Дашка апарыш

Лес молчал. Даже ветер не решался шевелить листву, даже птицы облетали стороной проклятое место старой фермы. Тьма над ней сгустилась настолько, что казалась осязаемой — её можно было трогать руками, можно было пить, захлёбываясь, как ледяной водой. Рокки и Лаки бежали долго, не разбирая дороги, пока лёгкие не начали гореть огнём, а лапы — подкашиваться от усталости. Они остановились на небольшой поляне, залитой призрачным лунным светом, и долго не могли отдышаться, глядя друг на друга выпученными от ужаса глазами. — Ты видел? — прохрипел Лаки, когда к нему вернулся дар речи. — Ты видел, что из неё вылезло? — Видел, — Рокки тряхнул башкой, прогоняя наваждение. — Такого даже в Преисподней не бывает. Это что-то новое. Что-то, что рождается только здесь, в человеческом мире, из человеческого безумия. — Мы не справимся вдвоём, — Лаки признавал это с трудом, но признавал. — Нам нужен кто-то... кто понимает в таких тварях. Кто старше. Кто мудрее. Рокки задумался. В его глазах, жёлтых, как у всех адских псов, заплясали отблески воспоминаний. — Федя, — сказал он наконец. — Кот Федя. Тот самый, что живёт на границе миров, у перекрёстка трёх дорог. Он старый. Он видел всё. Если кто и знает, как справиться с этой мерзостью — то только он. — Федя? — Лаки скривился, как от зубной боли. — Этот наглый, самовлюблённый, вечно недовольный... — Именно, — перебил Рокки. — Потому что наглые, самовлюблённые и вечно недовольные живут дольше всех. Пошли. До рассвета надо успеть. --- Перекрёсток трёх дорог нашёлся быстро — такие места адские твари чуют за версту. В центре его, на старом пне, восседал кот. Огромный, пушистый, трёхцветный, с глазами разного цвета — один зелёный, другой синий. Он вылизывал лапу с таким видом, будто всё происходящее в мире не стоило и секунды его драгоценного внимания. — Федя, — выдохнул Рокки, подбегая. — Беда. Помощь нужна. Кот даже ухом не повёл. Продолжал вылизываться, медленно, с чувством собственного достоинства, которое могло бы затмить достоинство целого прайда львов. — Федя, мать твою! — не выдержал Лаки. — Там такое! Там девка в личинку превратилась, личинка из неё вылезла, и теперь она там ползает, и от неё таким ужасом несёт, что даже мы, адские псы, драпали как щенки! Кот наконец поднял голову. Посмотрел на них долгим, оценивающим взглядом. — Ну надо же, — промурлыкал он голосом, в котором слышались нотки бархатного баритона. — Адские псы, которые пугают грешников до инфаркта, прибежали к коту за помощью. Мир сошёл с ума окончательно. — Федя, не ёрничай, — Рокки припал на передние лапы, что у собак означало высшую степень почтения и мольбы. — Мы серьёзно. Там такое, что мы не знаем, с какой стороны подойти. Ты старше, ты мудрее, ты видел рождение и смерть тысяч миров. Помоги. Кот спрыгнул с пня, потянулся, выпустив когти, и неторопливо направился в сторону леса. — Показывайте, — бросил он через плечо. — Но если вы меня, кота, между прочим, обладателя девяти жизней и титула «Смотритель Границ», оторвали от важного дела — а я, между прочим, собирался спать — я с вас шкуры спущу и на варежки пущу. — Спать — это важно, — закивал Лаки, поспевая за котом. — Очень важно. Мы понимаем. Но там реально... — Заткнись и веди, — оборвал Федя. Они двинулись через лес. Ночь стояла беззвёздная, безлунная, только три пары глаз светились в темноте — жёлтые у псов, разноцветные у кота. Чем ближе они подходили к ферме, тем сильнее становилось ощущение неправильности. Воздух дрожал и плавился, трава под лапами высохла и рассыпалась в прах, деревья стояли голые, мёртвые, словно здесь прошла волна радиации. — Давно такого не видел, — тихо сказал Федя, и в его голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на тревогу. — Очень давно. Кажется, с Эпохи Первых Тварей. — Что это? — спросил Рокки. — Не знаю, — честно признался кот. — Но узнаем. Подходим тихо, не дышим, смотрим. Поняли? Псы синхронно кивнули. Они подкрались к разбитому окну фермы и заглянули внутрь. То, что они увидели, заставило даже Федю, повидавшего на своём веку всякого, прижать уши и тихо, по-кошачьи, выругаться. Внутри, в тусклом свете, сочащемся откуда-то из стен, происходило нечто невозможное. Белая личинка — та самая, что выползла из Дашки — извивалась на полу, и рядом с ней лежала... вторая. Такая же. Только меньше. И они... спаривались. Это было отвратительно, неправильно, чудовищно. Две личинки сплелись в белый, пульсирующий клубок, их тела перетекали друг в друга, и в этом процессе чувствовалось что-то настолько чуждое всему живому, что даже адские псы, видавшие в аду всякое, почувствовали, как к горлу подкатывает тошнота. — Она размножается, — прошептал Лаки одними губами. — Она сама с собой... размножается. — Это не размножение, — поправил Федя, и в его голосе звенела сталь. — Это деление. Она создаёт копии. Это хуже, чем я думал. Это не просто безумие. Это новый вид. Новая тварь, которую породило человеческое страдание. — Что делать? — Рокки сжался, готовый к прыжку. — Атаковать, — кот выпустил когти, длинные, как кинжалы, и на кончиках их загорелся синий огонь. — Быстро, жёстко, без жалости. Огонь — единственное, что может остановить эту дрянь. Феникс-пламя. Моё личное, фирменное. — У нас тоже есть огонь, — напомнил Лаки, и из его пати вырвалась струйка жара. — У вас — адский огонь, — отрезал Федя. — Он жжёт грешников. А эта тварь — не грешник. Эта тварь — порождение хаоса. Тут нужно чистое пламя, первичное, изначальное. Держитесь за мной и не отставайте. Они ворвались внутрь. Личинки — их уже было две, большая и поменьше — замерли, почуяв опасность. Слепые головы повернулись в сторону вторженцев, и из бездонных, чёрных провалов, заменяющих им глаза, потекла какая-то слизь. — Огонь! — крикнул Федя и выдохнул струю синего пламени прямо в большую личинку. Та взвизгнула — тонко, пронзительно, как тысячи комаров одновременно. Тело её задымилось, покрываясь чёрными ожогами. Лаки и Рокки, опомнившись, тоже ударили — адским пламенем и ледяным дыханием, смешивая жар и холод в убийственный коктейль. Личинка забилась, закрутилась на месте, и вдруг заговорила. — Не трогайте меня, ублюдки конченые! — заорала она голосом Дашки — искажённым, сломанным, но узнаваемым. — Не трогайте! Я имею право! Я заслужила! Я всю жизнь мучилась, я всю жизнь страдала, я имею право на счастье! На любовь! На продолжение рода! — Это не счастье, — Федя ударил снова, синее пламя лизнуло личинку, оставляя дымящиеся раны. — Это безумие. Ты умираешь, Даша. Твоя человеческая часть умирает, и вместо неё рождается чудовище. Мы должны остановить это. — Не смейте! — личинка дёрнулась, и из её тела, из разрывов, нанесённых огнём, брызнула какая-то жидкость — не кровь, а что-то липкое, едкое, обжигающее. Капли попали на Рокки. Пёс взвыл — там, где жидкость касалась шерсти, кожа начинала плавиться, обнажая мясо. — Рокки! — Лаки бросился к напарнику, но вторая личинка — маленькая — вдруг прыгнула, вцепившись ему в бок. Челюсти, полные мелких, острых зубов, сомкнулись на шкуре, прокусили её насквозь. — Ах ты тварь! — Лаки завертелся волчком, пытаясь сбросить детёныша, но тот висел мёртвой хваткой, вгрызаясь всё глубже. Федя метался между ними, поливая огнём то одну личинку, то другую, но их стало слишком много. Большая личинка, корчась в огне, вдруг лопнула, разбрасывая вокруг себя ошмётки плоти. Но из каждого ошмётка, из каждой капли той мерзкой жидкости, что текла из неё, на свет появлялись новые твари. Маленькие, шустрые, голодные. Они ползли, текли, наводняли комнату, как белая, шевелящаяся река. — Яйца! — заорал Федя, заметив в углу комнаты кучу белых, полупрозрачных шаров, из которых уже проглядывали тёмные точки — зародыши. — Рокки, уничтожь яйца! Быстро! Рокки, несмотря на жуткие ожоги, рванул к углу. Ледяное дыхание ударило по кладке, покрывая яйца коркой льда, но было поздно. Скорлупа лопалась одна за другой, и из каждой выползала новая личинка, маленькая, но уже опасная, уже голодная, уже готовая кусать. — Не успели, — выдохнул Лаки, сбрасывая с себя детёныша и отшвыривая его лапой к стене. Маленькие опарыши наступали. Их были десятки. Сотни. Они ползли по полу, по стенам, по потолку, капали сверху, лезли изо всех щелей. Животные оказались в кольце, в мышеловке, в центре кишащего, шевелящегося, ненасытного белого моря. — Назад! — скомандовал Федя, пятясь к окну. — Назад, быстро! Мы не можем их всех! — А как же Даша? — крикнул Рокки, отбиваясь от наседающих тварей. — Даши больше нет! — рявкнул кот. — Есть только это! И если мы не уйдём сейчас, мы станем их пищей! Они рванули к окну, сшибая лапами мелких тварей, которые цеплялись за шерсть, кусали, рвали. Лаки вылетел первым, за ним Рокки, последним — Федя, на прощание полоснувший по набегающей волне личинок струёй синего пламени. Они бежали долго, не останавливаясь, не оглядываясь. Только когда ферма скрылась за километры, когда лес снова стал обычным лесом, а не мёртвой пустошью, они рухнули на траву, тяжело дыша, облизывая раны. — Что это было? — спросил Лаки, когда к нему вернулся голос. — Рождение нового вида, — мрачно ответил Федя, вылизывая обожжённую лапу. — Человек, сошедший с ума от страданий, породил то, что не должно было родиться. Личинки. Они будут размножаться, захватывать пространство, пожирать всё живое. — И что делать? — Рокки посмотрел на кота с надеждой. Федя замолчал надолго. Луна вышла из-за туч, осветив поляну холодным, мертвенным светом. Кот смотрел куда-то в сторону фермы, и в его разноцветных глазах плескалась древняя, как мир, печаль. — Не знаю, — сказал он наконец. — Впервые не знаю. Но одно я знаю точно: мы вернёмся. Когда будем готовы. Когда придумаем, как уничтожить эту заразу. И тогда мы сделаем это. Ради неё. Ради той девочки, которая когда-то была человеком, но не выдержала груза собственной боли. — А пока? — спросил Лаки. — А пока — зализывать раны и ждать, — Федя поднялся и, прихрамывая, побрёл в темноту. — Ждать и надеяться, что у нас будет второй шанс. И что мы не опоздаем снова.