В твоём раю нет ангелов

Повозка была готова. Кони нетерпеливо били копытами, выдыхая густые облака пара в морозный воздух. Какаши стоял у самой подножки, его фигура в сумерках казалась монолитной, высеченной из того же серого гранита, что и стены поместья. Он лично проверил каждое крепление, каждую деталь, словно это могло удержать мир от окончательного краха. Когда двери особняка распахнулись, Хатаке непроизвольно сделал полшага вперед. Рин вышла в сопровождении Нами. Она была укутана в тяжелую дорожную накидку, но даже мех не мог скрыть её болезненной хрупкости. Она двигалась медленно, опираясь на руку служанки, и её взгляд был прикован к носкам собственных сапог. — Госпожа, всё готово, — негромко произнес Какаши, протягивая руку, чтобы помочь ей подняться в повозку. В ту же секунду Рин вскинула голову. Стоило её глазам встретиться с его единственным открытым глазом, как по её телу прошла видимая судорога. Она не просто отшатнулась — она едва не упала назад, если бы Нами не удержала её. В её расширившихся зрачках застыл такой дикий, парализующий ужас, какой Какаши видел только у людей, стоящих перед лицом неизбежной казни. — Нет… — сорвалось с её побелевших губ. — Не подходите. Рука Какаши замерла в воздухе. Он чувствовал, как время вокруг замедляется, превращаясь в густую, вязкую смолу. Холод, который он привык считать своим союзником, внезапно ударил его под дых. — Я лишь хотел помочь вам подняться… — начал он, но его голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Сами справимся! — резко бросила Нами, бросая на Хатаке предостерегающий взгляд. Она почти силой затолкнула Рин внутрь повозки и быстро задернула плотные шторки, отсекая стража от химе. Какаши остался стоять на снегу. Его протянутая рука медленно опустилась и сжалась в кулак так сильно, что кожа на костяшках затрещала. — Семпай, — негромко позвал Ямато, появившийся из тени. — Что это было? Она смотрит на вас так, будто вы — демоническая статуя Гедо Мазо. — Хито, — выдохнул Какаши. Его голос был страшен в своей тишине. — Он был с ней, пока мы собирались. Я почувствовал его чакру в коридоре, но решил, что он просто уходит. Дорога в горы была тяжелой. Ночь была безлунной, и лишь фонари на повозке Рин отбрасывали дрожащие пятна света на свежевыпавший снег. Ветер завывал в теснинах, швыряя в лицо горсти ледяных игл. Какаши ехал впереди, его плащ развевался, как черное крыло. Он не оборачивался, но каждое его чувство было направлено на повозку позади. Внутри Рин сидела, забившись в самый угол, и вздрагивала от каждого скрипа колес. Нами крепко держала её за руки, пытаясь согреть, но кожа химе оставалась пугающе холодной. Она прижала ладонь к груди, прямо к тому месту, где под слоями шелка и меха когда-то — в другой, стертой жизни — действительно прошла рука, окутанная молниями. Её тело помнило удар, даже если разум был ослеплен. Какаши, не видя, чувствовал этот пульсирующий страх. Он понимал: дорога к источникам Канива превратилась в гонку со временем. И враг на этот раз был не снаружи, а внутри той, кого он поклялся защитить. Дорога к источникам Канива пролегала через Глотку Дракона — узкое скалистое ущелье, где ветер не просто дул, а выл, срываясь на ультразвук. Повозку немилосердно трясло на обледенелых камнях. Какаши ехал впереди, неподвижный, как изваяние, но его чувства были натянуты, словно тетива лука. Он кожей ощущал исходящие из повозки волны страха. Это был не просто испуг знатной дамы перед долгой дорогой — это была агония жертвы. — Семпай, — Ямато поравнялся с ним, его голос едва пробивался сквозь завывание бури. — Температура вокруг повозки падает. И это не погода. Это Хитон. Она непроизвольно замораживает пространство вокруг себя. Если она не успокоится, оси колес просто лопнут от холода. Какаши не ответил, лишь сильнее сжал поводья. Он знал, что должен войти туда. Должен поговорить с ней, попытаться развеять этот морок. Но он так же ясно помнил тот взгляд у подножки — взгляд, в котором он был монстром из её худших кошмаров. Внутри повозки Рин задыхалась. Ей казалось, что стены сужаются, а за тонкими занавесками кружит не туман, а тени тех самых кимоно из снов Какаши. Она прижимала ладонь к груди. Там, под ключицей, пульсировало жгучее, рвущее чувство, будто невидимая раскаленная спица всё еще находилась внутри. — Дышите, химе, дышите… — Нами отчаянно растирала её ледяные пальцы. — Это просто горы. Это просто дорога. — Он… он идет за мной, — прошептала Рин, её глаза лихорадочно блестели в темноте. — Тот человек в маске. Хито сказал… он сказал, что его руки пахнут смертью. Нами, почему мне кажется, что я уже умирала от этих рук? Нами похолодела. Она не была шиноби, но она была женщиной, чья интуиция граничила с предвидением. Она посмотрела на занавеску, за которой угадывался силуэт всадника. — Хито лжет вам, — твердо сказала служанка, хотя её собственный голос дрожал. — Он боится того, что вы от него не зависимы. А от шиноби всегда будет пахнуть кровью, химе. Это их приговор. В этот момент повозка резко остановилась. Снаружи послышался хруст снега под тяжелыми шагами. Рин вжалась в сиденье, её дыхание стало прерывистым, а иней мгновенно покрыл обивку стен рядом с ней. Занавеска отодвинулась. В проеме показался Какаши. Его лицо было скрыто маской, а протектор — повязкой, но в свете дорожного фонаря его единственный глаз казался бездонным колодцем боли. — Госпожа, нам нужно сделать остановку, — произнес он. Его голос был тихим, почти нежным, но для Рин он прозвучал как приговор. — Вы замораживаете все вокруг. Нам нужно усмирить вашу чакру. Нами загородила собой Рин, выставив вперед руки. — Уходите! Вы не видите, в каком она состоянии? Ваше присутствие страшит её! Какаши замер на пороге. Он видел, как иней ползет по подолу платья Рин, как её бледные пальцы судорожно скребут ткань на груди. Он чувствовал запах озона — предвестник его собственной техники, который теперь, по иронии судьбы, стал для неё триггером ужаса. — Я не причиню вам вреда, — сказал он, обращаясь напрямую к Рин, игнорируя Нами. — Никогда. Рин подняла на него взгляд. Сквозь пелену паники и внушения Хито она вдруг увидела что-то странное. Этот человек не выглядел как убийца. Он выглядел как кто-то, кто сам умирает каждый раз, когда смотрит на неё. — Почему… — её голос сорвался. — Почему ты так на меня смотришь? Какаши почувствовал, как сердце пропускает удар. Он сделал шаг внутрь повозки, протягивая руку — на этот раз не чтобы помочь, а чтобы просто показать, что его ладони пусты. — Потому что когда-то я уже видел носителя Хитона, — прошептал он. — Знаю как помочь. Но если вы видите во мне врага… Я могу стать для вас даже монстром, если это поможет вам выжить. Рин замерла, не сводя взгляда с его протянутой руки. В тусклом свете фонаря ладонь Какаши казалась огромной и пугающе спокойной. Она ожидала удара, ждала вспышки той самой смерти, о которой твердил Хито, но вместо этого почувствовала лишь исходящую от него волну уверенности. — Позвольте, — Какаши сел напротив неё в тесном пространстве повозки. Нами хотела было снова возразить, но слова застряли у неё в горле. Она увидела, как изморозь на стенках повозки начала подтаивать, едва Хатаке оказался внутри. Воздух вокруг него вибрировал от мягкого, густого тепла — чакры, которую он пропускал сквозь свои каналы, превращая её в невидимый щит. Какаши осторожно накрыл ледяные ладони Рин своими. Она вскрикнула, дернувшись назад, но он не отпустил. Его хватка была бережной, но железной. В первую секунду Рин показалось, что она коснулась раскаленного угля, и по её телу прошла волна обжигающего жара. Но через мгновение боль сменилась облегчением. Этот жар не выжигал её изнутри — он усмирял её собственный холод, нежно окутывая каждую клетку, заставляя бешеный пульс замедлиться. — Закройте глаза, — негромко приказал Какаши. — Не слушайте ветер. Слушайте только мое дыхание. Нами наблюдала за этой сценой, затаив дыхание. Она видела, как смертельная бледность на лице химе постепенно сменяется робким румянцем. Иней на волосах Рин превратился в капли воды. Какаши сидел неподвижно, склонив голову, и всё тепло его жизни сейчас перетекало в пальцы этой испуганной девушки. Служанка медленно опустила руки. Тот, кого Хито называл стервятником, сейчас выглядел как единственный надежный щит между её госпожой и бездной. Нами поняла: никто в этом мире не смог бы так согреть Рин, кроме человека, который носит в себе столько же скрытой боли, сколько и она сама. — Мне… мне становится легче, — прошептала Рин, её веки затрепетали. Паника, внушенная красным глазом Хито, всё еще была там, но она словно утонула в этом теплом океане чужой энергии. Она всё еще боялась его, но её тело — то самое, что хранило память о молниях — вдруг решило, что этим рукам можно верить. — Дышите со мной в такт, — шептал Какаши. — Вот так. Хорошо. Он чувствовал, как её чакра перестает резать его каналы, смиряясь перед его волей. Под его маской скользнула горькая улыбка. Он согревал её, зная, что как только она проснется в монастыре Кодзу, его снова назовут монстром. Но сейчас, в этой трясущейся повозке посреди снежной бури, существовали только они двое и тепло, которое было сильнее любого проклятия. — Какаши… — сорвалось с её губ прежде, чем она успела осознать это имя. Хатаке замер. Его сердце на секунду перестало биться. Она не сказала Хатаке-сан. Она не сказала страж. Это было его эхо из прошлого. Нами вздрогнула, переглянувшись с Какаши. В повозке воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи. — Вы засыпаете, госпожа, — быстро произнес Какаши, прикрывая её глаза ладонью, чтобы скрыть вспыхнувшую в его взгляде надежду и невыносимую муку. — Спите. Я буду здесь. Рин обмякла в его руках, окончательно проигрывая усталости. Какаши продолжал держать её за руки, не отпуская ни на мгновение, пока повозка снова не тронулась с места, увозя их в самое сердце гор. Он чувствовал, как его собственная энергия истощается, но ему было всё равно. Если бы потребовалось отдать всю свою чакру до последней капли, чтобы она просто проспала эту ночь без кошмаров, он бы сделал это не задумываясь. Ямато, ехавший снаружи, почувствовал, как изменился фон чакры в караване. Он коротко кивнул сам себе. Рассвет застал их у подножия монастыря Канива. Небо над пиками гор окрасилось в мертвенно-бледный, почти сиреневый цвет. Пар от горячих источников поднимался над серыми каменными стенами густыми клубами, смешиваясь с утренним туманом и создавая иллюзию, будто монастырь парит в облаках. Повозка замерла с тяжелым скрипом. Рин медленно открыла глаза. Впервые за долгое время её сон не был прерван криками или ледяным удушьем. Внутри неё разливалось странное, несвойственное ей спокойствие, а в теле чувствовалась легкость, словно тяжелые цепи, сковывавшие её последние месяцы, на время ослабли. Она перевела взгляд на свои руки — они всё ещё лежали в ладонях Какаши. Хатаке сидел неподвижно, прислонившись затылком к стенке повозки. Его лицо было серым от изнеможения, под единственным открытым глазом залегли глубокие тени. Он не спал ни минуты, всю ночь поддерживая её жизнь теплом собственной чакры. Его дыхание было редким и тяжелым, а пальцы, всё еще сжимавшие её ладони, заметно подрагивали от истощения. Рин резко, но осторожно высвободила руки. Она не помнила той ночной вспышки узнавания, не помнила, как назвала его по имени. Для неё он всё ещё оставался «стервятником» из слов Хито, но теперь этот образ трещал по швам. — Хатаке-сан, — негромко произнесла она. Её голос вернул себе привычную холодную ясность. — Мы приехали. Можете идти к своим людям. Какаши медленно поднял веки. Его взгляд на секунду сфокусировался на ней — затуманенный, полный немой боли и странной нежности, которую он уже не успел спрятать. — Да, госпожа, — прохрипел он, пытаясь подняться. Ноги слушались плохо. Он вышел из повозки первым, едва не споткнувшись на подножке. Нами, сидевшая в углу, быстро подала Рин шаль и помогла ей выйти. Бито Исикава ждал их у ворот. Он отправился первым желая предупредить господина Кодзи. Его лицо, осунувшееся от бессонной ночи, исказилось в гневе, когда он увидел, как Какаши выходит прямо из повозки его дочери. — Что это значит?! — Бито зашагал навстречу, его голос гремел на всю монастырскую площадь. — Хатаке, я нанял тебя для охраны, а не для того, чтобы ты отдыхал с моей дочерью в пути! Ты нарушил все границы дозволенного! Он замахнулся, готовый сорваться на крик или удар, но Нами внезапно выскочила вперед, заслоняя собой изможденного шиноби. — Перестаньте, господин! — её голос, обычно кроткий, прозвенел сталью. — Если бы не Хатаке-сан, мы бы привезли к воротам Канива ледяную статую, а не химе! Бито замер, ошеломленный дерзостью служанки. — Она замерзала, — продолжала Нами, тяжело дыша и отпуская взгляд, решительность ее таяла, подобно инею. — Чакра едва не разорвал её изнутри. А этот наемник, всю ночь отдавал ей свои силы, чтобы она могла просто дышать. Посмотрите на него! Он едва на ногах стоит! Бито перевел взгляд с Нами на Какаши. Тот стоял, опершись рукой о край повозки, не глядя на хозяина. В его позе не было вызова — только бесконечная усталость человека, который сделал свою работу и готов принять любые последствия. Рин стояла поодаль, безучастно наблюдая за сценой. Она не проронила ни слова в защиту Хатаке. Её лицо оставалось непроницаемой маской химе Исикава, но внутри неё шевельнулось неприятное чувство — горькая смесь благодарности и подозрения. Почему он так рискует ради неё? Почему слова Хито о стервятнике теперь казались ей такими нелепыми на фоне этих дрожащих, обожженных холодом рук стража? — Прошу прощения за мою резкость, господин Исикава, — тихо произнес Какаши, заставляя себя выпрямиться. — Безопасность госпожи требовала немедленного вмешательства. Больше этого не повторится. Бито шумно выдохнул, его гнев сменился стыдом, который он тут же скрыл за суровостью. — Ладно. Входите в монастырь. Мастер Кодзу уже ждет. Нами, отведи Рин в келью. Рин прошла мимо Какаши, даже не кивнув. Шелест её тяжелого шелка по камням прозвучал как приговор. Она всё еще была госпожой, а он —инструментом. Но когда она скрылась за массивными дубовыми дверями монастыря, она на мгновение обернулась. Какаши не видел этого взгляда. Он уже отворачивался, принимая флягу с водой из рук подошедшего Ямато. Но Нами, стоявшая рядом с Рин, заметила: в глазах химе на мгновение промелькнул лед, который не имел ничего общего с её стихией. Это было сомнение — первый признак того, что хрустальная ложь Хито начала таять. Внутреннее убранство монастыря Канива разительно отличалось от роскоши поместья Исикава. Здесь каждый камень дышал аскезой, а стены были исписаны мелкими защитными символами, которые, казалось, шевелились в полумраке. Запах серы здесь был настолько плотным, что оседал привкусом горечи на языке. Мастер Кодзу ждал их в ритуальном зале, где в центре бил небольшой естественный источник, скованный в гранитную чашу. Старик выглядел ровесником самих гор: сгорбленный, с сухой кожей, напоминающей пергамент, и глазами, в которых не осталось места для человеческого тепла — только голые расчеты фуиндзюцу. — Подойди, дитя, — проскрежетал он, не утруждая себя поклонами. Рин подчинилась. Она чувствовала, как в этом месте её внутренняя сила, до этого усмиренная теплом Какаши, начинает беспокойно ворочаться. Кодзу взял её за запястье своими костлявыми пальцами. Его прикосновение было ледяным и сухим, вызывая у девушки невольное желание отдернуть руку. Старик замер, закрыв глаза. Тишина в зале стала осязаемой. Бито, стоявший у входа, нервно перебирал четки, а Какаши, прислонившийся к колонне в тени, не сводил с Кодзу пристального взгляда. Внезапно брови мастера фуиндзюцу поползли вверх. Он резко открыл глаза, и в них вспыхнуло яростное подозрение. — Что это? — он вскинул руку Рин, обнажая запястье, на котором всё еще виднелись едва заметные покраснения от пальцев Хатаке. — Кто посмел коснуться структуры запечатывания чужеродной энергией? Кодзу обернулся к Бито, и его голос зазвучал подобно треску сухого хвороста: — Бито, ты привез её ко мне в надежде на спасение, но кто-то уже вскрыл замки! Её каналы чакры прогреты изнутри. Слой за слоем, древние печати подавления были размягчены этой… неуместной, наглой теплотой. Он перевел взгляд на Какаши, безошибочно определяя источник. Старик буквально видел сквозь одежду и маски: сигнатура чакры Хатаке, всё еще циркулирующая в теле Рин, светилась для мастера фуиндзюцу как сигнальный огонь. — Ты, шиноби Листа, — выплюнул Кодзу. — Ты понимаешь, что натворил? Ты не просто согрел её. Твоя чакра вошла в резонанс с её собственной силой. Ты разбудил то, что должно было спать вечно. Ты нарушил герметичность сосуда! Какаши оттолкнулся от колонны, его голос был глухим от усталости, но твердым: — Я спас её от саморазрушения. Если бы я не вмешался, Хитон разорвал бы её повозку на части вместе с ней внутри. — Ты дал ей ложную надежду на пробуждение! — Кодзу почти кричал. — Теперь ритуал будет втрое болезненнее. Мне придется выжигать не только холод, но и следы твоей чакры. Рин слушала их спор, и её пальцы невольно сжались в кулаки. Размягчил замки? Она посмотрела на свои ладони. Теперь она понимала, почему ей стало легче в повозке. Это было не просто тепло — это было возвращение к себе, к той части, которую эти люди так настойчиво называли проклятием. Она перевела взгляд на Какаши. Он стоял, изможденный, под тяжелым обвинением мастера, но в его взгляде не было вины. Была лишь та же обреченная решимость. — Начинайте ритуал, Кодзу, — тяжело произнес Бито, потирая виски. — Исправьте то, что было нарушено. — Начну, — Кодзу снова повернулся к Рин, и в его руке блеснула ритуальная игла для нанесения фуиндзюцу. — Но приготовься, дитя. Сегодня будет больно как никогда. — Отдохните, Хатаке. Это на долго. Рин почувствовала, как по спине пробежал настоящий холод. Она посмотрела на Какаши — в последний раз перед тем, как её уведут в закрытые купальни. Её взгляд был по-прежнему холодным, но в самой глубине зрачков мерцало нечто новое: осознание того, что её страж — единственный, кто по-настоящему боролся не с ней, а за неё. Какаши остался в пустом зале, глядя на закрывшуюся тяжелую дверь, за которой скрылась Рин. Он чувствовал себя выпотрошенным. Слова Кодзу о том, что ритуал будет втрое болезненнее из-за его вмешательства, осели на сердце свинцовым грузом. Он хотел спасти её от холода, а в итоге лишь сделал её более уязвимой для пытки, которую здесь называли стабилизацией. — Семпай, вам действительно нужно прилечь, — тихо произнес Ямато, подходя со спины. — Вы на пределе. Если что-то пойдет не так, вы не сможете даже сложить печать. — Я не усну, Тензо, — Какаши даже не обернулся. — Кодзу сказал, что будет выжигать следы моей чакры. Ты понимаешь, что это значит? Он будет бить по тем же каналам, которые я только что открыл. Слова мастера Кодзу эхом отдавались в голове Рин, пока её вели по сырым каменным ступеням вниз, в недра монастыря. Разбудил то, что должно было спать вечно. Она чувствовала, как под кожей пульсирует та самая наглая теплота Какаши, ставшая теперь мишенью для ритуальных игл старика. Внизу, в закрытых купальнях, воздух был перенасыщен паром и солью. Рин заставили снять верхнее кимоно, оставив лишь тонкую нижнюю сорочку. Мастер Кодзу медленно обходил её кругом, нанося на камни пола и края чаши с водой сложные знаки своей чакрой. — Твое тело — слишком мощный источник, Рин-сама, — проскрежетал старик, подготавливая длинные иглы. — Шиноби из Листа совершил глупость. Он прогрел твои каналы, и теперь чакра Хитона бурлит, как лава под снегом. Если я не запечатаю её сейчас, завтра ты проснешься и не узнаешь собственных рук. Рин молчала, глядя на воду. Она чувствовала себя странно. Тепло Какаши всё еще было там, оно словно защищало её внутреннюю суть от холодных пальцев Кодзу. Первый укол иглы в районе ключицы отозвался вспышкой острой боли. Рин стиснула зубы. — Это лишь заслонка, — монотонно бубнил Кодзу, вводя иглу глубже. — Потерпи. Мы просто закрываем двери, которые открыты. Твоя сила останется при тебе, но она больше не будет жалить. Какаши сидел на веранде гостевого домика. Усталость навалилась свинцовой плитой, но он заставлял себя бодрствовать. Ямато сидел рядом, вырезая из дерева маленькую фигурку — его способ сохранять концентрацию. Ямато нахмурился, его рука непроизвольно коснулась ладони, активируя зачатки Мокутона. — Семпай, — тихо произнес Тензо. — Источники Канива славятся своими мастерами фуиндзюцу. Но запечатывать Кеккей Генкай такого уровня… это всё равно что пытаться удержать лавину бумажной ширмой. — Знаю, — отозвался Какаши, так и не открыв глаз. Голос его звучал глухо, безжизненно. — Кодзу просто делает её безопасной для окружающих. Но чем сильнее он запечатывает её силу, тем беззащитнее её разум. Было бы куда логичнее научить химе управлять этой бурей. — Разве возможно такой хрупкой девушке обуздать подобный хаос? — Ямато с сомнением покачал головой. — Не знаю, — Какаши обхватил голову руками, пальцы впились в пепельные волосы. — Если даже Рен, которую учили сражаться с детства, не смогла справиться, то Рин… — Вы про Лотос? — Ямато отложил в сторону незаконченную фигурку ангела. — Да. У неё едва начинало получаться, как каждый раз происходил срыв. То печать Данзо, то смертельные ранения… Всё шло прахом. Какаши шумно выдохнул. Воспоминания, словно зазубренные клинки, резали и без того израненное сердце. Казалось, ещё секунда — и он задохнется от нежного, призрачного голоса, эхом звучащего в голове. Но тут в памяти вспыхнуло отчетливое, брошенное Рин утром: «Какаши…» Сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой. В тот миг ему хотелось вырвать себе глаза, чтобы больше не видеть этот образ. Чтобы не сметь даже в мыслях посягать на ту, которую он уже однажды погубил. — Жаль, что Лотос погибла, — негромко добавил Ямато, возвращаясь к дереву. — Она бы нам сейчас пригодилась. Хатаке до боли сжал кулак, до крови прикусывая кожу на костяшках. Если бы только Ямато знал, что убийца сидит прямо перед ним. Что он самолично пронзил её тело, отправляя душу к Ками. — Я иногда вижу её в ней… — вырвалось сквозь рваные, хриплые вдохи. — Я заметил, семпай. Вы бы вряд ли согласились остаться здесь, если бы не это сходство. Но надеюсь, вы не тешите себя иллюзиями, что это она? Вы до сих пор вините себя в её смерти? — Наступило минутное молчание, в котором Хатаке готов был захлебнуться. Он был готов вырвать собственное сердце и преподнести его на блюдце, лишь бы Ямато молчал. — Вас ведь не было рядом. Это была миссия, на которой Рен повезло меньше, чем остальным шиноби… Копирующий ниндзя прервал монолог друга, с силой впечатав кулак в деревянный пол. Треск древесины утонул в тяжелом, спертом дыхании, которое с трудом пробивалось сквозь плотную ткань маски. — Я… Какаши лихорадочно хватал ртом воздух, нещадно втягивая его через маску, словно тонул на суше. — Что «я», семпай? — Ямато настороженно замер. — Я убил её, Ямато, — мужчина резко повернулся, и Тензо вздрогнул от того, сколько мертвой, выжженной боли было в этом взгляде. — Я! Черт возьми, я сам её убил! — Значит, это было необходимо, — Ямато пожал плечами, внешне оставаясь спокойным, пока в его голове со щелчком вставали на места разрозненные детали их месячной миссии. — Если… если вам так тяжело находиться здесь, вы можете возвращаться в Коноху прямо сейчас. Я сам дождусь последний караван Исикава и закончу отчет. — Нет! — Пепельноволосый ударил по деревянной веранде во второй раз, оставляя в толстой доске глубокую вмятину. — Я не смогу… — Вы говорили то же самое в начале пути, — Тензо осторожно положил ладонь на плечо Какаши, чувствуя, как того бьет мелкая, лихорадочная дрожь. — Семпай, слушайте меня. Вы можете знать точно: я на вашей стороне. Что бы ни произошло в том лесу пять лет назад… если вы это сделали, значит, у вас был повод. У шиноби нашего ранга не бывает случайных смертей. Был приказ, была угроза деревне, был… — Она сама шагнула под мой удар, Тензо! — выкрикнул Какаши, и этот звук, полный нечеловеческой муки, казалось, заставил иней на перилах осыпаться ледяной пылью. — Сама! Ямато осекся. Его рука на плече Какаши дрогнула. Это было не просто признание в убийстве — это было признание в том, что он стал инструментом её самоубийства. Какаши сидел, сгорбившись, и его тяжелое дыхание было единственным звуком в застывшем воздухе. — Она выбрала мою руку, чтобы закончить всё это, — прошептал он, и его голос был тише шелеста падающего снега. — И теперь судьба издевается надо мной, заставляя смотреть на её отражение. Я вижу её глаза, я слышу её смех в голосе этой химе… и я не знаю, схожу ли я с ума или Ками решили окончательно меня растоптать. Ямато молчал долго, глядя на темные, изъеденные временем очертания монастырских стен. Когда он наконец заговорил, в его тоне больше не было профессиональной отстраненности — только сухая, почти жестокая честность. — Семпай, — произнес он, не поворачивая головы. — Рен умерла. Какаши замер, и его дыхание со свистом застряло в горле. — Ч-что? — Признайте это, — Ямато наконец посмотрел на него, и его взгляд был твердым, как древесина его стихии. — Признайте, и вам станет легче. Наконец-то станет легче. — Откуда… откуда тебе знать?! — голос Какаши сорвался на хрип. — Химе клана Исикава — это Рин Исикава, — жестко перебил его Тензо. — Дочь вашего заказчика и особа, которую мы обязаны охранять по условиям контракта. Только это реально. Ками здесь ни при чем, семпай. Нет никакого провидения и нет никаких призраков. Вы просто убиваете себя, пытаясь отыскать жизнь в чужом отражении. Какаши смотрел на друга, и его единственный глаз лихорадочно блестел. Слова Ямато были логичны, правильны и невыносимы. Они были тем самым холодным душем, который должен был привести его в чувство, но вместо этого они лишь глубже вогнали клин в его расколотое сознание.

***

Пока на веранде гостевого домика Какаши захлебывался собственной исповедью, в сырых глубинах монастыря Канива время превратилось в бесконечную пытку. Рин лежала на холодном каменном ложе, тяжело дыша. Ритуал Кодзу был завершен, но последствия оказались страшнее самого процесса. Каждая точка, куда коснулась ритуальная игла мастера фуиндзюцу, теперь горела невидимым, ядовитым пламенем. Это было выжигание — агрессивное подавление чакры, которое превращало её каналы в раскаленные струны. — Еще немного, химе… еще совсем чуть-чуть, — шептала Нами, склонившись над ней. Служанка действовала быстро и четко, хотя её руки дрожали от страха за госпожу. Она без устали макала куски тонкой ткани в чашу с ледяной водой из источника и прикладывала их к пылающей коже Рин. Как только тряпка касалась лба или ключиц девушки, от неё начинал валить легкий пар — настолько высокой была температура внутри. Рин выгнулась, закусив губу до крови. Внутренний жар боролся с пробужденным Хитоном, и эта битва разрывала её на части. — Горячо… Нами, мне так горячо… — простонала она, и этот звук, полный неприкрытой боли, эхом отразился от сводов купальни. — Я знаю, химе, я здесь, — Нами сменила очередную нагревшуюся повязку. — Дышите, как учил тот шиноби. Помните? Как в повозке. Ровно. Рин попыталась сосредоточиться. Сквозь марево боли и навязанный Хито страх она попыталась нащупать то самое густое тепло, которое Какаши подарил ей ночью. Но оно ускользало, вытесняемое новыми печатями Кодзу. — Он… Хатаке… — Рин открыла глаза, и Нами ужаснулась: зрачки девушки были расширены до предела, а в их глубине дрожали слезы. — Он согрел меня, а теперь всё горит. Нами, почему всё горит? — Это проходит болезнь, химе. Так говорит мастер, — Нами приложила мокрую ткань к пульсирующей вене на шее Рин. — Потерпите. Я не отойду от вас. Служанка видела, как на плечах и груди Рин проступают новые символы запечатывания — чернильно-черные, они впивались в бледную кожу, словно живые паразиты. Рин металась в бреду, её пальцы непроизвольно скребли по камню, высекая из него искры льда, который тут же испарялся от внутреннего жара. В какой-то момент Рин затихла, обессиленная. Нами присела рядом, вытирая пот со своего лба. Она смотрела на госпожу и понимала: то, что делает Кодзу, не лечит. Это лишь загоняет зверя глубже в клетку, ломая кости самой Рин. В этой душной, пропахшей серой тишине Нами вдруг вспомнила изможденное лицо Какаши утром. Она вспомнила, как он дрожал от усталости, но не отпускал рук химе. Рин снова застонала, и Нами, не раздумывая, прижала её к себе, баюкая и шепча старые сказки Страны Земли, пытаясь своим простым человеческим теплом заменить то, что сейчас так безжалостно выжигал мастер Кодзу. — Спите, химе. Скоро наступит утро. Мы уедем отсюда… — шептала Нами, хотя сама в это почти не верила. Пробуждение на третьи сутки было тяжелым, словно Рин пыталась всплыть со дна глубокого, заиленного озера. Боль, которая раньше напоминала раскаленные иглы, превратилась в тупое, едва уловимое нытье где-то на периферии сознания. Она открыла глаза и увидела знакомый потолок монастырской кельи. Воздух был чистым и прохладным, лишенным того удушающего жара, который мучил её первые два дня. — Химе, вы очнулись? — Нами тут же оказалась рядом. Под её глазами залегли тени, но она улыбалась. — Наконец-то. Лихорадка отступила. Рин попыталась сесть. Тело казалось чужим, ватным, стерильным. Внутри больше не было ни бушующего холода, ни того наглого, спасительного тепла, которое подарил ей Хатаке. Только гулкая, аккуратно прибранная пустота. Печати Мастера Кодзу сработали безупречно — они не просто закрыли двери, они зацементировали их. — Помоги мне… приодеться, — голос Рин был тихим и бесцветным. — Отец ждет? — Господин Бито засияет, как полная луна, — Нами бережно помогала ей подняться. Служанка действовала с особой тщательностью. Она выбрала для Рин кимоно цвета утреннего тумана с едва заметным узором из белых лилий. Нами ловко уложила огненные волосы химе, закрепляя их костяными шпильками, и нанесла на её лицо тонкий слой пудры, чтобы скрыть следы измождения. Когда Рин посмотрела в зеркало, на неё взглянула идеальная госпожа клана Исикава. Ни одной выбившейся пряди, ни одного лишнего проблеска в глазах. Фарфоровая кукла, собранная заново. — Вы выглядите прекрасно, — прошептала Нами, в её голосе было столько радости. В трапезной монастыря было светло. Бито Исикава уже сидел за столом, и при виде дочери он буквально расцвел. — Рин! Дитя мое! — он поднялся, широко разводя руки. — Посмотри на себя! Кодзу — старый ворчун, но он сотворил чудо. Ты выглядишь совершенно здоровой. Рин опустилась на подушку напротив отца, плавно расправив складки кимоно. Движения были выверенными, грациозными, лишенными той порывистости, что пугала Бито в поместье. — Благодарю, отец. Я чувствую себя… спокойно, — ответила она. Завтрак проходил в непривычно легкой атмосфере. Бито много говорил — о планах на весну, о расширении торговых путей, о том, как господин Акиме будет рад увидеть её в таком добром здравии. Он был по-настоящему счастлив, полагая, что буря миновала. — Теперь мы можем не беспокоиться, — Бито с удовольствием отпил чай. — Печати продержатся долго. Этот Хатаке… он, конечно, спас тебя в пути, но его методы были слишком грубыми. Кодзу исправил его ошибки. Ты ведь больше не чувствуешь того странного жжения, о котором говорила? Рин замерла с палочками в руке. Жжение. Она помнила, как горела изнутри, как Нами прикладывала мокрые тряпки. Но сейчас, пытаясь вспомнить причину той боли, она натыкалась на ровную, гладкую стену. — Нет, отец. Всё исчезло. Она ела медленно, глядя в окно на внутренний дворик монастыря. Там, у колонны, она заметила знакомый силуэт. Какаши. Он стоял на посту, прямой и неподвижный, но Рин заметила, как он едва заметно вздрогнул, когда их взгляды встретились сквозь открытую галерею. Он выглядел еще более изможденным, чем в день приезда. Его взгляд сканировал её, ища хоть каплю того живого льда или того ночного доверия. Но Рин лишь вежливо и холодно кивнула ему — как стражу, который выполнил свою работу. Как инструменту, который больше не нужен. Внутри неё ничего не дрогнуло. Печати держали крепко. — Нам стоит поблагодарить господина Хатаке перед его отъездом? — внезапно спросила Рин, возвращая внимание к отцу. Бито удивленно поднял бровь. — Если хочешь. Но не переусердствуй. Он лишь наемник, Рин. Его долг — служить, наш долг — платить. — Разумеется, отец, — Рин улыбнулась уголками губ. — Только плата. Ничего больше. Солнце слепило, отражаясь от девственно-белого снега, когда Рин вышла в монастырский сад. Она двигалась плавно, почти не касаясь земли, окруженная тихим шелестом шелка. Какаши заметил её издалека. Он стоял у обледеневшего мостика, и его сердце, израненное годами потерь, предательски пропустило удар. Он ждал. Ждал того самого взгляда, той ночной искры, того призрачного эха «Какаши», которое давало ему право дышать. Девушка остановилась в паре шагов от него. Холодный горный воздух не заставлял её дрожать — она сама казалась частью этого холода, безупречной и застывшей. — Господин Хатаке, — произнесла она. Голос был чистым, как звон хрусталя, но в нем не было ни капли той живой хрипотцы, что он слышал в повозке. Это был голос госпожи, обращающейся к верному слуге. — Я пришла поблагодарить вас, — продолжила Рин, сложив руки в рукавах кимоно. — Мой отец и Нами рассказали мне о вашем… рвении в дороге. Вы проявили достойную похвалы преданность контракту. Какаши смотрел на неё, и внутри него всё медленно превращалось в пепел. Она смотрела прямо на него, но не видела его. В её глазах больше не было ни ужаса, ни мольбы, ни тепла. Мастер Кодзу выжег всё, до чего смог дотянуться. — Я лишь выполнял свой долг, госпожа, — ответил он. Голос прозвучал глухо, словно он говорил из-под толщи земли. — И вы выполнили его превосходно, — Рин склонила голову в едва заметном, вежливом поклоне. — Ваша забота о моем здоровье в ту ночь была… своевременной. Я распоряжусь, чтобы к вашей оплате добавили щедрое вознаграждение за те неудобства, которые я вам причинила своими страхами. Каждое её слово было аккуратно заточенным лезвием. «Неудобства». «Щедрое вознаграждение». Она превратила его ночную агонию, его добровольное истощение и его отчаянную попытку спасти её душу в простую графу в бухгалтерской книге. Для Какаши это было хуже любой пощечины, хуже удара кунаем. Это было окончательное подтверждение слов Ямато: Рен умерла. Перед ним стояла Рин Исикава, и она была абсолютно счастлива. — В этом нет необходимости, — тихо сказал он, глядя, как солнечный блик играет на её фарфоровой коже. — Жизнь госпожи не измеряется деньгами. — Вы очень благородны для наемника, — в её тоне проскользнула легкая, светская усмешка. — Что ж, раз так… надеюсь, обратный путь будет более спокойным. Но если у вас появится что-то чего вы захотите — скажите, я не привыкла оставаться в долгу. Чувствую себя превосходно и больше не намерена доставлять вам хлопот своим холодом. Когда последний караван отправится в Коноху я бы хотела больше вам не докучать. Она развернулась, чтобы уйти, и на мгновение её накидка взметнулась, обдав его запахом благовоний и чистого льда. — Госпожа, — не выдержав, позвал он её в спину. Рин остановилась, полуобернувшись. В её взгляде было лишь вежливое ожидание. Ни тени узнавания. Никакого резонанса. — Берегите себя, — только и смог выдавить он. — Разумеется. Это обязанность каждой химе — беречь себя для своей семьи и своего будущего мужа, — ответила она и, не оглядываясь, пошла к воротам, где уже ждал Бито. Какаши остался стоять в пустом саду. Он чувствовал, как его пальцы, которыми он согревал её в ту ночь, теперь окончательно немеют. Теперь он был для неё не просто врагом или защитником — он стал для неё никем. И эта пустота была самым страшным оружием, которое Хито мог применить против него. Ямато, наблюдавший за сценой с крыши, спрыгнул вниз и молча положил руку на плечо наставника. — Семпай… пора в путь.