Дашка апарыш

Рассвет не наступил. Вместо него над лесом разлилась мутная, серая муть — ни день, ни ночь, ни жизнь, ни смерть. Твари, выползшие из Дашки, росли с чудовищной скоростью. Каждый час приносил новые десятки, сотни, тысячи личинок. Они уже не помещались в старой ферме — они текли из окон, из дверей, из щелей в стенах, заливая лес белой, шевелящейся рекой. Рокки, Лаки и Федя сидели на высоком холме в нескольких километрах от заражённой зоны и наблюдали за этим кошмаром. Отсюда, сверху, было видно, как белая масса медленно, но неумолимо расползается во все стороны, пожирая траву, кусты, деревья. Там, где проходили личинки, оставалась голая, мёртвая земля. — Растут, — констатировал Федя, сузив разноцветные глаза. — Быстрее, чем я предполагал. Ещё неделя — и они выйдут к людям. — Надо что-то делать, — Лаки нервно перебирал лапами, оставляя в земле глубокие борозды. — Нельзя допустить, чтобы эта хрень добралась до городов. — А что мы сделаем? — Рокки горько усмехнулся, показывая обожжённые бока, на которых до сих пор не зажили раны от кислотной слизи. — Мы даже подойти близко не можем. Эта тварь теперь — королева своего маленького ада. И она нас ненавидит. Всех троих. Особенно меня. — Тебя? — удивился Лаки. — За что? — А ты не понял? — Рокки посмотрел на напарника тяжёлым, усталым взглядом. — Я же её первый повалил. Я держал, пока ты Настю пытал. Я дышал на неё холодом. Я — олицетворение всего, что она ненавидит в этом мире. Сила, которая её унижает. — Кашенцовы, — вдруг тихо произнёс Федя, и в голосе его прозвучало нечто такое, от чего оба пса вздрогнули и обернулись. Кот смотрел в другую сторону — туда, где за лесом начиналась трасса, а за трассой — небольшой посёлок. И по трассе, со стороны посёлка, двигалась странная процессия. Несколько фигур — высоких, неестественно прямых, закутанных в тёмные балахоны. Они шли медленно, но целенаправленно, прямо к эпицентру заражения. — Кто это? — спросил Лаки, щурясь. — Кашенцовы, — повторил Федя, и в его мурлыкающем голосе прорезались металлические нотки. — Древний род. Охотники на тварей. Чистильщики. Они приходят только тогда, когда угроза становится катастрофической. Когда обычные методы не работают. Когда нужны крайние меры. — Они помогут? — с надеждой спросил Рокки. — Посмотрим, — Федя привстал, вглядываясь в приближающиеся фигуры. — Они не помогают. Они уничтожают. Без разбора. Без жалости. Для них тварь — всегда тварь, даже если внутри неё ещё теплится что-то человеческое. --- Тем временем в эпицентре заражения происходило нечто, от чего даже видавшие виды личинки начинали нервно перебирать конечностями и уползать подальше. Даша — или то, что от неё осталось — менялась снова. Огромная личинка, матка, первооснова, вдруг замерла посреди белого моря своих отпрысков и начала пульсировать. Тело её раздувалось, сжималось, раздувалось снова, и с каждым циклом из него вырывались волны какой-то чёрной, маслянистой энергии. Воздух вокруг плавился, трава вспыхивала без огня, просто рассыпаясь в пепел от одного присутствия этой твари. — Не-е-ет! — заорала личинка голосом, в котором смешались тысячи голосов — Дашки, её жертв, всех, кого она когда-либо мучила. — Не подходите! Не смейте! Я вас ненавижу! Всех! Каждого! Особенно этого чёрного пса! Рокки! Я чую тебя, тварь! Ты там, на холме! Думаешь, я не знаю? Думаешь, спрятался? Из тела личинки выстрелили десятки щупалец — белых, слепых, но каким-то образом видящих. Они вытягивались в сторону холма, дрожали, принюхивались, тянулись к ненавистному запаху. — Я до тебя доберусь! — визжала личинка. — Я тебя разорву! Я тебя сожру! Я заставлю тебя смотреть, как я пожираю твоих друзей! А потом сожру тебя! Медленно! По частям! — Блядь, — выдохнул Рокки, отступая на шаг. — Блядь, пиздец. — Спокойно, — Федя положил лапу ему на спину. — Она далеко. Пока не достанет. — А если достанет? — голос Рокки дрожал. — Ты видел, что она сделала с нами в прошлый раз? Мы еле ноги унесли! А теперь их в тысячу раз больше! — Потому и спокойно, — отрезал кот. — Смотри. Он кивнул в сторону приближающихся фигур. Кашенцовы вошли в заражённую зону. И личинки, только что бешено атаковавшие всё вокруг, вдруг замерли. Белое море застыло, принюхиваясь к новым запахам. — Кто это? — прошептала матка, и в голосе её впервые прозвучало нечто, похожее на страх. — Кто вы такие? Один из Кашенцовых поднял руку. Из-под балахона блеснул металл — старый, потускневший, но всё ещё опасный. В руке оказался шип. Огромный, длиной с человеческую руку, чёрный, с красными прожилками, пульсирующими, как вены. От него исходил такой ужас, что даже Федя, видавший виды, прижал уши и тихо зашипел. — Это самый ужасный шип, — прошептал он. — Шип Равновесия. Говорят, он был выкован из когтя самого первого демона, восставшего против мироздания. Он не убивает тварей — он возвращает их в исходное состояние. В ту форму, которая была до превращения. — То есть? — не понял Лаки. — То есть если ткнуть этим шипом личинку, она снова станет человеком, — пояснил Федя. — Но не просто человеком. Она станет тем человеком, которым была до всех грехов. До всего безумия. Чистым листом. — Это возможно? — Рокки не верил своим ушам. — Легенды говорят — да, — кот покачал головой. — Но легенды также говорят, что пользоваться им могут только Кашенцовы. И что после использования шип нужно кормить. Кровью. Много крови. Матка, увидев шип, забилась в истерике. Белое море вокруг неё всколыхнулось, и тысячи личинок ринулись на Кашенцовых, заливая их белой, кишащей массой. — Убейте их! — визжала Даша-личинка. — Сожрите! Растерзайте! Не дайте им подойти ко мне! Но Кашенцовы не двигались. Они просто стояли, и когда личинки подползали к ним на расстояние удара, те вдруг замирали, а потом начинали корчиться и рассыпаться в прах. Невидимая защита работала безотказно. — У них есть защита, — констатировал Федя. — Древняя. От таких, как эта. — Значит, они справятся? — с надеждой спросил Лаки. — Смотри дальше. Кашенцовы приближались к матке. Их было пятеро. Они шли медленно, переступая через корчащиеся тела личинок, и в руках у того, что шёл первым, пульсировал чёрно-красный шип. Даша-личинка поняла, что её защита не работает. Что эти странные существа в балахонах не поддаются её влиянию. И тогда она сделала последнее, что могла сделать тварь, загнанная в угол — она атаковала сама. Огромное тело рвануло вперёд с неожиданной скоростью. Пасть, полная рядов зубов, разверзлась, норовя проглотить первого Кашенцова целиком. Но тот был быстрее. Он уклонился, и шип, сверкнув в сером свете, вонзился в тело личинки по самую рукоятку. Визг стоял такой, что на холме Рокки, Лаки и Федя попадали на землю, зажимая уши лапами. Визг пробивал насквозь, проникал в мозг, в самую душу, заставляя корчиться от невыносимой боли. — Блядь! Блядь! Блядь! — орал Рокки, катаясь по земле. — Пиздец! Полный пиздец! — Терпи! — крикнул Федя, впиваясь когтями в землю, чтобы не унесло этим звуком. — Это пройдёт! Личинка корчилась, извивалась, пыталась вырвать шип из тела, но тот сидел крепко, пульсируя в такт с её агонией. Чёрно-красные прожилки на шипе разгорались всё ярче, питаясь той мерзостью, что наполняла это существо. — Не-е-ет! — орала Даша. — Я не хочу обратно! Я не хочу быть человеком! Там больно! Там страшно! Там меня все ненавидят! Я лучше буду тварью! Я лучше буду жрать! Я лучше буду плодиться! — Выбора нет, — спокойно ответил Кашенцов, и голос его прозвучал как гром среди ясного неба. — Ты нарушила равновесие. Ты создала то, что не должно было быть создано. Ты убила тысячи потенциальных жизней, породив этих тварей. Пришло время платить. Шип вошёл глубже. Личинка задрожала, и тело её начало меняться. Белая, хитиновая оболочка пошла трещинами, из которых хлынула чёрная, зловонная жижа. Тело сжималось, уменьшалось, теряло форму, превращаясь в нечто аморфное, дрожащее. — Она становится человеком? — прошептал Лаки, не веря своим глазам. — Должна, — ответил Федя, но в голосе его не было уверенности. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Из тела личинки, из разрывов, из чёрной жижи, вдруг полезли новые головы. Не личиночные — человеческие. Много голов. Десятки. Сотни. Они лезли, кричали, плакали, смеялись, ругались. Это были лица всех, кого Даша когда-либо мучила. Всех её жертв. Всех, кому она причинила боль. — Вы не можете меня убить! — заорала Даша тысячью голосов. — Я — это они! Они — это я! Мы теперь одно целое! Мы спаяны болью навечно! Кашенцовы замерли. Даже они, видавшие всякое, не ожидали такого поворота. Шип Равновесия дрогнул в руке, не в силах решить, кого возвращать — сотни жертв или одну мучительницу. Не — Что это? — выдохнул Лаки. — Симбиоз, — прошептал Федя, и шерсть на его спине встала дыбом. — Она срослась со своими жертвами. Их души, их боль, их страдания — всё это теперь часть её. Убить её — убить их. Оставить её — оставить мучиться их. — И что делать? — спросил Рокки, и в голосе его звучал неподдельный ужас. — Не знаю, — Федя покачал головой. — Впервые не знаю. Кашенцовы тоже не знают. Смотри. Кашенцов и правда стоял в нерешительности, глядя на этот кошмарный клубок тел и душ, переплетённых в едином агонизирующем узле. Шип в его руке пульсировал, но не мог выбрать — слишком много целей, слишком много судеб, слишком много боли. А белое море вокруг них зашевелилось с новой силой. Маленькие личинки, почуяв замешательство врага, полезли вперёд, обтекая Кашенцовых, пытаясь найти брешь в их защите. — Блядь, — повторил Рокки, глядя на это. — Блядь, пиздец. Мы все тут сдохнем. Все до одного. — Не сдохнем, — вдруг твёрдо сказал Федя и встал, отряхиваясь. — Потому что я знаю, кто нам нужен. Кто сможет разделить этот узел. Кто сможет отделить жертв от мучительницы. — Кто? — хором спросили псы. — Тот, кто стоит на границе миров, — кот посмотрел в сторону, где небо встречалось с землёй в мутной, серой дымке. — Тот, кто старше Кашенцовых. Тот, кого даже твари боятся. Я пойду за ним. А вы — держитесь здесь. Не лезьте. Наблюдайте. И если что — бегите. — А ты? — спросил Лаки. — А я — кот, — Федя усмехнулся, сверкнув разноцветными глазами. — У меня девять жизней. И я ещё не потратил ни одной. И он исчез в серой дымке, растворившись, как не бывало, оставив псов одних на холме, глядящих на кошмар, разворачивающийся внизу, где Кашенцовы пытались решить нерешаемое, а Даша-личинка с миллионом лиц продолжала орать, визжать и плеваться ненавистью, разнося её во все стороны, как чуму, как заразу, как проклятие, которому нет конца.