Дашка апарыш

Настя рванула с места с такой скоростью, на которую только была способна. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но страх гнал её вперёд, сквозь этот проклятый туман, который, казалось, дышал и двигался вместе с ней. Сзади раздался противный, нечеловеческий визг — Лаки сорвался с места. Дашка видела это словно в замедленной съёмке: рыже-белая молния мелькнула между стволами, и через секунду Настя вскрикнула — не так, как кричат от испуга, а тонко, по-звериному, когда боль пронзает тело насквозь. Лаки прыгнул ей на спину, вцепившись когтями в куртку, и они вместе рухнули в мох. — Не-е-ет! — заорала Дашка и рванула было на помощь, но тяжёлая туша Рокки сбила её с ног, прижав к земле. Ледяное дыхание обожгло щёку, шерсть на его морде заиндевела от холода. Он не кусал, просто держал, давая своему напарнику время. Лаки работал быстро и профессионально. Его когти, только что оставлявшие дымящиеся борозды на камне, сейчас превратились в тонкие, бритвенно-острые лезвия. Первый удар пришёлся по ноге Насти — чуть ниже колена, глубокий, ровный порез, из которого немедленно хлынула кровь, заливая джинсы. Настя зашлась в крике, пытаясь отползти, но пёс был быстрее. Второй удар — по руке, которой она пыталась прикрыться. Сухожилия противно хрустнули, пальцы разжались сами собой. — Пожалуйста, не надо! — захлёбывалась слезами Настя. — Я ничего не делала! Я ни в чём не виновата! Лаки склонил голову, и в его глазах — глазах охотника, дорвавшегося до дичи — не было ни капли сострадания. Из пасти вырвался смешок. Самый настоящий, человеческий смешок, который в сочетании с собачьей мордой выглядел чудовищно. — Все вы так говорите, — прошелестел голос в голове. — "Я ничего не делала". А кто молчал? Кто смотрел? Кто закрывал глаза? Третий порез — вдоль скулы, от уха до подбородка. Кровь заливала лицо, капала в рот, смешиваясь со слезами и соплями. Настя билась в истерике, тело выгибалось дугой, но Лаки методично, как хирург, продолжал свою работу. Ещё один разрез — на плече, потом на животе, распарывая футболку и оставляя на коже аккуратные, ровные линии, из которых сочилась алая влага. Рокки наконец отпустил Дашку и неторопливо, с чувством собственного достоинства, подошёл к распростёртой на мху Насте. Лаки отступил, давая место напарнику. Рокки обнюхал раны, и от его холодного дыхания края их начали серебриться тонкой корочкой льда. Боль стала другой — не режущей, а жгуче-ледяной, проникающей в самый костный мозг. — А теперь, девочка, — голос Рокки звучал низко, вибрируя в грудной клетке, — мы поговорим. Дашка смотрела на это, стоя в нескольких метрах. Руки дрожали, колени подкашивались. Настя повернула голову, залитую кровью, и посмотрела на неё. В этом взгляде было всё: мольба, ужас, непонимание и отчаяние. — Даша... помоги... — прошептала она разбитыми губами. Рокки зарычал, прижимая Настину голову лапой ко мху. — Она не поможет, — констатировал пёс. — Она никогда не помогает. Ты же знаешь. Дашка сделала шаг назад. Потом ещё один. Грудную клетку сдавило так, что невозможно было вздохнуть. Перед глазами поплыло. Она смотрела на подругу, которую раздирали на части адские твари, и понимала: если она останется, её ждёт то же самое. А может, и хуже. — Прости, — выдохнула Дашка одними губами. Голос не слушался, вышел сиплый, чужой. — Прости меня, Насть. И она побежала. Просто развернулась и побежала в лес, прочь от этого места, прочь от криков, прочь от ледяного дыхания Рокки и горящих глаз Лаки. Ветки хлестали по лицу, слёзы застилали глаза, но она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежала. Только бы подальше. Только бы не слышать этого. А на поляне Рокки проводил её взгляд тяжёлым, понимающим взглядом. Лаки дёрнулся было следом, но Рокки коротко рыкнул: — Не надо. Успеется. Сначала — эта. Он снова повернулся к Насте. Девочка лежала, почти не двигаясь, только мелкая дрожь сотрясала тело. Кровь пропитала мох вокруг неё, делая его багрово-чёрным. Рокки убрал лапу с её головы и сел напротив, прямо в лужу крови. Лаки пристроился рядом, облизывая окровавленные лапы. — Ты думаешь, за что? — спокойно, даже буднично спросил Рокки. — Думаешь, случайно? Думаешь, просто так, за здорово живёшь? Настя не отвечала. Она уже не могла говорить — только всхлипывала, раздирая горло. — Мы не просто так кусаем, — подключился Лаки, и в его голосе зазвучало что-то вроде обиды. — Мы по делу. Ты на ней везде хвостиком, всюду с ней. В школе. В институте. На тусовках. — А она тебя, — подхватил Рокки, — она тебя знаешь как? Она тебя использовала. Каждый раз. Ты ей нужна была, только когда посмеяться над кем-то, когда поддержка нужна в травле очередной жертвы. Настя замычала, мотая головой. Или отрицая, или пытаясь сбросить наваждение. — Мы спрашиваем тебя не просто так, — голос Рокки стал тише, но от этого не менее страшным. — Мы хотим знать: сколько? Сколько раз ты была рядом, когда она уничтожала людей? Сколько раз молчала? Сколько раз кивала? — А ты знаешь, почему мы именно её ищем? — Лаки склонил голову к плечу, и в этом жесте было что-то детское, но от этого ещё более жуткое. — Почему именно Дашка? Настя замерла. Даже сквозь боль, даже сквозь пелену ужаса в ней шевельнулось любопытство. Или надежда, что сейчас они переключатся, уйдут, оставят её. — Потому что мы уже были у неё, — медленно, смакуя каждое слово, произнёс Рокки. — Раньше. Давно. Мы приходили к ней каждый день. Не такими, как сейчас — мы учились, росли, набирались сил. А тогда мы были маленькими. Слабыми. Беззащитными. Лаки подошёл ближе, и в его глазах плескалась такая боль, такая древняя тоска, что Настя на секунду забыла о собственных ранах. — Она нас мучила, — прошептал он. — Не так, как мы тебя. Мы тебя просто режем, просто пытаем. Это пройдёт, заживёт, забудется. А она... она нас ломала. Не физически. Души. Наши маленькие, только-только зародившиеся души. — Она кидала в нас камнями, когда мы пытались предупредить её о первой жертве, — продолжил Рокки. — Она заперла нас в подвале на неделю без еды, когда мы пришли за ней во второй раз. Она травила нас собаками — настоящими, живыми псами, которые рвали нас на части, потому что мы не могли защищаться. — Мы возрождались, — голос Лаки дрогнул. — Мы всегда возрождаемся. Но каждый раз она находила новый способ. Кислота. Огонь. Лёд. Она экспериментировала. Ей было интересно, сколько мы выдержим. Она вела дневник, записывала наши реакции. Настя смотрела на них расширенными глазами, забывая дышать. Кровь всё ещё сочилась из ран, но боль отступила на второй план перед этим откровением. — Она создала нас такими, какие мы есть, — Рокки обвёл лапой себя и Лаки. — Всю нашу жестокость, всю нашу ненависть, всю нашу жажду мести — это она в нас вложила. Своими руками. Своими словами. Своими поступками. — Мы — её зеркало, — добавил Лаки. — Мы отражаем то, что она сделала с нами. И теперь, когда мы выросли, когда стали сильными, мы вернулись, чтобы показать ей. Чтобы она увидела. — Но ты... — Рокки снова повернулся к Насте, — ты была рядом. Ты видела, как она это делает. И ты ничего не сделала. Ты не остановила её. Ты даже не попыталась. Ты просто смотрела. — А иногда даже помогала, — вставил Лаки. — Помнишь, как вы вдвоём ловили котят во дворе? Не для того, чтобы покормить, а чтобы отдать ей. Для опытов. Ты же знала, зачем они ей. Настя забилась в истерике, замотала головой так сильно, что брызги крови полетели во все стороны. — Я не знала! — закричала она, обретя наконец голос. — Я думала, она их в добрые руки! Я думала, она поможет! Я не знала! — Врёшь, — спокойно сказал Рокки. — Ты всегда знала. Просто закрывала глаза. Просто убеждала себя, что это не твоё дело. Что Дашка странная, но безобидная. Что котята — это ерунда. Что люди, которых она доводила до слёз, до нервных срывов, до больницы — они сами виноваты. Он наклонился прямо к её уху, и его ледяное дыхание обожгло мочку. — Соучастник, Настя. Ты — соучастник. И отвечать будешь так же, как она. Лаки одобрительно тявкнул и снова поднял лапу, на которой уже снова начинали расти острые, как бритва, когти.