Наследник

В семье Уизли его звали Кон. Просто Кон. Никаких «Константин» — слишком длинно, слишком официально для Норы, где все имена превращались в обрубки: Рон, Джин, Фред и Джордж (те всегда вместе, даже в сокращении). Молли звала его «милый», когда кормила завтраком, Артур — «парень», когда пытался заинтересовать очередной магловской штуковиной. А близнецы дразнили «Консервой», пока он не посмотрел на них таким взглядом, что дразнить перехотели навсегда. Кон. Коротко. Холодно. Как удар. Он стоял у могилы матери и не чувствовал ничего. Серый камень, скромная плита — Андромеда настояла. «Она не заслужила родового склепа Блэков». Кон не спорил. Ему было всё равно, где эта женщина лежит. Женщина, которая родила его и отдала. Которая убивала его друзей. Которая смотрела, как её сестра убивает людей, и смеялась. Которая погибла от руки женщины, ставшей ему настоящей матерью. — Ты даже не попыталась, — сказал он ветру. Ветер трепал светлые волосы, те самые — малфоевские, которые он ненавидел каждым миллиметром своей кожи. Глаза, серые, как зимнее небо, смотрели на имя на плите без единой слезы. Беллатриса передала ему свой непробиваемый характер — умение замораживать боль так глубоко, что никто и никогда её не найдёт. Даже он сам. Он развернулся и ушёл. Ни слезинки. В Косом переулке было людно, но Кона это не спасало. Люциус Малфой умел появляться из тени, как змея — бесшумно и неотвратимо. Кон даже не вздрогнул, когда отец (какое грязное слово) возник перед ним у лавки с ингредиентами. — Константин. Кон остановился. Посмотрел. Безупречная мантия, трость с серебряным набалдашником, светлые волосы, собранные в хвост — зеркало, в котором отражался он сам. Только зеркало было старым, потёртым, с трещиной вместо души. — Чего тебе? — Я хочу поговорить. — А я не хочу. Кон попытался обойти, но Люциус шагнул в сторону, загораживая проход. — Подожди. Я знаю, ты злишься. Ты имеешь право. Но я хочу... — он сунул руку в карман мантии и протянул тяжёлый мешочек. Галлеоны звякнули, маслянисто блеснув на солнце. — Здесь тысяча. Твоё содержание за все годы. Я хочу, чтобы ты знал — я думал о тебе. Все эти годы. Кон смотрел на мешочек. Потом на Люциуса. Потом снова на мешочек. Внутри что-то щёлкнуло. Тот самый беллатрисин стержень, который не позволял прогибаться, даже когда весь мир давил сверху. Та самая малфоевская гордость, которую Люциус променял на страх перед Лордом. Он взял мешочек. Люциус облегчённо выдохнул, уголки губ дрогнули в намёке на улыбку. Кон развязал тесёмку. Золото посыпалось на мостовую с певучим звоном, покатилось под ноги прохожим, засверкало в грязи между булыжниками. Люди шарахались, кто-то ахнул, какой-то мальчишка бросился собирать монеты. Пустой мешочек полетел в лицо Люциусу. — Подавись. Люциус побелел так, что стал похож на призрака. Его рука сжала трость, костяшки побелели. — Ты... как ты смеешь... Кон шагнул ближе. Вплотную. Так, что видел каждую морщинку вокруг этих серых глаз — точно таких же, как его собственные. — Ты не отец мне. Ты просто кобель, который покрыл сестру своей жены, а потом испугался. Ты бросил меня, потому что ссышь перед тёмным лордиком, который давно сдох. И теперь думаешь откупиться? — Он усмехнулся, холодно, безнадёжно. — Знаешь, что я унаследовал от тебя? Только эту рожу. Всё остальное — от неё. Он развернулся и пошёл прочь. Из лавки выскочил Драко — видимо, ждал там, наблюдал. Красивый, холёный, с фамильным кольцом на пальце и идеальной причёской. — Константин! — крикнул он. — Подожди! Кон остановился. Обернулся. Посмотрел на брата — на этого мальчишку, который рос в роскоши, пока он сам голодал в приюте. Которого любили, пока он сам был никому не нужен. Который ненавидел его друзей, даже не зная, что ненавидит брата. Драко стоял, сжимая кулаки, и в его глазах плескалось что-то странное. Не злость. Не презрение. Растерянность. Боль. Жажда. — Я... — начал Драко. — Я не знал. О тебе. Ничего не знал. — А теперь знаешь, — оборвал Кон. — И что? — Я хочу... — Ты хочешь, чтобы я тебя простил? Принял? Обнял, как брат? — Кон склонил голову, и в этом движении было столько ледяной малфоевской иронии, что Драко попятился. — Ты мне не брат. Ты просто парень, с которым я учился семь лет и которого ненавидел каждую секунду. Иди к папочке, он тебе новую мантию купит. И пошёл. Галлеоны всё ещё звенели под ногами прохожих. Последний год в Хогвартсе тянулся как жевательная резинка. Кон жил в Норе на каникулах, но после седьмого курса вернулся в замок на доучивание — война отняла у всех год, и Министерство решило дать шанс тем, кто хотел закончить образование нормально. Кон хотел. Потому что не знал, чего хочет на самом деле, а школа была привычной клеткой. С Гарри Поттером они сдружились странно. Это не была дружба «с первого взгляда» и даже не «с первого подвига». Гарри просто подошёл к нему однажды вечером в гостиной, когда Кон сидел у камина и смотрел в огонь пустыми глазами. — Ты чего такой хмурый? — А ты как думаешь? Гарри сел рядом. Помолчал. Потом сказал: — Я знаю, каково это — когда семья не семья. Мои родственники меня ненавидели. Потом я нашёл крёстного. И потерял. Кон повернул голову. Посмотрел на Поттера — не как на Мальчика-Который-Выжил, а как на человека. У Гарри были зелёные глаза, как у Лили Эванс, и тёмные круги под ними — от бессонницы, от кошмаров, от всего того дерьма, которое они все пережили. — Твоя история дерьмовая, — сказал Гарри. — Но ты не один. — Ты правда так думаешь? — Правда. У тебя есть Уизли. У тебя есть я. А эти... — он кивнул куда-то вниз, в сторону подземелий, — пусть катятся. Кон усмехнулся — впервые за долгое время. — Поттер, ты даже не представляешь, как это звучит из твоих уст. — Представляю. Я сам через это прошёл. С этого всё и началось. Они сидели у камина ночами и молчали. Иногда говорили — о войне, о смерти, о Сириусе и Беллатрисе, о том, как странно, что они оба потеряли родителей и оба нашли приют у чужих людей. Гарри не лез в душу, не пытался «понять и простить». Он просто был рядом. И этого хватало. Выпускной бал назначили на июнь. Хогвартс сиял, как новогодняя ёлка. Большой зал утопал в тысячах свечей, зачарованный потолок показывал звёздное небо, девушки в бальных платьях порхали мотыльками, юноши в мантиях топтались у стен с бокалами шампанского. Кон пришёл в простой чёрной мантии, без единого украшения, если не считать кольца на пальце — малфоевского перстня, который он теперь носил открыто, как вызов. Как плевок в лицо тем, кто хотел бы, чтобы он исчез. Рядом Гарри в мантии с гербом Гриффиндора, чуть поодаль Рон с Гермионой. Гермиона в голубом платье, красивая, собранная, что-то горячо шептала Рону — видимо, в сотый раз объясняла, что на бал надо приходить вовремя, а не за пять минут до начала. — Грейнджер его строит, — хмыкнул Гарри. — Уизли это полезно, — отозвался Кон. И тут двери распахнулись. Малфои. Люциус в белоснежной мантии, расшитой серебром, с тростью и надменным лицом человека, которого публичное унижение ничему не научило. Драко в дорогущем костюме, с идеальной причёской и затравленным взглядом, который он пытался спрятать за маской скуки. И Нарцисса. Кон посмотрел на неё впервые так пристально. Высокая, бледная, с белыми волосами, убранными в высокую причёску, в серебристом платье, которое струилось при каждом шаге. Она была красива — той холодной, опасной красотой, которая заставляет людей оборачиваться. Но Кон видел другое. Она была пуста. В её глазах не было жизни. Только лёд и какая-то странная, застывшая боль. Женщина, чей мир рухнул. Чей муж предал её с собственной сестрой. Которая осталась в этом браке, потому что у неё не было выбора. Потому что Блэки не уходят. Потому что Драко. Нарцисса смотрела прямо перед собой, ни на кого не глядя. Пока её взгляд не упал на Гермиону. И тут Кон увидел, как лёд треснул. Это длилось секунду. Миг. Вспышка. Но он, привыкший читать эмоции на лицах тех, кто их прячет (сам был таким), уловил всё. Удивление. Интерес. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Что-то тёплое, живое, отчаянное. Нарцисса Малфой смотрела на Гермиону Грейнджер так, как утопающий смотрит на соломинку. Люциус тем временем уже шёл к нему. Зал затих. Все знали историю. Все читали «Пророк». Все ждали нового скандала. — Константин, — громко сказал Люциус, останавливаясь в трёх шагах. — Я признаю свои ошибки. Я не был тебе отцом. Но я хочу это исправить. Он протянул руку. На ладони лежали два золотых ключа на тонкой цепочке. — Это особняк в Уилтшире. Он ваш с Драко. На двоих. Я хочу, чтобы у вас был общий дом. Чтобы вы стали братьями. Кон смотрел на ключи. Потом на Драко — тот стоял каменный, но в глазах плескалась буря. Обида, ревность, надежда. Он тоже хотел быть с родным братом. Он тоже хотел, чтобы этот кошмар закончился. Потом на Нарциссу. Она не смотрела на них. Она смотрела на Гермиону. А Гермиона, почувствовав взгляд, подняла голову. Их глаза встретились. И в этот момент в зале словно что-то изменилось — напряжение стало другим, не скандальным, а каким-то... интимным. Личным. Рон что-то говорил Гермионе, дёргал за руку. Она не отвечала. Смотрела на леди Малфой, и щёки её медленно розовели. Кон перевёл взгляд на Люциуса. На эти ключи — жалкую попытку купить то, что нельзя купить. Он унаследовал от матери не только холод. От Беллатрисы в нём была эта черта — умение стоять до конца, не прогибаться, даже когда внутри всё горит. От неё же — способность резать правдой, не думая о последствиях. Он взял ключи. Люциус выдохнул. В зале пронёсся шёпот. — Спасибо, сын... — Я не твой сын, — оборвал Кон. Голос его звучал ледяной, малфоевской интонацией — точь-в-точь как у отца, только жёстче. Холоднее. Безнадёжнее. — И ему я не брат. Он кивнул на Драко. Тот дёрнулся, как от пощёчины. — Но особняк возьму. Как компенсацию за восемнадцать лет говна. Спасибо, папаша. Хорошо иметь дело с такими щедрыми людьми. Он развернулся. — Кон, — Гарри шагнул за ним. Кон остановился у дверей. Обернулся. Взгляд скользнул по залу. Люциус с ключами в опущенной руке, растерянный, уничтоженный. Драко, сжимающий кулаки, с глазами, полными слёз, которые он никогда не покажет. Нарцисса — всё ещё смотрящая на Гермиону. И Гермиона, наконец оторвавшая взгляд от леди Малфой и теперь смотревшая на него — с сочувствием, с болью, с пониманием. — Поттер, — усмехнулся Кон устало, по-человечески, сбрасывая ледяную маску только для него. — Ты единственный нормальный здесь. Пошли отсюда. И они ушли. Дверь захлопнулась. В зале повисла тишина. А Нарцисса всё смотрела на Гермиону. И Гермиона смотрела на неё. И между ними, через весь этот дурацкий зал, через всю эту дурацкую войну, через все эти дурацкие предрассудки, протянулась нить — тонкая, хрупкая, но живая. *** Особняк в Уилтшире оказался чудовищем. Кон стоял посреди огромной гостиной с мраморными колоннами, позолоченными канделябрами и портретами старых Малфоев, которые пялились на него с таким презрением, будто он был грязью на их паркете. В камине трещал огонь, но тепло не чувствовалось — слишком высокие потолки, слишком холодный камень, слишком много пустоты. Три недели он жил здесь один. Три недели бессонных ночей, когда каждый шорох заставлял хвататься за палочку. Три недели тишины, которая была громче любого крика. Три недели, чтобы понять: деньги и особняк не заполняют дыру в груди. — Красиво, но тоскливо, — сказал он пустоте. Пустота не ответила. На четвёртой неделе он не выдержал. Гарри Поттер снимал квартирку в Лондоне — маленькую, тесную, с облупившейся краской на подоконнике и вечным запахом кофе. Кон аппарировал к порогу в десять вечера и просто стоял, глядя на дверь. Она открылась через минуту. — Кон? — Гарри моргал заспанно, в растянутой футболке и тренировочных штанах. — Ты чего? Кон смотрел на него. На этого человека, который единственный не пытался его купить, не жалел, не лез в душу. Который просто был рядом, когда нужно было молчать. — Переезжай ко мне, — сказал Кон. Гарри замер. — Что? — Там комнат до хрена. Я с ума схожу в одиночестве. — Кон говорил ровно, холодно, как всегда, но где-то в глубине серых глаз плескалось что-то очень похожее на страх. — Пожалуйста. Последнее слово далось с трудом. Малфои не просят. Блэки не просят. Кон просил. Гарри смотрел на него долго. Потом усмехнулся. — Ладно. Только предупреждаю: я готовить не умею, убираться тоже, и по ночам иногда ору. — Я тоже, — сказал Кон. — Будем друг друга пугать. На том и порешили. Три месяца спустя: Они въехали в особняк вдвоём, и дом ожил. Гарри занял комнату в восточном крыле — самую светлую, с окнами в сад, который давно зарос, но теперь Кон по ночам видел, как Гарри стоит у окна и смотрит на звёзды. Кон занял комнату рядом. Просто на всякий случай. Сначала было странно. Портреты ворчали, когда Гарри проходил мимо. Домовики (двое, которых Люциус оставил для обслуживания) шарахались от «мальчика-который-выжил» как от огня. Гарри послал их всех, сварил себе кофе на кухне сам и заявил, что если они не перестанут трястись, он наймёт магловскую уборщицу. Домовики обиделись, но прониклись. А потом началась жизнь. Кон просыпался от запаха кофе — Гарри вставал рано, привык за годы войны. Гарри засыпал под звуки телевизора (Кон притащил магловский ящик и назвал это «исследованием культуры»). Они ругались из-за того, кто сегодня моет посуду. Гарри проигрывал, потому что Кон умел смотреть так, что хотелось провалиться сквозь землю. Кон проигрывал, когда Гарри говорил «ну пожалуйста» и улыбался. Это было... по-человечески. По ночам, когда кошмары приходили к обоим, они научились находить друг друга в темноте. Без слов. Без объяснений. Просто садились рядом на кухне, пили чай и молчали. Иногда Гарри клал голову на плечо Кону. Иногда Кон касался пальцами его запястья — там, где бился пульс, живой, тёплый, настоящий. Они не говорили об этом. Но особняк видел всё. Портреты перестали ворчать и начали обмениваться многозначительными взглядами. Особенно старалась картина прапрабабки Малфой, которая при жизни была известной сплетницей. — Мальчики, — вздыхала она, когда Кон проходил мимо. — Такие хорошие мальчики. Такие... близкие мальчики. Кон посылал её к Мерлину. Гарри краснел и отворачивался. Но ничего не менялось. Ужин, который всё изменил: Это случилось в ноябре. За окнами особняка выл ветер, в камине трещал огонь, и Кон как раз разливал по бокалам вино, когда портретная галерея ожила тревожным шёпотом. — Гости, — объявил домовик Пиппи, возникая из тени. — Молодой мастер Малфой прибыл. Кон замер с бутылкой в руке. Гарри поперхнулся кофе. — Драко? — переспросил Кон. — Так точно, молодой мастер Константин. — Пиппи нервно переминался с ноги на ногу. — Прикажете впустить? Кон посмотрел на Гарри. Гарри пожал плечами: «Твой дом». — Впусти. Драко влетел в гостиную как ураган — раскрасневшийся с мороза, в дорогом пальто, с растрёпанными волосами и таким выражением лица, будто за ним гнались дементоры. — Вы не поверите! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Здравствуй, Драко, — ледяным тоном сказал Кон. — Проходи, раздевайся, садись. Чай? Вино? Драко отмахнулся, скинул пальто прямо на пол (Пиппи возмущённо пискнул) и рухнул в кресло. — Сядьте оба. Это важно. Гарри и Кон переглянулись. Сели. — Ну? — поторопил Кон. Драко сделал глубокий вдох, выдохнул и выпалил на одном дыхании: —Моя мать встречается с Грейнджер. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно, как трещат дрова в камине и как где-то вдалеке ухает сова. Гарри, который как раз отхлебнул вино, поперхнулся. Вино пошло носом, он закашлялся, замахал руками, багровея на глазах. Кон машинально хлопнул его по спине, но сам смотрел на Драко так, будто у того выросла вторая голова. — Что? — выдохнул Гарри, прокашлявшись. — Гермиона? С твоей матерью? — С Нарциссой Малфой? — уточнил Кон на всякий случай. — С леди Малфой, матерью Драко Малфоя, которая была замужем за Люциусом Малфоем и является чистокровной из рода Блэк? — Гарри всё ещё не верил. — Эта Нарцисса? И Гермиона? Наша Гермиона? Которая терпеть не может чистокровных ублюдков? — Она больше не терпит, — мрачно сказал Драко. — Она их... ну... любит. Одного конкретного. Кон присвистнул. — Это бред, — твёрдо заявил Гарри. — Гермиона с Роном. Они вместе. Она не могла... — Могла, — перебил Драко. — Они расстались два месяца назад. Рон не выдержал, что она больше времени проводит в библиотеке, чем с ним. А она проводила время не в библиотеке. Она проводила время с моей матерью. Гарри открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Откуда ты знаешь? Драко достал из кармана мантии смятый номер «Придиры» и швырнул на стол. На первой странице красовалась фотография: Нарцисса и Гермиона в кафе «Мадам Паддифут». Сидят близко, почти касаясь друг друга. Гермиона что-то говорит, улыбается. Нарцисса смотрит на неё с таким выражением, какого Гарри никогда не видел на лице леди Малфой — мягким, тёплым, почти счастливым. И их руки... их руки соприкасаются на столе. Заголовок гласил: «ЛЮБОВЬ ПОСЛЕ ВОЙНЫ: ГРЕЙНДЖЕР И ЛЕДИ МАЛФОЙ?» — Охренеть, — выдохнул Гарри. — Вот именно, — Драко откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — И это ещё не всё. Их засняли в парке. На прошлой неделе. Они целовались. Гарри подавился снова. На этот раз воздухом. Кон, который всё это время молчал и наблюдал, вдруг усмехнулся — той самой малфоевской усмешкой, от которой у людей подкашивались колени. — Ну надо же. Маленькая гриффиндорская принцесса и снежная королева. Кто бы мог подумать. — Ты не понимаешь! — Драко вскочил. — Моя мать! С Грейнджер! С девчонкой, которая была лучшей подругой твоего Поттера! Которая дралась с нами в школе! Которая... — Которая сделала её счастливой? — тихо спросил Кон. Драко замер. — Ты видел её в последнее время? — продолжил Кон. — Твою мать. Она улыбалась? Смеялась? Жила? Драко молчал. Его лицо дёргалось. — Вот именно, — сказал Кон. — А теперь, судя по этой фотографии, она ожила. Так чего ты бесишься? — Я не бешусь! — взорвался Драко. — Я... я просто... она могла бы выбрать кого-то... ну не Грейнджер же! — А кого? — Гарри наконец обрёл дар речи. — Какого-нибудь чистокровного хлыща, который будет смотреть на неё как на мебель? Твоя мать заслужила счастье, Драко. И если она нашла его с Гермионой... — он запнулся. — Мерлин, я сказал «Гермиона и счастье» в одном предложении с Малфоями. Мой мозг сейчас взорвётся. Кон хмыкнул и налил ему ещё вина. — Пей. Пригодится. Драко метался по гостиной, как тигр в клетке. — Вы не понимаете! Все будут говорить! Сплетни, газеты, эти уроды из «Пророка»! Мою мать будут поливать грязью! Она леди Малфой! Она... — Она женщина, которой муж изменял с её собственной сестрой, — перебил Кон. Голос его стал жёстким, как лёд. — Которая восемнадцать лет жила во лжи. Которая заслужила хоть каплю счастья после всего этого дерьма. И если это счастье выглядит как Гермиона Грейнджер — ну что ж. Значит, ей повезло больше, чем нам с тобой. Драко остановился. Посмотрел на брата. Впервые они смотрели друг на друга не как враги, не как чужие, а как люди, которые понимают, что такое боль. — Ты правда так думаешь? — тихо спросил Драко. — Правда, — Кон кивнул. — Садись уже. Есть будешь? Драко выдохнул, расслабил плечи и вдруг рухнул обратно в кресло. Кивнул. Кон налил и ему вина. Они сидели втроём у камина — два блондина и один брюнет, и это было до того странно, что Гарри даже засмеялся. — Мы похожи на дурацкую комедию положений, — сказал он. — Блудный брат, его лучший друг и их общая травма. — Ты единственный здесь без травмы, — заметил Драко. — О, у меня травм хватает, — Гарри усмехнулся. — Просто я их заедаю. Он потянулся за закуской и вдруг замер. Драко смотрел на них. На Кона и Гарри. Очень внимательно. Очень пристально. — Что? — насторожился Кон. Драко переводил взгляд с одного на другого. На то, как Гарри сидит — чуть ближе, чем нужно. На то, как Кон смотрит на Гарри — чуть дольше, чем положено. На то, как они оба напряглись, когда он начал смотреть. — Как давно? — спросил Драко. — Что — «как давно»? — Гарри нахмурился. — Как давно вы вместе? Тишина. Гарри замер с куском сыра в руке. Кон побелел так, что стал похож на мраморную статую предка с портрета. — Мы не... — начал Гарри. — Я же не слепой, — перебил Драко. В его голосе не было злости. Только странная, усталая усмешка. — Я видел, как вы смотрели друг на друга весь вечер. Как ты, — он ткнул пальцем в Гарри, — положил руку на спинку его стула. Как ты, — теперь в Кона, — смотрел на него, когда думал, что никто не видит. Кон молчал. Гарри молчал. Драко вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Я идиот, что не заметил раньше. Вы же живёте вместе. В одном доме. И не убили друг друга за три месяца. Для Малфоя и Поттера это уже диагноз. — Мы не... — снова попытался Гарри. — Поттер, — Драко посмотрел на него с какой-то странной смесью усталости и понимания. — Я знаю, как выглядят люди, которые друг другу небезразличны. Моя мать сейчас именно так и выглядит. С Грейнджер. А вы двое выглядите точно так же. Только тупее. Кон вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло, но искренне. Гарри уставился на него в изумлении. — Он прав, — сказал Кон. — Мы тупые. — Я не... — Гарри покраснел до корней волос. — Мы просто... ну... друзья... — Поттер, — Кон повернулся к нему, и в серых глазах больше не было льда. Только тепло, которое он так долго прятал. — Ты переехал ко мне через неделю после того, как я попросил. Ты сидишь со мной ночами, когда мне страшно. Ты варишь мне кофе по утрам. Ты единственный человек, рядом с которым я могу дышать. — Он помолчал. — Если это дружба, то я ничего не понимаю в жизни. Гарри смотрел на него. Зелёные глаза встретились с серыми. Искра пробежала между ними такая, что Драко даже зажмурился. — Охренеть, — выдохнул он. — Моя мать встречается с гриффиндоркой, мой брат — с Поттером. Семейка у меня будет та ещё. — Заткнись, — сказали Гарри и Кон одновременно. И посмотрели друг на друга. И улыбнулись. Впервые за долгое время — оба. Драко ушёл через час, оставив их вдвоём. Они стояли в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом Гарри повернулся к Кону. — Значит, мы... — Значит, мы, — подтвердил Кон. — И что теперь? Кон шагнул ближе. Очень близко. Так, что Гарри видел каждую крапинку в его серых глазах. — Теперь, Поттер, — тихо сказал он, — я наконец-то сделаю то, что хотел сделать последние три месяца. И поцеловал его. Портрет прапрабабки Малфой в коридоре одобрительно хмыкнул и сделал вид, что смотрит в другую сторону. Продолжение следует...