Наследник

Часть первая: Ночной гость Константин все же оплакивал свою мать только ночью. Когда особняк затихал, когда тяжёлые бархатные шторы скрывали луну, когда портреты притворялись спящими — тогда Константин позволял себе быть слабым. Он лежал на спине, глядя в тёмный потолок с лепниной, и думал о ней. О Беллатрисе. Женщина, которая подарила ему жизнь и отдала его, как ненужную вещь. Безумная убийца, чьи руки были по локоть в крови. Мать, чьё письмо он перечитал сотню раз и всё ещё носил во внутреннем кармане мантии — ближе к сердцу, хотя сам не понимал зачем. «Ты не брошен. Ты желанен». Слова, которые ничего не значили. Которые жгли бумагу и душу, потому что были ложью. Если бы он был желанным, его бы не оставили на пороге приюта, как котёнка. Кон поворачивался на бок, прижимался лицом к плечу спящего рядом человека и позволял слезам течь. Беззвучно. Без всхлипов. Только влага на щеках, только пустота в груди, только тишина. Гарри никогда не просыпался. Или делал вид, что не просыпается. Кон не знал. Но каждое утро его подушка была сухой, а чашка кофе — горячей, и зелёные глаза смотрели на него так, будто ничего не замечали. Это было лучшее, что Гарри мог для него сделать. Константин был красивым. Настолько, что люди оборачивались. Высокий, с широкими плечами и узкими бёдрами — порода Малфоев чувствовалась в каждом движении. Светлые волосы, которые вечно падали на глаза, и он откидывал их резким движением головы, точно норовистый жеребец. Серые глаза — не холодные, как у Люциуса, а глубокие, с тёмными крапинками, в которых пряталась вся боль, которую он никогда не показывал. Аристократичные черты лица достались от отца: точеный нос, чёткая линия скул, губы, которые редко улыбались. Но было в нём и что-то другое — жёсткость, которую не сломать. Та самая непробиваемость Беллатрисы, её умение стоять до конца, даже когда весь мир против. Гарри любил смотреть на него. Когда Кон читал у камина, и свет играл на его лице. Когда он злился и его ноздри раздувались, а глаза сужались. Когда он улыбался — редко, только для Гарри, и тогда казалось, что в комнате становится светлее. — Пялиться невежливо, — сказал Кон однажды вечером, не отрываясь от книги. — А я невежливый. Кон поднял голову. В серых глазах плясали искры — там, где раньше была только пустота. — Иди сюда. Гарри перебрался на его сторону дивана, прижался плечом к плечу. Так они могли сидеть часами — молча, касаясь друг друга, греясь друг о друга. Никто из них не говорил о чувствах. Это было не нужно. Они не планировали этого. Это просто случилось — через две недели после того, как Драко раскусил их и ушёл, хлопнув дверью, но потом вернулся с бутылкой вина и словами «ладно, чёрт с вами, вы оба ненормальные». В тот вечер Гарри сидел на диване в гостиной, читал отчёт для аврората и грыз яблоко. Кон вошёл бесшумно — привычка из приюта, где тишина спасала от побоев — и остановился за спинкой дивана, глядя на него. На тёмные вечно взлохмаченные волосы. На шрам в виде молнии — бледный на смуглой коже. На губы, которые он ловил взглядом уже недели. — Опять пялишься? — не оборачиваясь, спросил Гарри. — А ты опять читаешь вслух? Бормочешь под нос, как старик. Гарри усмехнулся, отложил бумаги и повернулся. Зелёные глаза встретились с серыми. — Иди сюда, — сказал он тихо. Кон обошёл диван и сел рядом. Ближе, чем нужно. Так близко, что чувствовал тепло его тела через ткань. — Ты дрожишь, — заметил Гарри. — Нет. — Да. — Гарри взял его руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. Медленно. Нежно. Глядя в глаза. — Волнуешься? Кон хотел огрызнуться, съязвить, спрятаться за привычной маской. Не смог. Перед Гарри его броня таяла, как лёд на весеннем солнце. — Ты тоже, — тихо сказал он. — Я всегда волнуюсь, когда рядом с тобой. — Почему? Гарри улыбнулся — криво, по-поттеровски, с ямочкой на щеке. — Потому что ты слишком красивый для меня. — Это ты слишком... — Кон запнулся, подбирая слово. — Слишком тёплый. Слишком настоящий. Слишком мой. Гарри выдохнул так, будто боялся услышать что-то другое. Потянулся и поцеловал его. Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. В нём не было спешки, не было страха, что кто-то войдёт. В нём было обещание. — Я никогда... — начал Гарри, оторвавшись. — С парнем. Никогда. — Я знаю. — А ты? Кон покачал головой. — Тоже нет. В приюте я был еще мелким. В Норе — стыдно даже думать. В школе... ну, ты видел девчонок. А парни... — он провёл пальцем по щеке Гарри, очертил линию челюсти. — Только ты. Всегда только ты. Гарри закрыл глаза, прижимаясь щекой к его ладони. — Я так боялся, что ты не... — Не? — Не захочешь меня. Что я тебе просто друг. Что тебе нравятся девушки. Что... — Поттер. — Кон взял его лицо в ладони. — Заткнись. И поцеловал снова. Наверх они поднимались, не разжимая рук. Спальня Кона (теперь уже их спальня) была большой, с камином и кроватью под балдахином. Кон зажёг свечи палочкой — свет получился мягким, интимным. Гарри стоял посреди комнаты и вдруг застеснялся. Прикрылся рукой, отвёл взгляд. — Эй, — Кон подошёл сзади, обнял, прижался грудью к спине. — Это я. — Я знаю. — Тот самый гад, который дразнил тебя в школе. — И который теперь живёт со мной. — И который любит тебя. — Кон поцеловал его в затылок. — Помнишь об этом. Гарри выдохнул, расслабляясь в его руках. — Я помню. Они целовались, стоя посреди комнаты, не торопясь. Кон медленно стягивал с него футболку, целуя каждую открывшуюся часть тела: плечо, ключицу, ложбинку на груди. Гарри запрокидывал голову, позволяя делать с собой всё, что угодно. — Ложись, — прошептал Кон. Гарри лёг на кровать. Смотрел, как Кон раздевается — медленно, будто дразня. Свет свечей играл на бледной коже, на прорисованных мышцах, на узких бёдрах. — Ты правда слишком красивый, — выдохнул Гарри. Кон усмехнулся, ложась рядом, прижимаясь всем телом. — А ты — мой. Это главное. Они целовались снова — долго, сладко, изучая друг друга. Руки Кона гладили спину Гарри, спускались ниже, сжимали ягодицы. Гарри отвечал тем же, царапал ногтями, кусал губы. — Я хочу тебя, — выдохнул Гарри. — Весь. — Я твой. — Кон потянулся к тумбочке, достал тюбик. — Но сначала... нам нужно кое-что обсудить. — М? — Кто сверху? Гарри замер. Потом моргнул и вдруг расхохотался. — Ты серьёзно? Сейчас? — А когда? — Кон улыбнулся, любуясь его смехом. — Мы оба не знаем, что делаем. Давай договоримся сразу. Гарри задумался, кусая губу. Вид у него был до того непривычный — растрёпанный, с расширенными зрачками, с улыбкой, от которой у Кона подкашивались колени, — что Кон не выдержал и чмокнул его в нос. — Ну? — Я никогда не был... ну... снизу. — Гарри смутился. — Но и сверху, наверное, тоже сложно. Я не знаю, как. — Я тоже не знаю. — Кон провёл пальцем по его груди. — Но я хочу быть с тобой. В любом виде. Гарри посмотрел на него долгим взглядом. — Ты правда хочешь? — Больше всего на свете. — Тогда... веди. — Гарри легонько толкнул его в плечо. — Ты старше. — На полгода. — Всё равно. — Гарри улыбнулся. — Но если что не так — я сверху в следующий раз. — Договорились. Кон наклонился и поцеловал его — глубоко, со всей нежностью, на которую был способен. А его рука скользнула ниже, поглаживая внутреннюю поверхность бедра. Гарри вздрогнул, но не отстранился. — Расслабься, — шепнул Кон. — Я буду аккуратно. Он открыл тюбик, выдавил смазку на пальцы. Встретился взглядом с Гарри. Тот кивнул. Первое прикосновение заставило Гарри зашипеть и вцепиться в плечи Кона. — Тихо, тихо, — Кон замер, давая привыкнуть. — Дыши. Просто дыши. Гарри выдохнул, прикрыв глаза. Кон целовал его грудь, шею, соски, отвлекая от непривычных ощущений. Палец продвинулся чуть глубже. — Мерлин... — выдохнул Гарри. — Странно. — Пройдёт. Кон двигался медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждой гримасе. Когда добавил второй палец, Гарри уже не шипел, только дышал чаще и покусывал губы. — Хорошо? — спросил Кон. — Да... не больно. Странно, но... приятно. — Сейчас будет ещё приятнее. Кон нашел внутри точку, от которой Гарри выгнулся дугой и выдохнул что-то нечленораздельное. — Вот тут? — Да... Мерлин, Кон... да... не останавливайся... Кон улыбнулся — довольно, но нежно — и продолжил. Он гладил это место снова и снова, пока Гарри не начал умолять. — Пожалуйста... я готов... давай уже... — Уверен? — Если ты ещё раз спросишь, я сам на тебя залезу! — выпалил Гарри. Они оба рассмеялись. Напряжение окончательно ушло. Кон убрал пальцы, смазал себя и навис над Гарри, раздвигая его ягодицы. — Смотри на меня, — попросил он. Гарри посмотрел. Зелёные глаза встретились с серыми. — Я люблю тебя, Гарри, — сказал Кон. Это имя он редко произносил вслух. — Чтобы ты знал. — Я знаю. — Гарри улыбнулся. — Я тоже тебя люблю, Кон. Иди сюда. Кон начал входить — медленно, до скрежета зубов сдерживая себя, чтобы не сделать больно. Гарри закусил губу, но взгляда не отводил. Было тесно, горячо, почти невозможно, но они справлялись — дыханием, поцелуями, руками, которые не переставали гладить друг друга. Когда Кон вошёл полностью, они замерли. — Ты как? — хрипло спросил Кон. — Цел. — Гарри выдохнул и даже улыбнулся сквозь непривычные ощущения. — Двигайся. Я не стеклянный. Кон двинулся. Сначала рвано, неумело — но с каждым толчком всё увереннее. Гарри отвечал ему — подавался навстречу, гладил его спину, шептал что-то поощрительное. В комнате было слышно только их дыхание, шелест простыней и треск камина. — Гарри... — выдохнул Кон, когда тот в очередной раз сжался вокруг него. — Ты такой... я не могу... — Можешь, — прошептал Гарри, целуя его влажный висок. — Всё можешь. Ты со мной всё можешь. Кон застонал, ускоряя темп. Гарри уже не сдерживал криков — стонал в голос, выгибался, царапал спину, звал по имени. — Кон... Кон... ещё... да... — Мой, — шептал Кон в перерывах между поцелуями. — Самый красивый. Самый любимый. Мой Гарри. — Твой, — выдыхал Гарри. — Только твой. Они двигались в едином ритме, всё быстрее, всё отчаяннее, пока мир не сузился до точки соприкосновения их тел. А когда точка эта взорвалась миллионом искр, они замерли, прижавшись друг к другу, и долго не могли отдышаться. Кон вышел осторожно из сфинктера, лёг рядом, притянул Гарри к себе. — Я не знал, что так бывает, — прошептал Гарри, уткнувшись носом ему в шею. — Как? — Хорошо. Очень хорошо. Даже несмотря на неловкость. Кон поцеловал его в макушку. — Я тоже не знал. Они лежали молча. Слушали, как бьются сердца — сначала быстро, потом всё спокойнее. Смотрели на огонь в камине. — Кон? — М? — Это был мой первый раз. Во всех смыслах. Кон кивнул, хотя Гарри не видел. — Мой тоже. — Я рад, что это был ты. Кон улыбнулся в тёмные волосы. Улыбнулся той улыбкой, которую никто никогда не видел — потому что она была только для Гарри. — Я тоже, Поттер. Я тоже. Они уснули под утро, сплетясь телами так тесно, что невозможно было понять, где кончается один и начинается другой. Портрет прапрабабки Малфой в коридоре одобрительно хмыкнул и деликатно отвернулся к стене. Часть вторая: Та, которая ждала Квартира Гермионы Грейнджер была маленькой, тесной и до неприличия магловской. Нарцисса Малфой стояла посреди гостиной, заваленной книгами, и пыталась понять, как она здесь оказалась. В прямом смысле — как её ноги, в туфлях на каблуках, занесли её в эту берлогу, пропахшую кофе и пергаментом. — Чай? — спросила Гермиона, теребя край свитера. — Я не за чаем, — ответила Нарцисса. Гермиона замерла. Их взгляды встретились. Два месяца. Два месяца украдкой встреч в кафе, случайных пересечений в Косом переулке, взглядов, которые задерживались на секунду дольше положенного. Тот поцелуй в парке, который попал в «Придиру». И после него — уже не было пути назад. — Цисси... — выдохнула Гермиона. Имя давалось с трудом. Слишком интимное. Слишком... их. — Иди сюда, — тихо сказала Нарцисса. Гермиона подошла. Остановилась в шаге. Нарцисса сама сократила расстояние. Подняла руку, коснулась щеки — осторожно, будто та была из тончайшего фарфора. Провела пальцем по скуле, по линии челюсти, остановилась на подбородке. — Ты дрожишь, — прошептала она. — Я волнуюсь. — Я тоже. Это признание удивило Гермиону больше всего. Нарцисса Малфой — ледяная королева, женщина, прошедшая войну, предательство мужа, смерть сестры, — волновалась. Перед ней. Гермиона потянулась и поцеловала её сама. Это было не похоже на тот поцелуй в парке — торопливый, испуганный, на публику. Это было медленно. Томительно. Изучающе. Нарцисса отвечала, поглаживая её затылок, притягивая ближе, пока их тела не соприкоснулись. Гермиона выдохнула ей в губы что-то неразборчивое и прильнула сильнее. — Цисси... — выдохнула она, оторвавшись. — Я должна тебе кое-что сказать. — М? — У меня... — Гермиона замялась, краснея. — У меня никогда никого не было. Совсем. Нарцисса отстранилась, всматриваясь в её лицо. — Ты хочешь сказать... — Я девственница. — Гермиона выпалила это и зажмурилась, будто ждала удара. — Я не говорила раньше, потому что... не знала, как. И боялась, что ты... — Тише. — Нарцисса прижала палец к её губам. — Посмотри на меня. Гермиона открыла глаза. В синих глазах Нарциссы не было каких-то осуждающих эмоций. Только удивление. И благоговение. — Ты ждала всю жизнь, — тихо сказала она. — Ждала, сама не зная чего. И отдашь свой первый раз мне? — Если ты захочешь. — Хочу ли я? — Нарцисса усмехнулась, но глаза её были серьёзны. — Гермиона, я хочу тебя так, что у меня руки трясутся. Но если ты не готова... — Я готова. — Гермиона взяла её ладони в свои. — Я никогда не была так готова, как сейчас. С тобой. Нарцисса выдохнула — долго, с облегчением. — Тогда пойдём. Только медленно. Очень медленно. Я не сделаю тебе больно. — Я знаю. Раздевала её Нарцисса долго. Трепетно. Как распаковывают самый ценный подарок в жизни. Сначала свитер — через голову, с поцелуями в шею каждый раз, когда ткань открывала новый участок кожи. Гермиона стояла, затаив дыхание, боясь пошевелиться. — Какая ты... — прошептала Нарцисса, глядя на неё. — Красивая. — Я толстая, — вырвалось у Гермионы. — У меня живот и... — Замолчи. — Нарцисса прижалась губами к её животу. — У тебя самый красивый живот, который я видела. Потому что он твой. Гермиона всхлипнула от нежности. — Цисси... — Молчи. Дай мне налюбоваться. Нарцисса стянула с неё джинсы, медленно, дюйм за дюймом, целуя каждый открывшийся участок: бёдра, колени, икры. Гермиона дрожала, хваталась за её плечи, зарывалась пальцами в белые волосы. — Я мне очень нравишься, — выдохнула она. — Так нравишься, что умереть можно. — Не смей. — Нарцисса подняла голову, глаза её блестели. — Ты нужна мне живой. Она поднялась, стянула с себя платье одним движением. Осталась в кружевном белье — белом, дорогом, идеально сидящем на ее фигуре. Гермиона смотрела заворожённо. На бледную кожу, на длинные ноги, на шрамы — война не пощадила и леди Малфой. — Ты богиня, — выдохнула она. — Я просто женщина. Которая очень хочет тебя. Нарцисса опустилась на колени перед диваном. Раздвинула ноги Гермионы, провела руками по внутренней поверхности бёдер. — Можно? — Да. Она стянула трусики медленно, глядя в глаза. Отбросила их в сторону. А потом её пальцы скользнули туда, где всё уже горело от нетерпения. Гермиона выдохнула, запрокидывая голову. — Ты такая мокрая, — прошептала Нарцисса. — Такая горячая. Ты хочешь меня? — Да... — выдохнула Гермиона. — Пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — Нарцисса улыбнулась, водя пальцами по самым чувствительным местам, но не входя. — Скажи словами. — Хочу тебя. Хочу, чтобы ты меня... ну... руками. И языком. И всем. — Гермиона горела от стыда и возбуждения одновременно. — Пожалуйста, Цисси. Нарцисса наклонилась и лизнула. Гермиона вскрикнула и вцепилась в её волосы. — Тише, тише, — выдохнула Нарцисса ей в бедро. — Мы только начали. Она ласкала языком долго, умело, находя каждую чувствительную точку. Пальцы массировали снаружи, дразнили у входа, но не входили. Гермиона стонала, выгибалась, шептала что-то бессвязное. — Цисси... пожалуйста... я не могу больше... — Что, милая? — Нарцисса подняла голову. Губы её блестели, глаза горели. — Чего ты хочешь? — Внутрь. Пальцы. Пожалуйста. — Хорошо. Первый палец вошёл легко — Гермиона была готова, текуча, открыта. Она застонала, закусывая костяшки. — Больно? — Нет... странно... но хорошо... Второй палец добавил ощущений. Гермиона дышала часто, пытаясь привыкнуть. — Расслабься, — шептала Нарцисса, целуя её внутреннюю сторону бедра. — Дыши. Я подожду. Через минуту боль ушла, осталось только горячее, тягучее желание. — Можешь двигаться, — выдохнула Гермиона. Нарцисса двинулась. Медленно, осторожно, нащупывая ритм. А когда нашла внутри точку, от которой Гермиона закричала, улыбнулась довольно. — Здесь? — Да... Мерлин... да... не останавливайся! Нарцисса ускорилась, добавляя давление языком снаружи. Гермиона металась по дивану, вскрикивала, сжимала её пальцы. — Я сейчас... — выдохнула она. — Я... Цисси! Оргазм накрыл волной — горячей, всепоглощающей. Гермиона кричала, выгибалась, и сквозь пелену чувствовала, как Нарцисса продолжает ласкать её, продлевая наслаждение. Потом всё стихло. Нарцисса поднялась, легла рядом, прижала к себе. — Это было... — выдохнула Гермиона. — Я не знала, что так бывает. — Бывает. — Нарцисса поцеловала её в висок. — С правильным человеком. Гермиона повернулась, прильнула всем телом. Провела рукой по груди Нарциссы, по животу, ниже. — Теперь ты. — Не обязательно... — Я хочу. — Гермиона посмотрела ей в глаза. — Я хочу тебя порадовать. Научи меня. Нарцисса улыбнулась. — Хорошо. Делай то же, что я делала тебе. И слушай мои подсказки. Гермиона поцеловала её — глубоко, со вкусом их общей близости. Руки её уже не дрожали, когда она стягивала с неё бельё. — Какая ты... — прошептала она, глядя на обнажённое тело. — Ты как статуя. Идеальная. — Нет, — Нарцисса покачала головой. — Я просто женщина. Которая любит тебя. Гермиона наклонилась и поцеловала её грудь. Сосок затвердел под языком мгновенно. Нарцисса выдохнула, запрокидывая голову. — Да... вот так... и другую тоже... Гермиона училась быстро. Целовала, лизала, покусывала — спускаясь всё ниже. Живот, бёдра, внутренняя сторона бедра. — Там... — выдохнула Нарцисса, направляя её руку. — Пальцами сначала. Медленно. Гермиона коснулась влажной плоти. Нарцисса была готова — горячая, текучая, открытая. — Внутрь? — Да. Одним. Гермиона ввела палец, глядя ей в глаза. Нарцисса закусила губу. — Хорошо? — Лучше. Добавь второй. Гермиона добавила. Нащупала ритм — Нарцисса сама двигалась на её пальцах, задавая темп. — Быстрее? — спросила Гермиона. — Да... и согни их чуть-чуть... вот так... ДА! Нарцисса кончила с тихим стоном, впиваясь ногтями в спину Гермионы. И долго не могла отдышаться. Они лежали в обнимку на узком диване, накрывшись пледом. Молчали. — Я люблю тебя, — прошептала Гермиона. — Я знаю, — ответила Нарцисса. — Я тоже тебя люблю. Больше жизни. — Цисси? — М? — Ты не пожалеешь? — О чём? — Обо мне. О нас. О том, что связалась с маглорождённой девчонкой, которая ничего не умеет. Нарцисса приподнялась на локте, посмотрела ей в глаза. — Слушай меня внимательно, Гермиона Грейнджер. Ты — самое лучшее, что случилось в моей жизни. Ты вернула мне желание жить. Ты согрела то, что я считала замёрзшим навсегда. И если ты ещё раз скажешь, что ты «ничего не умеешь», я обижусь. Гермиона улыбнулась сквозь слёзы. — Ты невозможная. — Знаю. — Я люблю тебя. — Я знаю. Они уснули под утро, сплетясь телами так тесно, что невозможно было понять, где кончается одна и начинается другая. Утром их разбудил стук в дверь. — Гермиона! — голос Драко Малфоя разносился по всей квартире. — Открывай, я знаю, что ты там! И мама с тобой, я чувствую! Нарцисса застонала, зарываясь лицом в подушку. — Я убью его. — Не смей, — засмеялась Гермиона. — Он наш. Она накинула халат и пошла открывать. Драко влетел в квартиру как ураган — раскрасневшийся, с растрёпанными волосами и письмом в руке. — Вы не поверите! — выпалил он. — Поттер и Кон сошлись! Я застал их в особняке! Они... Он замер, увидев мать, выходящую из спальни в простыне. — О, Салазар, — выдохнул он. — Вы тоже? Все сошли с ума? — Похоже на то, — усмехнулась Нарцисса, подходя к Гермионе и целуя её в плечо. — Завтрак будешь? Драко рухнул на стул, обхватив голову руками. — Я в психушке. Я официально в психушке. — Зато теперь у тебя две мамы, — заметила Гермиона, ставя чайник. — И брат с Поттером в придачу. — И все счастливы, — добавила Нарцисса. Драко поднял голову, посмотрел на них. — Вы правда счастливы? — Правда, — ответили они хором. И Драко вдруг улыбнулся. — Ладно. Чёрт с вами. Давайте завтракать. Солнце вставало над Лондоном, освещая маленькую квартиру, где собрались те, кого война разбросала, а жизнь свела снова. И в этом было что-то правильное. Что-то очень похожее на счастье. Глава 3.5. Та, что приходила ночью Флешбек: зима 1982 года Белла пришла под покровом ночи, когда даже луна спряталась за тучи. Беллатриса Лестрейндж стояла перед серым зданием приюта Святого Катберта и сжимала в кармане мантии маленький свёрток — детское одеяльце, которое успела связать тайком от всех. Пальцы дрожали. Впервые в жизни её руки дрожали не от жажды убийства, а от страха. Лорд думал, что она смирилась. Люциус думал, что она забыла. Но она не забыла. Она считала дни. Месяцы. Каждую ночь просыпалась от крика — ей снился сын, его серые глаза, его крошечные пальчики, обхватившие её палец. Сегодня она не выдержала. Аппарация вышла шумной — хлопок разорвал тишину, но приют стоял тёмный, все спали. Беллатриса скользнула к чёрному входу, как тень. Замок поддался простейшим чарам — маглы были так беспомощны. Внутри пахло капустой, хлоркой и чужими детьми. Она шла по коридору, считая двери. Третья слева. Люциус узнал у подкупленной сиделки. Дверь скрипнула. Комната была маленькой, на шесть кроваток. В каждой спал ребёнок — сопели, посапывали, кто-то всхлипнул во сне. Беллатриса зажала рот рукой, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Её сын — среди этих брошенных, ничьих. Она подошла к третьей кроватке. И замерла. Он спал на спине, раскинув ручки в стороны. Светлые волосики — уже заметные, густые — чуть вились на концах, отливая серебром в лунном свете. Её волосы. У Люциуса они были прямые, как струны, а у Константина вились мелким бесовским колечком. Мой, подумала она. Моя кровь. Личико было точной копией Люциуса — точеный носик, пухлые губы, даже бровки домиком. Но в этом крошечном лице уже угадывалось что-то своё. Что-то, от чего у Беллатрисы разрывалось сердце. Она опустилась на колени прямо на холодный пол. Протянула руку, коснулась щёчки — пальцы обожгло теплом. Ребёнок пошевелился, нахмурился во сне и вдруг улыбнулся. Просто так, без причины — как улыбаются младенцы ангелам. Беллатриса зажала рот обеими руками, чтобы не закричать. — Сыночек, — прошептала она сквозь слёзы, которые никогда не позволяла себе раньше. — Мой маленький... Она достала одеяльце — связанное неумело, с пропущенными петлями (она никогда не была мастерицей), но с любовью. Таким же белым, как его волосы. Положила рядом с подушкой. Потом наклонилась и поцеловала его в лобик. В носик. В щёчки. — Я вернусь, — шептала она, гладя его по головке. — Слышишь? Я обязательно вернусь за тобой. Когда этот кошмар кончится. Когда Лорд... когда всё закончится. Я заберу тебя, и мы будем вместе. Ты, я и... — она запнулась. Люциус? Нет. Люциус предал их обоих. — Просто ты и я. Ребёнок открыл глаза. Серые, как зимнее небо, как у его отца, но с тёплым золотистым отливом — её глаза. Они смотрели на неё без страха, без удивления. Просто смотрели, узнавая. — Мама здесь, — выдохнула Беллатриса. — Мама рядом. Малыш протянул ручку и ухватился за прядь её волос, выбившуюся из причёски. Дёрнул. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Сильный, — прошептала она. — Настоящий Блэк. Она сидела так час. Могла бы сидеть вечность. Но за окном начало светать, и где-то вдали залаяла собака. Пора. — Я люблю тебя, — сказала Беллатриса, вставая. — Помни это. Всегда. Даже если я не вернусь. Даже если ты никогда не узнаешь. Ты желанный. Ты нужный. Ты мой. Она разжала его пальчики, высвобождая волосы. Поцеловала кулачок. И ушла. В коридоре столкнулась с ночной сиделкой — пожилой женщиной, которая застыла с криком, застывшим в горле. Беллатриса лениво взмахнула палочкой: — Забудь. Сиделка моргнула и пошла дальше по своим делам, уже не помня, зачем выходила. Беллатриса выскользнула на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, осушил слёзы. Она обернулась на тёмное здание, нашла глазами третье окно слева. Там, за стеклом, спал её мальчик. Её Константин. — Я вернусь, — пообещала она ветру. Ветер не ответил. Она аппарировала за секунду до того, как первая слеза упала на землю. Она не вернулась. Через шестнадцать лет её убила Молли Уизли, женщина, которая вырастила её сына. И Константин, стоя над её телом, нашёл в её руке точно такой же перстень, как тот, что висел у него на шее — только с рубином вместо сапфира. Он никогда не узнал, что та зимняя ночь была. Что его мать сидела на холодном полу и целовала его пальчики. Что она связала ему одеяльце — кривое, нелепое, но сшитое с такой любовью, с какой не умела делать ничего. Одеяльце давно потерялось в приютских прачечных. Но память осталась. Где-то там, в глубине его серых глаз с золотистым отливом, жила та самая ночь, когда его любили по-настоящему. Даже если он сам об этом не знал.