Дашка апарыш

Лес встречал их тишиной. Не той уютной, лесной тишиной, когда слышно, как падает иголка с вековой сосны, а давящей, ватной, словно кто-то заткнул мир пробкой. Дашка нервно дернула плечом, поправляя лямку рюкзака, и сплюнула горькую слюну. В кармане куртки мертвым грузом лежал телефон — без сети, без надежды. — Даш, я пить хочу, — капризно протянула Настя, теребя прядь светлых волос. — И есть. И вообще, где эта твоя поляна с грибами? — Заткнись, Насть, — автоматически огрызнулась Дашка, но в голосе не было привычной злости, только усталость. — Сама не знаю. Надо назад к тропе выходить. Они брели еще минут двадцать, продираясь сквозь колючий кустарник, цепляющийся за джинсы, пока не вышли на небольшую прогалину. И тут Дашка замерла как вкопанная. На поваленном буреломе, склонив голову набок, сидел пёс. Небольшой, гладкошерстный, с узнаваемой пятнисто-рыжей мастью — типичный Джек Рассел-терьер. Он не лаял, не вилял хвостом. Он просто смотрел. Взгляд у пса был странный, немигающий, осмысленный. Не собачий. От этого взгляда у Дашки по спине пробежал холодок, а во рту появился привкус старой меди. — Ой, собачка! — Настя дернулась было к нему, но Дашка резко схватила подругу за локоть, сжав до синяков. — Не смей. Пошли от него. Быстро. — С ума сошла? Он без ошейника, потерялся, может, замерз! — Настя попыталась вырваться, но Дашка была сильнее. — Слушай меня, дура! — прошипела Дашка, впиваясь взглядом в пса, который даже ухом не повел. — Слушай лучше! И в этот момент тишина леса словно вывернулась наизнанку. Где-то внутри головы, не в ушах, а именно в сознании, возник звук — низкий, вибрирующий, как гул трансформаторной будки, но в нем угадывались слова, древние, как сам этот лес: — Тяжелый грех гордыни. Семь лет в аду — легкая цена. Но ты носишь его в себе, как драгоценность, Дашка. Пора платить по счетам. Настя, судя по округлившимся глазам, услышала это тоже. Губы у нее задрожали. — Это... это собака говорит? — прошептала она одними губами. Дашка хотела ответить, хотела послать всех куда подальше, но тут из-за кустов, хрустнув валежником, вышел второй. Рокки. Он был крупнее, массивнее, с черной блестящей шерстью и мощными челюстями. Если Лаки был похож на юркого палача-инквизитора, то Рокки выглядел как заплечных дел мастер — тяжелый, неумолимый. Вокруг них начал сгущаться туман. Он не стелился по земле, как положено, а поднимался вертикальными, маслянистыми клубами, и в этих клубах плясали тени, складываясь в чудовищные морды. Запахло сырой землей, прелыми листьями и чем-то сладковато-тошнотворным — так пахнет на старых кладбищах после дождя. Псы стояли напротив девушек, отрезая путь к отступлению. Лаки, Джек Рассел, припал на передние лапы, готовясь к прыжку, и в его пасти, в глубине, блеснуло нечто, совсем не похожее на собачий клык. Там, за тонкой пленкой собачьей слюны, угадывалось жерло миниатюрного, но очень реального огнемета. Из ноздрей у него вырвалась тонкая струйка пара. Рокки же просто щелкнул челюстями, и воздух вокруг них завибрировал, а на траве, куда упала тень от его морды, появился иней. Их арсенал, проявленный сейчас в полумраке леса, был ужасен в своей простоте и совершенстве: Лаки — мобильный, быстрый как ртуть, несущий в себе очистительный огонь, способный выжечь грех вместе с душой грешника. Рокки — тяжелая артиллерия, его лай мог заморозить кровь в жилах, а укус — отправить прямо в объятия вечного холода. Лаки сделал шаг вперед, и его когти оставили на камне дымящиеся борозды. Его цель была одна. Дашка. Ее грехи, ее гордыня, ее жестокие слова, ее черствость, которую она так долго пестовала в себе, как редкий цветок, — все это горело в ней маяком для этого адского терьера. — Беги, — одними губами сказала Дашка Насте, чувствуя, как сердце ухает в пятки. — Беги, не оглядывайся. Но бежать было некуда. Туман смыкал кольцо, и сквозь его пелену уже пробивался рыжий отсвет пламени из пасти Лаки и ледяное марево, струящееся от Рокки.