало на коже маленькие искорки, которые бежали по всему телу, собираясь в сладкий комок где-то внизу живота. — Сюша... щекотно... и горячо... — смеялся он сквозь стоны, когда Арсений коснулся губами особенно чувствительной кожи за ухом и провел языком по мочке. — Терпи, — улыбнулся в ответ император, довольный своей властью над ним, и продолжил спускаться ниже. Он осторожно отодвинул кружево сорочки с плеча и поцеловал округлость плеча, затем спустился к ключице, а потом и в ложбинку, видневшуюся в вырезе, касаясь губами нежной кожи груди. Антон закусил губу, чувствуя, как по телу разливается жар, как напрягаются соски, касаясь ткани, как тяжелеет и набухает член, упираясь в ткань сорочки. Это было смущающе, неловко, но рядом с Арсением, под его ласковым, восхищенным взглядом, он чувствовал себя в такой безопасности, что позволял себе быть полностью уязвимым. — Можно я сниму это? — спросил Арсений шепотом, касаясь пальцами ворота сорочки. — Я хочу видеть тебя всего. Ты ведь не против? Антон молча кивнул, прикусив губу от волнения и предвкушения. Арсений медленно, очень медленно, чтобы не сделать резкого движения, стянул с него тонкую ткань через голову. Антон остался полностью обнаженным под его жадным, но при этом полным благоговейного восхищения взглядом. Свечи рисовали золотые блики на его бледной коже, на длинных ногах, на чуть припухшем розовом члене. — Боги, — выдохнул император, и голос его сел от нахлынувшей страсти и нежности. — Какое совершенство. Ты как мраморная статуя, только теплый и живой. Мой. Он провел широкой ладонью от груди юноши вниз, по плоскому, чуть подрагивающему животу, к бедрам, обводя пальцами тазовые косточки. Антон дрожал под его рукой, но это была дрожь не страха, а острого, сладкого желания. — Сюша, мне горячо... — прошептал он, глядя на него затуманенными глазами. — И... и тут щемит, — он робко коснулся рукой своей промежности, где уже влажно и настойчиво пульсировал вход, требуя внимания. — Знаю, любовь моя, — Арсений склонился и поцеловал его в припухшие от поцелуев губы, одновременно опуская руку к его члену. Он обхватил его ладонью, чувствуя, какой он горячий и скользкий от выступившей смазки, и начал медленно, ритмично поглаживать, водя большим пальцем по головке. Антон выгнулся дугой, вцепившись пальцами в широкие плечи альфы, в его рубашку. — Ах! Сюша! — вскрикнул он, чувствуя, как от этих ласк внутри завязывается тугой узел. — Тихо, тихо, — шептал Арсений, не прекращая движений. — Я здесь, я с тобой. Доверься мне. Он гладил его член, другой рукой лаская грудь, играя с затвердевшими, чувствительными сосками, сжимая их и пощипывая. Антон таял в его руках, плавился, всхлипывая от переполнявшего его удовольствия. Это было слишком много и одновременно слишком мало. Ему хотелось чего-то большего, чего-то, что заполнит эту сладкую пустоту внутри. — Я хочу войти в тебя, — хрипло сказал Арсений, чувствуя, как его собственный член, зажатый в бриджах, пульсирует от с трудом сдерживаемой страсти. Ему стоило огромных усилий не наброситься на этого хрупкого омегу, не взять его сразу, грубо и жадно. Но он не мог. Он боялся его сломать. — Но если ты не готов, если ты боишься, мы подождем. Мы будем ждать столько, сколько нужно. — Нет, — Антон открыл глаза, в них плескалось чистое, незамутненное желание. — Я хочу. Я хочу тебя всего. Прямо сейчас. Только... только осторожно, Сюша. Ты большой... а я никогда... — Осторожно, — пообещал Арсений, целуя его в мокрый от слез висок (слезы счастья и нетерпения снова выступили на глазах). — Я буду очень осторожен, мое солнце. Клянусь тебе. ---