В твоём раю нет ангелов

Обратный путь в поместье Исикава прошел в гнетущем спокойствии. Рин больше не замерзала, не шептала во сне чужих имен и не вжималась в угол повозки при виде тени Хатаке. Она стала идеальной. Безупречной. Мертвой внутри. Когда караван вернулся в поместье, Бито, окрыленный успехом ритуала, позволил жизни вернуться в привычное русло. До отправки последнего торгового каравана в Страну Огня оставалось тридцать дней. Тридцать дней, которые Какаши поклялся использовать до последней секунды. — Вы с ума сойдете, семпай, — негромко произнес Ямато, когда они стояли на посту у тренировочной площадки через несколько дней после возвращения. — Она смотрит сквозь вас. Для неё вы теперь просто деталь ландшафта, как те горы на горизонте. — Горы тоже когда-то были огнем и лавой, Тензо, — Какаши не отрывал взгляда от террасы, где Рин под присмотром Нами занималась каллиграфией. Бито по-прежнему не доверял Хито Акиме. Несмотря на то, что тот считался спасителем его дочери, хозяин поместья редко впускал его в резиденцию, предпочитая вести дела на нейтральной территории или в гостевом павильоне. О свадьбе не было и речи — Бито словно пытался откупиться от Хито благодарностью и деньгами, лишь бы не отдавать ему Рин окончательно. Но само присутствие Хито в округе действовало на Какаши как медленно действующий яд. Вечера в поместье тянулись бесконечно. Какаши использовал каждую минуту своего дежурства, чтобы быть рядом. Он больше не был просто безмолвным исполнителем контракта. Теперь он искал трещины в этом безупречном фарфоре, которым стала Рин. Однажды вечером, когда Рин вышла в сад, чтобы закончить набросок заката, Какаши подошел к ней. Нами, заметив его, тактично отступила к дверям веранды, делая вид, что занята перекладыванием свитков. Она помнила ту ночь в повозке и молчаливо поддерживала стража. — Госпожа, вы просили сказать, если я чего-то захочу, — тихо произнес Какаши. Рин отложила кисть. Её движения были лишены прежней живости, они были пугающе правильными. Она подняла на него взгляд — ясный, вежливый и абсолютно пустой. — Да, господин Хатаке. Я держу свое слово. Чего же желает шиноби, которому скоро пора уходить? — Я хочу, чтобы вы нарисовали кое-что для меня. Не горы и не пустоту, — он замолчал на секунду, глядя прямо в её пустые глаза. — Нарисуйте рай. Нарисуйте место, где вашей душе было бы по-настоящему спокойно. Ваш личный рай. Рин нахмурилась. На мгновение по её лицу пробежала тень — странная, мучительная гримаса, будто она пыталась вспомнить то, чего никогда не видела. Задача казалась простой, но внутри неё что-то больно кольнуло. — Мой рай? Это горы, залитые солнцем. Тишина поместья… — Вы уверены? — перебил её Какаши. — Просто подумайте об этом. У вас есть время. Следующие три дня Рин не находила себе места. Она не спала, отказывалась от еды, часами сидела перед чистым холстом, но рука не поднималась. Горы казались ей теперь тесной клеткой, тишина поместья — глухим склепом. Она мучительно искала образ, который подарил бы ей то самое чувство дома. На четвертую ночь, когда всё поместье погрузилось в сон, Рин внезапно распахнула глаза. В голове вспыхнул цвет. Глубокий, бескрайний, живой синий. Не небо. Что-то другое. Она выбежала в сад прямо в ночном кимоно. Снег обжигал ступни, но она этого не чувствовала. Ей нужно было пространство. Она разложила огромный свиток прямо на заснеженной земле, опустилась на колени и начала рисовать. Какаши стоял в тени старой сосны, боясь пошевелиться. Он видел, как она работает — без эскизов, без сомнений. Её рука летала над бумагой, смешивая краски с такой яростью, будто от этого зависела её жизнь. Она рисовала босиком на снегу, её волосы растрепались, а дыхание вырывалось из губ белым паром. К рассвету на свитке проступило море. Огромное, бескрайнее синее море с белыми гребнями пены. На горизонте небо сливалось с водой в том самом индиго, который она так долго искала. Это было невозможно — Рин Исикава никогда не выезжала за пределы Страны Земли, она не могла знать, как выглядит соленая вода, как она разбивается о скалы, как пахнет свобода. Рин замерла, глядя на свою работу. Её плечи мелко дрожали. Какаши вышел из тени. Он смотрел не на рисунок, а на неё. — Вы нашли его, — тихо произнес он. Рин подняла на него глаза. На её щеке было пятно синей краски, а взгляд… в нем больше не было пустоты. Там был хаос, страх и проблеск того самого огня. — Я никогда не видела этого, — прошептала она, указывая на холст дрожащими пальцами. — Откуда я знаю, как шумит вода, Хатаке-сан? Почему мне кажется, что если я шагну туда… я наконец-то смогу дышать? Какаши промолчал, но его сердце обливалось кровью. — Потому что море — это вы, Рин, — ответил он, впервые за долгое время используя её имя без официальных приставок. — И никакой лед не сможет сковать океан навсегда. В эту минуту Рин не отшатнулась от него. Она смотрела на него так, будто он был единственным человеком, который понимал, что она не сходит с ума. Она резко встала. Солнце уже вовсю отражалось от наста, заливая сад ослепительным, почти неземным сиянием. Казалось, сама земля под её ногами светится изнутри. Она медленно пошла вдоль аллеи заиндевелых цветов, сворачивая к деревянному помосту. Там, в глубине пруда, под тонкой коркой льда, лениво шевелились золотые рыбы кои. — А вы верите в перерождение, госпожа… — он на мгновение запнулся, пробуя запретное слово на вкус. — Рин? — Никогда об этом не задумывалась, — бросила она, не оборачиваясь. Её взгляд скользил по ручью, пока она продолжала свой путь по мосту. — Один мой друг когда-то сказал мне: если у человека осталось незавершенное дело, он обязательно переродится… — Чтобы завершить его, — подхватила Рин, заканчивая его мысль. Она наконец остановилась и обернулась к шиноби, который всё это время следовал за ней и сверлил её спину взглядом. — Да. Позже она умерла, так и не успев сыграть свадьбу. Навсегда осталась невестой, — Какаши впился в её глаза с немой, отчаянной мольбой, которую больше не мог прятать. — Как по-вашему, это может считаться незаконченным делом? — Если она искренне верила в это и хотела этого всем сердцем… тогда да, — ответила Рин. Она разорвала их затянувшуюся гляделку первой и продолжила прогулку по саду. — А чего хотите вы? — Какаши помолчал секунду. — Увидеть море? Ваш рай? — Нет, господин Хатаке. Я бы хотела вспомнить всё, что было «до». — «До»? — переспросил Какаши. Он медленно ступал следом и вдруг заметил её босые ступни на снегу. Эта картина — хрупкая химе, пренебрегающая приличиями ради минутного порыва — на мгновение вызвала у него невольную улыбку. Но стоило ему поднять взор, он столкнулся с её серьезным, пронзительным взглядом. — Да. До того, как я появилась здесь, — её голос прозвучал ровно, но в нем слышался звон надтреснутого льда. — Я ведь не настоящая дочь господина Исикава. Улыбка мгновенно сползла с лица Какаши. В голове забил тревожный набат, мысли спутались в тугой узел. Он судорожно искал ответы в её лазурных глазах, боясь и одновременно желая услышать то, что последует дальше. — Пять лет назад я стала Рин Исикава, — тихо закончила она, глядя куда-то сквозь него. — А та, кем я была прежде… она навсегда исчезла из этого мира. Нами появилась на алее внезапно, словно само провидение решило, что Какаши услышал достаточно на сегодня. Она всплеснула руками, увидев госпожу без обуви на обледеневшем помосте, и поспешила к ней, на ходу снимая свою теплую шаль. — Химе! Ками-сама, вы же только оправились! — причитала служанка, бережно подхватывая Рин под локти. — Ноги совсем ледяные… Простите, Хатаке-сан, я забираю её. Господин Исикава будет в ярости, если узнает, что мы снова допустили простуду. Рин не сопротивлялась. Она позволила укутать себя и увести, но перед тем как скрыться за поворотом аллеи, она еще раз обернулась. В её взгляде не было привычного холода — лишь немой вопрос, на который у Какаши не было ответа. Когда шелест их шагов затих, в саду воцарилась оглушительная тишина. Какаши остался один. Он медленно опустился на край помоста, там, где только что стояли её босые ступни. Снег под ними подтаял, оставив четкие отпечатки — доказательство того, что это не было очередным наваждением. «Пять лет назад я стала Рин…» Эти слова били в виски тяжелым молотом. Он почти готов был поверить Ямато. Поверить в перерождение душ, в то, что Ками дали Рен второй шанс, переселив её суть в другое тело. Это было бы так удобно. Так просто. Но реальность была куда страшнее и материальнее. — Пять лет… — прошептал он, закрывая лицо руками. Пять лет назад он стоял в том проклятом лесу. Пять лет назад его рука, окутанная молниями, прошла сквозь её грудную клетку. Он чувствовал, как её сердце сделало последний толчок под его пальцами. Он видел, как свет уходил из её глаз. Он не просто убил её — он выжег её жизнь дотла, не оставив ни единого шанса на спасение. Никто не выживает после такого. Никто. Мысли упорно грызли разум, не давая покоя. Если она «появилась» пять лет назад именно в Стране Земли… Если она знает, что Исикава ей не отец… Какаши до боли сжал кулаки. Логика АНБУ шептала ему, что чудес не бывает, бывают только очень искусные медицинские техники и ложь. Но сердце, которое он считал давно мертвым, отчаянно цеплялось за невозможное. «Я убил её, — повторял он себе, словно заклинание. — Я не имею права надеяться». Но образ Рин, рисующей море босиком на снегу, стоял перед глазами. Её манера заканчивать его фразы. Её взгляд, который стал таким болезненно знакомым. Какаши поднялся. До отправки последнего каравана оставалось всё меньше времени. Теперь он ведет расследование собственного преступления. И если Рин — это Рен, значит, кто-то совершил невозможное. Кто-то вытащил её из когтей смерти и превратил в живую куклу. Какаши не вернулся в спальню. Он часами бродил по периметру поместья, игнорируя холод, который, казалось, теперь поселился у него прямо под ребрами. Слова Рин о том, что она ненастоящая дочь, перевернули шахматную доску, на которой он пытался играть. Если она знает о подмене, значит, её амнезия не абсолютна. Хито или Бито оставили ей этот кусок правды, чтобы объяснить отсутствие детских воспоминаний, но они не учли одного: Рин Исикава оказалась слишком умной, чтобы не начать искать остальную часть мозаики. — Семпай, вы выглядите так, будто увидели не призрака, а саму Смерть, — голос Ямато раздался из кроны дерева, когда Какаши проходил мимо южных ворот. — Хуже, Тензо. Я увидел жизнь там, где её быть не должно, — Какаши остановился, глядя на свои руки. — Она знает, что она не родная. И она хочет знать, что было «до». — Что вы имеете в виду? — Тензо выгнул бровь, на мгновение перестав вырезать свою фигурку. — Я никогда не видел госпожу Исикава, — Какаши заговорил быстро, словно распутывая клубок, который душил его все эти дни. — Я всё время списывал это на гены. Думал, что именно от матери ей передался этот редкий алый цвет волос и аномально высокая плотность чакры, характерная для Узумаки. Но то, что она вообще не из этой семьи… Мне это даже не приходило в голову. В памяти Какаши, словно проявленный на бумаге шифр, всплыли слова Пятой Хокаге, сказанные в полумраке кабинета перед их отправкой: « — Бито Исикава потерял дочь в одной из стычек на границе. С тех пор он не пускает ниндзя на порог своего поместья.» — Вы же не думаете… — Ямато осекся, и в его голосе проскользнула непривычная тревога. Тензо медленно покачал головой, изо всех сил стараясь не верить в то, что его командир, легендарный Копирующий ниндзя, окончательно сходит с ума на почве застарелой вины. — Я думаю то, что вижу, Ямато, — Какаши подошел к самому краю веранды, вглядываясь в заснеженный сад. — Бито потерял дочь пять лет назад. И пять лет назад в его доме появилась новая Рин. Девушка с выжженной памятью. Ты понимаешь, к чему я клоню? — Семпай, это звучит как безумие, — Ямато встал, и его голос стал жестким, профессиональным. — Вы хотите сказать, что один из богатейших людей Страны Земли нашел на поле боя полумертвого вражеского шиноби, врага своей страны, и решил… что? Удочерить её? Сделать её заменой своей погибшей дочке? — Или для кого-то это идеальный способ спрятать то, что невозможно уничтожить, — Какаши обернулся, и его единственный глаз лихорадочно блеснул. — Представь: Бито убит горем. Появляется Хито Акиме. Он приносит ему девушку, которая по возрасту и стати подходит на роль химе. Он предлагает сделку. Бито получает дочь, Хито получает власть над ней и влияние на клан Исикава. А всё, что нужно — это мастер фуиндзюцу и сильное гендзюцу стирающее память. Или даже без него. Ямато сжал кулак, и под его ногами на досках веранды проступили тонкие древесные побеги — признак крайнего волнения. — Если это правда, то Бито не заказчик, — прошептал Тензо. — Он соучастник. Он держит её здесь в клетке, зная, что она — не его плоть и кровь. — Он любит её, Ямато. Это самое страшное, — Какаши горько усмехнулся. — Он любит эту ложь так сильно, что готов платить нам, чтобы мы её защищали. Он верит, что спасает её. Хотя, похоже у Исикавы проснулась совесть, раз он просил узнать про этого «Хито». Следующие несколько дней превратились в партию в кошки-мышки. Какаши ловил каждое движение Рин, каждый её вздох. Он заметил, что после того разговора в саду она стала избегать Хито. Когда тот присылал ей подарки или просил о встрече, она ссылалась на слабость после монастыря. Бито, ничего не подозревая, радовался смирению дочери, а Нами… Нами стала их негласным союзником. Она видела, как Рин часами просиживает над тем самым рисунком моря, и как её взгляд меняется, когда в поле зрения появляется пепельноволосый страж. А внутри поместья Ямато двигался сквозь тени архивного хранилища подобно самому дереву — бесшумно и органично. Здесь, среди бесконечных полок с торговыми накладными и долговыми расписками, хранилась тайна, которую Бито Исикава надеялся похоронить навечно. Тензо нашел нужный лакированный ящик в самом дальнем углу. «Семейные хроники Исикава». Его пальцы, ставшие на мгновение тонкими древесными побегами, ловко вскрыли замок, не оставив ни царапины. Внутри лежали отчеты лекарей пятилетней давности. Ямато быстро пробегал глазами по строчкам, пока не наткнулся на тонкий, пожелтевший листок, исписанный торопливым почерком домашнего врача. «Состояние пациентки: критическое. Найдена на границе Страны Земли в состоянии глубокого шока и клинической смерти», — читал Ямато, и его брови ползли вверх. Ниже шел перечень травм. Никакой лихорадки. Никакой простуды. «Сквозное ранение в области грудной клетки, слева. Края раны обуглены, мышечная ткань подверглась воздействию мощного электрического разряда колоссальной концентрации. Сердце было запущено повторно лишь благодаря вмешательству господина Хито и его неизвестных техник. Внутренние ожоги по ходу движения чакра-каналов. Вероятность выживания была равна нулю». Ямато замер, чувствуя, как холодный пот пробегает по спине. Это не было «болезнью». Это было описание прямого попадания Райкири. — Семпай… ты не сошел с ума, — прошептал Тензо в пустоту архива. — Ты действительно её убил. Но она здесь. Ямато быстро сложил лист и спрятал его в подкладку жилета. Он сложил печать, и его тело начало медленно погружаться в древесину пола, сливаясь с конструкциями здания. Ему нужно было добраться до Какаши. Теперь у них были не просто подозрения. У них было доказательство того, что Бито Исикава купил себе дочь у того, кто выкрал её из рук смерти. Это был десятый день до отправки каравана, Какаши удалось остаться с Рин наедине в библиотеке. Бито уехал на встречу с торговыми гильдиями, а Нами, сославшись на необходимость проветрить тяжелые занавеси, осталась дежурить у входа, тихонько прикрыв массивные створки. В библиотеке царил полумрак, разбавленный лишь золотистыми полосами света, пробивающимися сквозь высокие окна. Рин сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги — жест, который был бы немыслим для светской дамы, но здесь, среди спящих книг, она казалась самой собой. — Хатаке-сан, расскажите мне о мире за горами, — тихо попросила она, не отрываясь от каллиграфии, выводя очередной иероглиф. — Там действительно везде пепел, как говорит Хито? Какаши сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к стеллажу. Его взгляд, обычно острый и настороженный, теперь был мягким. Он любовался её профилем — тем, как свет очерчивал линию её носа, как подрагивали длинные ресницы и как алые пряди волос каскадом рассыпались по плечам. — Нет, госпожа. Хито преувеличивает, — спокойно ответил он. — В мире много боли, это правда. Но пепла там меньше, чем жизни. В Стране Огня, например, леса такие густые, что солнце едва касается земли. Там пахнет прелой листвой, сырой землей и… дождем. Совсем не таким, как здесь. Там дождь теплый, он приносит запах зелени, а не льда. Рин повернула голову к нему. В её глазах, обычно холодных и ясных, отразился неподдельный интерес. — Ваша деревня… — Рин грустно улыбнулась. — Коноха. Скажите, Хатаке-сан… та девушка, которая верила в перерождения, тоже умела создавать ледяные цветы? Вопрос ударил под дых. Какаши замер, чувствуя, как воздух застрял в легких. — У неё было много талантов, — уклонился от прямого ответа Какаши. — Но главное — она никогда не позволяла другим решать, кто она такая. — Я учту… А море? — ее глаза заискрили. — Оно правда такое синее, как мне привиделось? — Даже синее, — Какаши едва заметно улыбнулся, сердце забилось чаще. От предыдущего вопроса не осталось и следа. — И оно никогда не молчит. Оно постоянно шепчет, спорит с берегом. А по ночам оно отражает звезды так чисто, что кажется, будто ты плывешь прямо по небу. Рин вздохнула, и этот звук был полон такой тихой тоски, что у Какаши заныло в груди. — Наверное, это удивительно — знать, что мир такой огромный, — прошептала она. — Здесь, в поместье, мне иногда кажется, что небо — это просто крыша, которую отец покрасил в голубой цвет, чтобы я не боялась. — Мир огромен, госпожа. И в нем есть города, где люди не спят по ночам, а по улицам разносятся запахи жареных лепешек и пряностей. Там дети бегают наперегонки, а шиноби… — он запнулся на мгновение. — А шиноби едят рамен в маленьких лавках и спорят о глупостях. Она невольно улыбнулась. Это была первая настоящая, легкая улыбка за всё время. — Вы так рассказываете, будто сами очень скучаете по этим лепешкам и рамену. — Скучаю, — признался он, не сводя с неё глаз. — Но больше всего я скучаю по людям, с которыми делил этот мир. Рин снова отвернулась к окну. Тишина библиотеки обволакивала их, создавая иллюзию безопасности. В этот момент не было ни Хито с его красным глазом, ни печатей Кодзу, ни шрамов на сердце. Были только двое — усталый шиноби и девушка, мечтающая о море. — Расскажите еще, — попросила она, закрывая глаза. — О лесах. О том, как шумят листья, когда по ним пробегает ветер. И Какаши рассказывал. Неспешно, тихим, ровным голосом он описывал ей Коноху, её улочки, её тепло и её запахи, чувствуя, как с каждой минутой стена между ними становится чуть тоньше. Он знал, что этот момент — лишь украденное у судьбы мгновение, но сейчас, глядя на её спокойное лицо, он был готов отдать всё за то, чтобы эта библиотека никогда не кончалась. Ямато видел через щель в дверях этот мирный разговор. Он видел, как лицо Какаши разгладилось, как исчезла эта вечная складка боли между бровями. «Если я скажу ему сейчас… он сойдет с ума прямо здесь, — подумал Тензо, пряча документ глубоко в подкладку жилета. — Пусть подышит этим спокойствием еще немного. Я скажу ему перед самым отъездом». Караван должен был отправиться через десять дней. Десять дней, в течение которых правда будет жечь Ямато руки, а Какаши будет продолжать рисовать для Рин мир, в который она так отчаянно хотела вернуться. Ночь выдалась тихой, но морозной — такой, когда снег под ногами не скрипит, а звенит, как битое стекло. Какаши патрулировал восточную террасу, когда открытый Шаринган уловил движение у самого края замерзшего озера. Там, в одном лишь тонком ночном кимоно, стояла Рин. Её алые волосы огненным пятном выделялись на фоне синего лунного света. Она снова была босиком. Она стояла на самом краю моста, глядя на застывшую воду, словно пыталась увидеть там то самое море из своего рисунка. Какаши спрыгнул с террасы, бесшумно приземлившись рядом. Он не стал окликать её громко, чтобы не напугать. — Вы снова испытываете терпение Нами, госпожа, — тихо произнес он, снимая свой форменный жилет и накидывая его на её плечи. Рин вздрогнула, но не обернулась. Она лишь плотнее закуталась в плотную ткань, которая всё еще хранила тепло его тела и едва уловимый запах озона. — Здесь так тихо, Хатаке-сан, — прошептала она. — Кажется, если стоять долго, можно услышать, как растет лед. — И всё же, вы простудитесь. Бито этого не переживет. Рин наконец повернулась к нему. В лунном свете её лицо казалось прозрачным. Она посмотрела на него без страха, который сковывал её раньше. Теперь в её взгляде было лишь мягкое любопытство. — Вы злитесь на меня? — вдруг спросила она. Какаши замер. Вопрос ударил под дых. — С чего вы решили? — Тогда… когда я встретилась с тем человеком в плаще, — она отвела взгляд. — Вы сорвались. Вы кричали на меня так, будто я совершила самое страшное преступление в мире. Я до сих пор помню ваш взгляд… в нем было столько ярости. Словно я предала вас. Какаши почувствовал, как внутри него всё сжалось от стыда. Та сцена в переулке, когда он едва не раздавил её своей паникой и гневом, терзала его не меньше, чем само Чидори. — Я… — он запнулся, ища слова. — Я хотел извиниться за это. Каждое мгновение с того дня, но не находил слов. Он сделал полшага вперед, оказываясь в круге лунного света. — Я не злился на вас. Никогда. Я злился на себя. На свою слабость. На то, что я позволил… опасности подойти к вам так близко. Рин слушала, не шевелясь. Ветер тронул прядь её волос, и Какаши непроизвольно протянул руку, чтобы убрать её с её лица, но вовремя остановился. — Вы так дорожите своим долгом? — тихо спросила она. — Это не долг, — ответил Какаши, и его голос дрогнул. — Это искупление. Простите меня за ту вспышку. Я не имел права требовать от вас ответов, которых у вас нет. Рин улыбнулась — грустно и мимолетно. Она протянула руку и на мгновение коснулась его предплечья. — Я прощаю вас, Хатаке-сан. В тот день я увидела, что под вашей маской скрывается не только шиноби, но и человек, которому очень больно. И мне… мне бы хотелось разделить эту боль, хотя я даже не знаю её причины. Какаши стоял, не смея пошевелиться. Её прощение, высказанное так просто, было для него ценнее всех наград Хокаге. Он знал, что через несколько дней ему предстоит исчезнуть навсегда. Знал, что Ямато прячет отчет о её смерти. Но сейчас, под этой равнодушной, холодной луной, он просто позволил себе поверить в чудо. Позволил себе роскошь чувствовать, что она здесь. Живая. Настоящая. Прощающая. Тишина между ними затянулась, становясь почти осязаемой. Какаши смотрел на её профиль и чувствовал, как внутри всё сжимается от невысказанных слов. — А вы… — он запнулся, и его голос, обычно твердый и уверенный, прозвучал непривычно глухо. — Вы всё еще злитесь на меня? За то, что я сорвался тогда? Рин медленно повернула голову к нему. В её глазах, отражавших сияние снега, не было ни капли той обиды, которую он ожидал увидеть. — Нисколько. Уже нет, — ответила она и легким, почти невесомым движением заправила выбившуюся алую прядь за ухо. Какаши почувствовал, как с его плеч свалился невидимый, но неподъемный груз. Он прикрыл единственный глаз, делая глубокий вдох холодного воздуха. — Я рад это слышать, — прошептал он. — Искренне рад. А теперь… Идите в дом. Воздух становится слишком колючим. Скоро рассвет. — Пойдемте вместе, — ответила Рин, и в её интонации проскользнуло нечто такое, что заставило его сердце забиться чаще. — Расскажете мне еще немного о том, какой на вкус теплый дождь? Вы обещали. Они шли по заснеженному саду к резиденции — шиноби и его воскресшая тень. Какаши подстраивался под её шаг, намеренно оставаясь чуть позади, чтобы видеть, как края её ночного кимоно касаются снега. Они оставляли за собой две цепочки следов, которые к утру безнадежно занесет новая метель. Но сейчас, в этом застывшем мгновении, казалось, что эти следы ведут их не к дверям поместья, а куда-то далеко за пределы Страны Земли — туда, где пахнет дождем и мокрой листвой. Утро встретило Рин необычайно ярким солнцем. Оно пробивалось сквозь тонкую бумагу ширм, расчерчивая пол золотыми полосами. Девушка потянулась, чувствуя в теле забытую легкость — ту самую, что появилась после ночной прогулки. Холод больше не казался врагом, он был лишь декорацией к её новому, странному предчувствию свободы. — Нами! — позвала она, и в её голосе впервые за долгое время зазвучали живые, капризные нотки. — Мне нужны новые краски. Те, что есть, слишком тусклые. Они не могут передать цвет бушующего моря. И лазурь… мне нужно много лазури. Служанка, вошедшая в комнату с подносом, замерла, пораженная переменой в хозяйке. Рин не просто проснулась — она сияла. — Мы отправимся в город, — решительно заявила химе. — Прямо сейчас. Выход в город был событием редким. Бито обычно настаивал на закрытых паланкинах, но сегодня Рин была непреклонна: она хотела идти пешком, чувствуя подошвами камни мостовой. Какаши и Ямато следовали за ней на расстоянии двух шагов. Хатаке сменил свой форменный жилет на простой дорожный плащ, но даже так он выглядел слишком собранным для обычного телохранителя. Его взгляд постоянно скользил по толпе, отсекая малейшие угрозы, но когда он смотрел в спину Рин, его единственный глаз теплел. Городок у подножия поместья Исикава жил своей суетливой жизнью. Запах свежего хлеба, крики зазывал и грохот телег — всё это обрушилось на Рин, заставляя её восторженно оглядываться. В лавке художника она провела почти час, придирчиво выбирая пигменты. Она искала тот самый оттенок, который Какаши описывал в библиотеке — цвет глубокой воды, отражающей звезды. — Вы проголодались, госпожа? — тихо спросил Какаши, когда они вышли из лавки, нагруженные свертками. — Ужасно, — призналась она, улыбнувшись ему через плечо. — Нами говорила, что здесь готовят лучшие данго в провинции. Они устроились за небольшим столиком в углу открытой чайной. Ямато остался снаружи, заняв позицию в тени навеса, а Какаши сел напротив Рин. Это было странно и почти нереально: сидеть в толпе людей, есть сладкие рисовые шарики и притворяться, что они — просто двое путников, а не шиноби и его воскрешенная тайна. Рин с удовольствием откусила данго, жмурясь от сладкого соуса. В этот миг она выглядела не как холодная химе Исикава, а как обычная девушка, способная радоваться простым вещам. — Знаете, Хатаке-сан… — начала она, вертя в руках пустую палочку. — Сегодня мне кажется, что я действительно могу всё вспомнить. Будто память — это просто картина, которую закрасили белым, и если аккуратно смыть слой, там проступят знакомые лица. Какаши замер, держа чашку с чаем у самых губ. Под тканью маски его губы невольно сжались. — И какое лицо вы хотите увидеть первым? Рин посмотрела на него в упор. В её лазурных глазах, чистых и глубоких, отразилось бесконечное небо. — Свое. Узнать себя — это банально? — она вдруг вскинула руки, чуть покраснев, будто стыдясь собственного вопроса. — Ничуть, — мягко ответил Какаши. — Это самое смелое желание из всех возможных. — Вы не будете пить? — Рин окинула его пытливым взглядом, замечая, что шиноби не спешит опускать маску для глотка. Она вдруг поймала себя на мысли, что за всё время их знакомства ни разу не видела его лица целиком. — Буду, конечно, — отозвался он, чувствуя, как под её взглядом становится не по себе. — Стесняетесь? — Рин поиграла бровями, с забавным вызовом закидывая второй шарик данго в рот. — Кто тут стесняется, госпожа? — Нами, вовремя подоспевшая к столу, присела рядом с химе, поставив перед ней еще одну порцию свежих, исходящих паром сладких шариков. — Господин Хатаке, — красноволосая повернула голову к служанке, не сводя лукавого взгляда с Какаши. — Нами, скажи, ты видела его хоть раз без маски? — Нет. Да и зачем мне это? — пробормотала служанка, уже вовсю уплетая свою порцию. — Лицо как лицо, наверное. Два глаза, нос… Хотя глаза у него красивые, этого не отнимешь. Рин подперла подбородок ладонью, подавшись чуть вперед через стол. Расстояние между ними сократилось, и Какаши почувствовал тонкий аромат её кожи — морозный, с ноткой цитруса. — А я думаю, там скрывается какая-то страшная тайна, — заговорщицки прошептала она. — Может быть, у вас там клыки? Или вы настолько прекрасны, что прохожие падают в обморок? Какаши негромко хмыкнул, прикрыв единственный глаз. — Скорее, я просто не хочу пугать вас своей небритостью, госпожа. Шиноби на миссии редко заботятся об эстетике. — И всё же, — Рин прищурилась, — я ведь пообещала исполнить любое ваше желание. Справедливо было бы попросить ответную услугу. Я хочу увидеть лицо своего стража до того, как последний караван покинет эти земли. Какаши замер. Это не было приказом госпожи, это была просьба, в которой звенела живая человеческая связь. Он уже готов был что-то ответить — возможно, даже рискнуть и стянуть край ткани, — как вдруг передумал. Он не имел права губить и Рин. Должен смотреть издалека, как советовал ему Джирайя. Какаши медленно опустил чашку на стол. Взгляд Рин, полный искристого любопытства и той самой живой теплоты, жег его сильнее, чем солнечные лучи. Он видел, как она ждет — затаив дыхание, чуть подавшись вперед, готовая к маленькому чуду. «— Иногда стоит наблюдать со стороны, ради счастья другого. И этого будет достаточно, поверь мне», — эхом отозвались в голове слова Джирайи, сказанные когда-то во время завывания ветра. «— Наблюдать за живыми приятнее, чем вспоминать их в кошмарах». — Мое лицо — это не то, что стоит запоминать, госпожа, — Какаши намеренно вернул в голос официальную прохладу, выпрямляя спину. — Боюсь, тайна куда интереснее реальности. Оставьте себе этот образ «страшных клыков», он более интересен. Улыбка Рин не погасла, но чуть померкла, подернувшись тонкой пленкой недоумения. Она медленно отстранилась, возвращаясь на свое место. — Вы умеете строить стены прямо из воздуха, Хатаке-сан, — тихо произнесла она, вертя в руках пустую шпажку от данго. — Даже без печатей фуиндзюцу. Нами, почувствовав внезапную перемену атмосферы, неловко кашлянула и принялась усердно вытирать стол салфеткой. — Ой, да ладно вам, химе! Нашли о чем печалиться. Краски-то купили! Смотрите, какой лазурный, — служанка попыталась разрядить обстановку, вытаскивая край свертка. Рин кивнула, но её взгляд всё еще был прикован к маске Какаши. Она чувствовала, как он закрылся. Снова стал тем самым монолитом, который она встретила в первый день. Обратный путь к поместью они проделали в молчании. Рин шла впереди, и её шаг уже не был таким легким и пружинистым. Свертки с красками казались ей теперь тяжелыми, а солнце — слишком ярким. Какаши следовал за ней, держа дистанцию ровно в три шага. Он смотрел на её затылок, на то, как алые волосы переливаются на свету, и его сердце обливалось кровью. Он выполнял свой план — он смотрел издалека. Он защищал её от себя самого. Ямато, прикрывавший тыл, поравнялся с наставником, когда они входили в ворота поместья. — Семпай, — негромко позвал Тензо, дождавшись, пока Нами и Рин уйдут вперед. — Дистанция — это хорошо для боя. Но если вы будете стоять слишком далеко, когда плотина прорвется… вы не успеете её подхватить. — Она не должна меня помнить, Ямато, — отрезал Какаши, не поворачивая головы. — Она должна пережить наш отъезд и жить счастливой жизнью. Не знать о мире шиноби, о крови и убийствах. В этом я понимаю господина Исикава. — Вы действительно думаете, что теперь она сможет? — Ямато похлопал по карману, где лежал отчет лекаря. — Она нарисовала море, Какаши. Она уже вспомнила то, чего не должна была знать. Вы не строите стену, вы просто закрываете глаза, пока здание рушится. Какаши промолчал. Он зашел в свою комнату и сел на циновку, глядя в пустоту. В его голове всё еще звучал её вопрос: «Стесняетесь?» Этой ночью метель вернулась в горы. Снег бился в окна резиденции, а Рин в своей спальне расставила новые краски. Она не стала рисовать море. Она взяла самый тонкий уголь и начала набрасывать контур мужского лица, скрытого маской. Она рисовала по памяти — не той, что в голове, а той, что в кончиках пальцев. И чем больше линий появлялось на бумаге, тем сильнее болел её шрам на груди.